Восемнадцать и восемь

Ёбаный педофил, а! Дрочить в душе на подростка! Стоять под тёплыми струями воды и представлять его огромные ореховые глаза, покусанные губы, худые плечи, робкие прикосновения… Даже если бы завтра Маккоя вытащили на площадь, рвали и трахали вместо гостей, он бы всё равно не признался, что у него встал от одной провокационной улыбки Чехова. А мальчишка наверняка даже не понял, что произошло. Продолжая двигать рукой вверх-вниз по стволу и увеличивая темп, он зажмуривается, а воображение услужливо подкидывает образ: Павел лежит перед ним так же, как сегодня, только без кофты. Его глаза прикрыты, нижняя губа прикушена, брови изогнуты, а голова откинута, подставляя шею под поцелуи и укусы. Как загнанный волком ягнёнок — не убежать, не отбиться, остаётся лишь сдаться на милость сильнейшего. И волк не растерзал бы его, потому что разве можно уничтожить нечто настолько прекрасное и притягательное? Разве можно причинять вред слабым? Нет, нельзя. Маккой потому и врач, что нельзя. Он не Маркус, чтобы давать клятву облегчать человеческие страдания, а потом резать живые тела охотничьим ножом и насаживать на крюки для мяса. Он брал бы Чехова нежно, используя весь свой врачебный и житейский опыт, чтобы доставить ему удовольствие. В первую очередь ему, потому что о себе Маккой позаботится, а пацану нужно показать, что мракобесие, пережитое им в притоне Хана, — не секс. Показать, как это должно ощущаться — когда тебя не ебут, как суку, а принимают твоё тело и эмоции. Когда к твоим ощущениям прислушиваются, как к собственным, и ни к чему не принуждают, если ты просишь остановиться. Когда тебе не страшно и не нужно притворяться. Когда Маккоя перестаёт бить дрожь после разрядки, он упирается руками в стену над панелью и пытается включить мозг, а не хуй. Пиздец. Мало того, что он представляет себе секс с Чеховым (который всего лишь попросил защиты в его доме, едва ли претендуя на длительное пребывание и тем более блять на какие-то отношения), так ещё и кончает от этого. Бедный пацан, а, он даже не в курсе, что спит буквально через стенку с озабоченные мужиком. Это ведь неправильно. Мальчишка должен свалить из города, поселиться в каком-нибудь райском уголке, поступить в хороший вуз, очаровать своими кудряшками одногруппницу, настрогать таких же солнечных спиногрызов и радоваться жизни. А не трахаться с мужчиной в два раза старше себя в земном филиале ада. Жуткая несправедливость. И Маккой её непосредственный участник. Они знакомы всего второй день, а мужчину уже повело. Не рано ли? Вообще-то не рано, учитывая атмосферу еблелюбви в этом городе, но до сих пор доктор не ощущал её влияния так остро. Может, повода не было? Он выходит из ванной с обмотанным вокруг бёдер полотенцем и пересекает коридор, не замечая замершего на лестнице Чехова и его ошарашенно-благоговейного взгляда. А ночью его будит внезапный приступ паники — сжимающий спазмом горло и вышибающий слёзы.

***

Впервые за всю жизнь Чехову снится кошмар. Цветной и жутко реалистичный. Про отрубленные пальцы, мертворождённых младенцев без кожи, людей с головами Адских псов и лужи крови. Его самого распяли над огненной ямой и раскалёнными щипцами вырвали язык, а чудовища и мертвецы ползают вокруг, рычат, воют и скребут когтями. Чехов чувствует, как обгорает кожа на спине и покрывается волдырями грудь, от перьев давно осталась лишь пыль. Чехов кричит, и этот крик раздирает горло, но совершенно не исправляет положения. Пахнет серой и гарью, глаза щиплет от дыма, и это не считая боли, с какой огонь пожирает плоть, и всепоглощающего страха. И он никак не может выбраться, не может уйти от пламени или хотя бы лечь поудобнее, потому что руки, помимо прочего, ещё и онемели. Осознание своей беспомощности и абсолютного равнодушия мира причиняет такие же мучения, что и огонь. Почему он опять в аду? Сон должен приносить покой, а не становиться отражением страшной реальности. Хотя в реальности есть доктор Маккой.

