Восемнадцать и восемь

Утром доктору стоит больших усилий делать вид, что ничего не произошло. Хотя, казалось бы, что такого из ряда вон выходящего случилось? По меркам этого ебанутого города удивительным является скорее то, что Маккой не принял «благодарности» (или что это было?) от беззащитного ребёнка. Сама благодарность подобного рода давно стала нормой. Но Чехову не то чтобы неловко в его присутствии, и совесть Маккоя быстро уползает обратно в свою нору. Они благополучно завтракают — из меню репликатора Павел выбирает медовые хлопья с молоком, а доктор делает себе салат из того, что нашлось в холодильнике. Проще говоря, сваливает яйца и кое-какие овощи в миску и заливает майонезом, не слишком заботясь о внешнем виде блюда. Вкусно — и ладушки. Это Джим вечно рисует картины кетчупом, а стряпню его есть невозможно. Поэтому в их доме за готовку отвечает ушастая гусеница, уж он-то умеет превращать козлиное дерьмо в пыльцу. У Кирка обычно колдуется в обратную сторону, только бутерброды выходят более-менее сносными. Маккой, правда, тоже не ахти какой повар — для этого ему и нужен репликатор. А, ну ещё из-за лени, конечно. Но эта адова машина в последнее время начала харкать тем же, что готовит Джим. Надо бы ремонтом заняться или в магазин сходить. Чехов притащил из библиотеки какой-то старый учебник по механике. Где откопал — не понятно, как отвечать на выражаемые жестами вопросы — тоже. Допустим, азы Маккой объяснит, а потом что? Хм, потом. Можно подумать, мальчик собирается оставаться надолго. Нет, не так: можно подумать, мальчику безопасно оставаться надолго. В идеале ему бы сегодня ночью свалить, но доктору жалко отпускать его. Как этот наивный барашек ещё не скопытился в своих странствиях? Не могли же ему сплошь попадаться «добрые люди», ну! Таких подонков, как Хан, в мире больше, чем разумных существ с зачатками совести. Каким образом Чехов до сих пор умудрялся их избегать? Конечно, не все они стремятся выебать милого мальчика, но что-то в этом роде — точно. За одеждой они сходили быстро. Подобрать Павлу комплект «верх-низ» оказалось очень легко, на его фигуру хорошо садилось всё. В итоге он выбрал жёлтую кофту с длинным рукавом и чёрные спортивные штаны, джинсы и пару рубашек. Кроме того, выяснилось, что Чехов не слишком любит, когда к нему притрагиваются. До сего момента это было не особо заметно, да и сейчас Маккой просто выдвинул предложение, но его надо как-нибудь проверить. Понаблюдать, потыкать пацана пальцем. Может, он даже заговорит. В общем, первая половина дня протекает вполне спокойно. А перед обедом в дом влетает вихрь с не в меру длинным языком и гиперактивным хуем. Джеймс Тиберий Кирк. Чехов ковыряется во внутренностях коммуникатора, сидя в кресле в гостиной (он хотел свернуться калачиком, но доктор начал читать ему лекцию о правильной осанке, и мальчик сел ровнее), Маккой рядом читает статью про сифилис, когда входная дверь громко хлопает. — Салют! — здоровается Джим во всё воронье горло, задерживаясь в прихожей, чтобы разуться. У себя он может в сапогах хоть мыться (правда, вряд ли бровастый демон ему позволяет), а в доме врача будь добр не топтать. — Есть кто живой? Чехов отрывается от деталек и вопросительно хмурится. Прояснить ситуацию Маккой не успевает, потому что Джим влетает в гостиную и начинает вещать: — Ты прикинь чё! Был у Хана (на чай забежал, честное слово), он пожаловался, что у него игрушку спиздили. Молодого совсем парня (странником пришёл), смешного такого, красивого. На него сначала налетели, как мухи на варенье, а потом как-то рассосались: бывало, за два дня всего один калека приползёт. И это вообще в притон, а не только к пацану! А сейчас пацан куда-то делся и дело опять наладилось. Чудеса. — Действительно. Фея спроса с магом предложения собачится, вот и всё. И никто никого не пиздил. Я дал денег, Хан взял. Мы договорились. Если бы