***

Ему требуется несколько минут, чтобы понять, что страх приходит в его сознание извне. Ощущается примерно так же, как ревность Спока, когда Джим клеится к кому-то из горожан. Маккой всего один раз дышал воздухом, наэлектризованным эмоциями гоблина, и больше таким желанием не горит. И тогда не горел, но разве кто его спрашивал? Сейчас страх тоже будто разлит в атмосфере, но с какой радости? Доктор выпутывается из одеяла и наощупь ползёт в спальню Чехова — проверить, всё ли в порядке с ним. Приползает и видит, что не всё. Парня раскидало по постели, как морскую звезду, одеяло сбилось в комок у стены, подушка сползла на пол. Концентрация внешнего страха здесь превышает все допустимые нормы, и Маккой вручную включает свет на двадцать процентов, чтобы, проснувшись, Чехов мог понять, где находится. Тут же оказывается, что свет включать не стоило — Павел спит без пижамы, только в белье, а доктор ещё не отошёл от вечерних фантазий на его счёт. Он даже думает, что лучше просто уйти, пока не поздно, в конце концов, сны не убивают, а ещё один… акт насилия по отношению к пацану может вызывать его самоубийство. Но тут Чехов испуганно всхлипывает. Маккой подходит к кровати и садится на её край. Мальчик мечется по постели, сминая простыню и сжимая пальцами воздух. Между его бровей пролегли вертикальные морщинки, губы приоткрыты. Грудь ходуном ходит от тяжёлого дыхания, живот и руки напряжены. Доктору стоит титанических усилий не разбудить Чехова поцелуем, переходящим в… Стоп. Нельзя. Вместо этого он осторожно гладит его по лбу и волосам и шёпотом зовёт по имени. Не открывая глаз, парень перехватывает его руку и прижимает к щеке. Трётся о ладонь, как котёнок, едва не мурлычет. — Чехов, — зовёт Маккой опять, немного громче, и теперь Павел просыпается. Он садится на постели, пару раз растерянно моргает, а потом обвивает руками шею Маккоя и упирается лбом в плечо. Его всего трясёт, и Леонард тоже его обнимает, желая успокоить. — Доктор… — раздаётся чуть слышное между всхлипами. — Я здесь, всё хорошо, — отвечает Маккой, проглатывая неуместный возглас радости: пацан заговорил. — Почему мне всегда больно? Почему я постоянно в аду? — Чехов поднимает голову и заглядывает мужчине в лицо влажно блестящими глазами. Опасно близок. Опасно доверчив. — Потому что в этом городе нет ничего хорошего. — Есть, — мальчик наклоняется за подушкой и прикрывается ею, отползая от доктора на более приличное расстояние. — Вы. Маккой, конечно, польщён, устами ребёнка глаголит истина, но Чехов точно не имеет в виду того, что хотел бы услышать он. — Что тебе снилось? — спрашивает, лишь бы не думать. — Кровь, огонь и чудовища, — лёгкое пожатие плечами вновь привлекает внимание к не совсем детской фигуре. — Доктор, мне очень страшно, останьтесь со мной. Пожалуйста. Ты хоть понимаешь, что будет, если я лягу с тобой, цыплёнок? Но отказать этому маленькому напуганному ребёнку Маккой не может. Детям свойственно бояться темноты и подкроватных монстров, а Чехов ещё и насмотрелся сегодня гадостей. Конечно, ему нужна поддержка. Конечно, Маккой побудет с ним до утра. Он встаёт и начинает расправлять одеяло и разглаживать простыни, старательно не глядя на длинные ноги, скрещенные по-турецки. И упорно не думая о том, что находится между ними. Чехов кладёт подушку посередине кровати, чтобы всем хватило, и вытягивается вдоль стены. Доктор ложится на бок, лицом к мальчику и укрывает их обоих. Пока всё идёт хорошо. — Обнимите меня, — просит Павел, придвигаясь ближе и устраивая пушистую голову у Маккоя под подбородком. Его дыхание щекочет шею. И в этот момент всё грозит покатиться в пизду, потому что в пижамных штанах доктора вдруг становится тесно. Блять. Он обнимает Чехова и закрывает глаза, чтобы не возбуждать… воображение, которому много не надо. Мальчишка сразу затихает. …Утро