они не договорились, Чехова уже забрали бы — прямо из душа. И самого Маккоя в придачу. И бегал бы Джим, как в жопу жаленый (хотя почему «как»?), друга бы своего из сексуального рабства вызволял. Но сначала поржал бы. — Так это ты, что ли? — Джим плюхается задницей на ковёр и прислоняется спиной к стене. — А я только пошутить хотел. Ну и как он? Доктор не смотрит на Чехова, но видит, как он отрывает восхищённый взгляд от Джима и с любопытством смотрит на него самого. — Солнце, если ты повернёшь голову немного влево, то сам всё увидишь. Не очень красиво говорить о человеке в третьем лице, когда он чуть не дышит тебе в макушку. Поздоровайся, что ли. Кирк подскакивает и показушно кланяется растерявшемуся Чехову, извиняется, представляется, протягивает руку для пожатия, но мальчик только поражённо смотрит в его глаза. Чувствуя такое внимание, Джим тушуется и садится обратно в свой угол возле кресла Павла. И молчит. И Маккой молчит. И Чехов молчит, что уже стало привычным. — Ты зачем пришёл-то? — наконец спрашивает доктор, перелистывая страницу статьи. — Поболтать о Хане? Так я и без тебя знаю, что он выродок. — Да я на площадь собирался к трём часам. Ты пойдёшь? Или мне опять бегать под помостом с ведёрком отрубленных пальцев? Маккой откладывает журнал и трёт переносицу. Опять площадь, сколько ж можно? В мире людей столько нет, сколько их померло на этой площади. Но для врача расчленёнка полезна — он иногда собирает материал для пересадок и прочего. Или просит Джима, так веселее. — Стоило бы сходить, а то твой ящер обидится. Он там будет, кстати? — Само собой, — фыркает Джим. — Это всё в его честь. — Чехов, посидишь пару часиков один? Павел мотает головой. — Со мной пойдёшь? — во-первых, доктор немного блять в ахуе, а во-вторых, ему не слишком хочется следить там за кудрявым затылком. — Кровь, трупы, толпа. Оно тебе надо? Мальчик задумчиво поджимает губы и кивает. — Ладно, пойдём. Только далеко от меня не отходи — сороки опять утащат. …Людей на площади тьма тьмущая, и из переулков постоянно прибывают ещё, стекаются со всего города, как маленькие говнотечки в сточную канаву. Абсолютно серьёзно — даже запах похож. Вроде живёт город не бедно, бездомных нет (разбежались, съедены или обретаются в притонах), улицы чистые, но, когда собираются толпы, вонять начинает до рези в глазах. Поэтому на подобные сборища Маккой предпочитает не ходить, а если и да, то с замотанным носом и ртом. Чехова он тоже обмотал, а вот Джим отбрыкался: — Да ничем там не пахнет, Боунс, ты или пиздишь, или параноик! Но от антипохмелина не отвертелся. Чехов взирал на них, сидя на пуфе в прихожей и обеими руками придерживая шарф на лице. Его откровенно забавляло, как два взрослых дядьки носятся друг за другом, перепрыгивая мебель и спотыкаясь о собственные ноги. Маккой уже не заставлял Джима замотать свой наглый ебальник, но этот ебальник был ещё и оплывший с похмелья, поэтому доктор пытался ввести ему волшебную сыворотку. Пытался максимально активно и в конце концов прижал Кирка к стене у лестницы на второй этаж. Пока гипо опустошался (медленно и аккуратно, щадя нежную блять кожу, а стоило бы въебать посильнее, чтобы игла вышла с другой стороны), Джим скашивал хитрый глаз то на Маккоя, то на Чехова и мерзенько хихикал в обои. Сейчас они стоят посреди чудовища со множеством щупалец — воющего, как стая шакалов, и смердящего, как целое кладбище разлагающихся трупов. Может, у Джима нюх отбило, надо проверить. Чехов вон тоже дышит через рот, несмотря на надушенный шарф. И бледнеет, хотя представление ещё даже не началось. Маккой тоже не слишком счастлив здесь находиться, но определённое благоволение со стороны нечистой силы с острыми ушами кое к чему обязывает. Зато Джим веселее всех весёлых. Бегает туда-сюда, здоровается со знакомыми (читай, с кем ебался, потому что знакомства он заводит только с теми, кто хоть чуть-чуть заводит его), высматривает «гостей» и докладывает Маккою новости каждые пару минут. Наконец он прибегает почти по головам и перекрикивает общий гул: — Ведут! Ведут! Доктор вздыхает и прижимает к себе Чехова, чтобы не потерялся и не грохнулся — в обморок или просто под давлением толпы. А в следующее мгновение люди, как по команде, подаются вперёд, желая рассмотреть и полапать гостей. Вообще название «гости» очень условно: отказаться от приглашения Маркуса нельзя, а хозяин он не гостеприимный. Александр Маркус — в прошлом талантливый врач, а ныне мэр, бургомистр, игемон, заведующий, если угодно, этой дырой. По факту балом правит зеленокровый сатана местного разлива, но Маркусу позволено вытирать ему жопу. Не в прямом смысле, разумеется, Спок гордый. И именно поэтому он никогда лично не организовывает эти вакханалии на площади, не гоняет наркош по подворотням, не судит убийц и насильников. Хотя убийц и насильников здесь никто не судит, сами такие же в большей или меньшей степени. И наркош не по домам или больницам развозят, а набивают в притоны и там обкалывают и обтрахивают со всеми удобствами. Это норма, горожане живут так не первый год и не первый десяток лет, раз Джим дожил до своих ебанутых двадцати восьми и всё ещё не понял, что жизнь катится куда-то не туда. Но как их не назови — гостями или пленниками, — а сегодня они умрут. Может, Спок искупается в их крови в свете полной луны, а Джим натрёт ему плечи ромашкой и принесёт резиновую уточку, но Маккой не хочет об этом знать. Ему нужно уберечь Павла — физически и морально. Гостей поднимают на деревянный помост — два мужские фигуры и три женские — со связанными руками, мешками на головах и в каком-то рванье вместо одежды. Каждое представление начинается одинаково, это своего рода ритуал во славу Его (само собой, не Бога Единого). И одежда пленников, и речь Маркуса, и первая реакция толпы — всё повторяется из раза в раз, Маккой даже не вникает. Он оглядывается на другой конец площади, где на возвышении стоит позолоченный трон с сидящим на нём остроухим. Спина прямая, руки на подлокотниках, длинные волосы разложены по плечам ровными прядями, чёрная с золотом церемониальная туника только что не хрустит. И морда кирпичом. Как он относится к происходящему, непонятно, но, наверное, если бы был против, прекратил бы лёгким движением руки. Спок ловит на себе взгляд доктора, чуть заметно кивает, приветствуя, и почему-то смотрит на Чехова. Очевидно на Чехова — от его глаз словно тянется луч лазерной указки. Смотрит как-то нехорошо, с прищуром и слишком внимательно. Впрочем, не дольше, чем позволяют приличия. Маккоя прошибает холодный пот. Что это значит? Он не в восторге, что на помост вывели не всех гостей города? Или кудряшки у Чехова соблазнительнее, чем глаза (или задница) Кирка? Доктор никогда не умел угадывать душевное состояние гоблина, если вообще можно сказать, что у таких, как он, есть душа. Тем временем Маркус заканчивает вещать на тему гедонизма и снимает с пояса большой охотничий кинжал в кожаных ножнах. Поднимает его над головой, показывая толпе, и тишину разрывает череда его воплей, напоминающих боевой клич. Люди поразительно стройно повторяют его, и лезвие ножа отражает луч солнца, заходящего за тучку. Маркус поворачивается к гостям и с размаху рубит ближайшего по плечу. Крик гостя тонет в овациях зрителей, а хлынувшая фонтаном кровь тут же заливает его лохмотья, помост и белый костюм палача. Кости, понятно, не сломаны, но артерия, видимо, перерублена. Маркус сдёргивает с его головы мешок, и Леонард успевает заметить, что это взрослый черноволосый мужчина, а потом его швыряют в толпу. Что ж, легко отделался, можно сказать. Продолжения банкета он уже не увидит. Далее наступает очередь женщины. Маркус вытирает нож о штаны и прижимает остриё к её животу. Задней мыслью Маккой предполагает, что гостья беременна, но гонит догадку взашей. Медленным профессиональным движением Маркус вырезает нечто вроде сердечка, а потом задирает на жертве подобие юбки и срезает длинную полоску кожи с чужого бедра. Визг женщины переходит в хриплый ор, и она падает. Возможно, теряет сознание, но кого заботят такие мелочи? Маркус наклоняется к ней и, размахнувшись, отрубает указательный палец. Затем большой. И мизинец. Толпа ревёт, тянет к обрубкам десятки рук, лица умываются кровью, языки слизывают её с досок… Где-то совсем рядом с Маккоем терзают труп первого гостя. Со звериным рычанием его рвут ногтями и зубами, откусывая целые куски ещё тёплой плоти. Конечно, он уже весь в сперме… Доктор чувствует, как на его левой руке повисает какая-то тяжесть, и отводит завороженно-презрительный взгляд от зверей в людском обличии. Бумажно-бледный Чехов зацепился за его рукав и что-то бессвязно бормочет, его полные ужаса глаза заняли, кажется, половину лица, а кудряшки приклеило пОтом ко лбу. Оседая на землю, он смотрит в сторону помоста, но вряд ли хоть что-то видит (а может, видит слишком много). Маккой успевает подхватить его на руки, как ребёнка, и прижимается губами к мокрому виску. Шепчет, едва отдавая себе в этом отчёт, руководствуясь только инстинктами: — Всё хорошо, Паша, не бойся, я рядом, тебя не тронут, я отнесу тебя домой и никому не отдам, слышишь? И он действительно уносит мальчика. Сначала локтями пробивая себе дорогу между людьми, потом — несясь по пустым улицам мимо равнодушных домов. Наконец, за ним щёлкает замок входной двери. Не разуваясь, Маккой проносит бесчувственного Чехова в гостиную, осторожно укладывает на диван и подсовывает под ноги пару подушек. Разматывает и отбрасывает шарф, на кухне смачивает полотенце и обтирает им лицо мальчика. Придя в себя, Павел расфокусированно смотрит на Маккоя, сжимает его пальцы и снова начинает беззвучно шевелить губами. Доктор облегчённо выдыхает и садится рядом, поглаживая парня по волосам. Чёрт бы его побрал, этого Джима! Прилетел, зубы заговорил, на площадь притащил. Видел же, что доктор не один, мог и промолчать. У, сука, вот припрётся опять, схлопочет по шее за всё хорошее. Да и сам он молодец. Джим придурок и часть города, что с него взять? Но Маккой-то знает, как нормальные люди реагируют на кровь и чужие страдания, должен был предположить, что мальчишке сплохеет. Привёл ребёнка на скотобойню — надо ж додуматься было! Хотя «ребёнок» применительно к Чехову — громко сказано. Хватка у него железная, где только силу взял? Да и внешне он походит на детей лишь на первый взгляд. При ближайшем рассмотрении оказывается, что черты лица у него острее и тело практически сложилось. И всё-таки годы хождения по земле и житья непонятно где в непонятно каких условиях тоже сказались на его физическом состоянии. Например, Чехов слишком худой для своего возраста. Вырез его кофты оставляет частично открытыми выступающие ключицы, усыпанные пока ещё бледными веснушками. И запястья совсем тонкие. И кожа светлая-светлая. В порыве нежности Маккой берёт руку Чехова и начинает лёгкими движениями массировать пальцы, ладонь и запястье, прощупывая каждую косточку. Сдавливает, тянет, пощипывает, разгоняет кровь. Изучает форму ногтя, оглаживает костяшки, прослеживает тонкие линии ладони и голубые вены на внутренней стороне запястья. Хочется согреть кожу дыханием, приласкать губами, и доктор почти поддаётся искушению, но тут Павел касается его щеки свободной рукой. Леонард отрывает взгляд от их сплетённых пальцев и видит, что мальчик улыбается ему. Едва заметно, даже робко, но как будто… нежно? Чехов проводит ладонью по щеке Маккоя и останавливается на шее. Быстро облизывает губы, пробует приподняться на локтях, но оскальзывается. Доктор наклоняется к самому его уху и произносит: — Не думаю, что тебе это правда нужно, Паша. Оставляет мимолётный поцелуй на скуле и уходит разуваться.