не приносит в ситуацию особых изменений — Маккой по-прежнему лежит в одной кровати с Чеховым и по-прежнему хочет всякого нехорошего. Но стояк теперь можно объяснить, не используя слов «Чехов» и «выебать». За ночь голова мальчика успела оккупировать грудь Маккоя, а всё остальное прижалось к правой руке, и вряд ли получится встать незаметно. Поэтому доктор продолжает лежать и может не считать себя извращенцем. Он уже давно не спал с кем-то в одной кровати, а это, несомненно, более интимный процесс, чем… что-либо ещё. Во сне можно убить, обколоть наркотой, вырезать почку, а утром сделать вид, что так и было. Но они оба живы и это замечательно. А ещё спящего можно касаться, чем доктор и занимается. Легко-легко, боясь потревожить детские радужные сны, он прослеживает линию ключицы, гладит плечо и лопатку. Кажется ненормальным, что у Чехова нет крыльев — только эти человеческие подобия. Маккой позволяет себе вырисовывать кружева на его спине, спотыкаясь пальцами о выступы позвоночника и рассматривая созвездия веснушек и родинок. Кожа у пацана разнеженно-тёплая после сна, а взгляд задумчивый… Стоп, взгляд? Леонард отдёргивает руку, как от горячей печки. Чёрт, он и не заметил, что Чехов проснулся. И как долго он лежал под его поглаживаниями, не подавая признаков жизни? — Доктор, почему люди такие красивые? — спрашивает Павел, всё так же глядя в никуда, его голос звучит немного сипло после долгого молчания. Маккой теряется от такого вопроса с утра пораньше. Чтобы рассуждать на философские темы, ему нужно сначала напиться, а прямо сейчас такой возможности нет. — Ты про кого-то конкретного или вообще? Мальчик бросает на него странный долгий взгляд: — То и другое. — Не знаю. Наверное, дело в эволюции. Хотя, например, Хана она явно обошла стороной. Чехов смеётся, его смех вибрирует во всём теле доктора, но скоро он опять серьёзнеет: — В божественный замысел вы не верите? Маккой приглаживает кудряшки, чтобы лучше видеть лицо пацана — молод он для разговоров о религии, нет? — Солнце, я врач и верю в силы природы. К тому же, Бога в этом месте нет, если ты не заметил. — Люди сами Его выгнали, — вздыхает дитё. — И заменили демоном. Я боюсь представить, каким будет Его возвращение. Бля, вот счастье-то. Только заговорил — и сразу о пиздеце. Они замолкают. Чехов отползает к краю кровати и садится, накрыв ноги углом одеяла. Похож на взъерошенного воробышка. — Скажите, доктор, а я… я мог бы… ну… понравиться кому-то? Не так чтобы на один раз, а… Твою мааать, Маккой совершенно забыл, что имеет дело с подростком. То есть он помнит о физиологической стороне вопроса, но вот все эти загоны… Хотя вопрос-то правда важный, он тоже им периодически задаётся, только по пьяни и не вслух. К тому же, у него за плечами развод и некоторое количество неудачных отношений, так что от него такой запрос в космос вполне обоснован. Он придвигается к мальчику, который старается незаметно следить за его движениями. — Мне кажется, в будущем у тебя не будет с этим проблем. — В будущем… — Чехов забавно морщит нос. — То есть сейчас всё плохо, да? Маккой с удивлением смотрит на него: — Малыш, сколько тебе лет? — Семнадцать… Ох, прекрасно, ему семнадцать! — …но это только на земле. А вообще больше. Бессмертие души, да-да. Дрочит-то доктор на неё, а не на несовершеннолетнее тело. — И не рано ты задумался о семейном счастье? Или это так, научный интерес? — Конечно, научный, — вздыхает Павел, — биология же наука. Пестики, тычинки, девочки, мальчики, ещё мальчики… Все вокруг такие красивые, для них не проблема привлечь… партнёра, а я мелкий, неопытный, так ещё и… — прикусывает губу. — Дети хотя бы милые, а я… ни то ни…

***

Чехов резко замолкает и выпрямляется, чувствуя, как на его спину ложится ладонь Маккоя. Ооох… Он не успевает закрыть разум от поверхностных эмоций доктора и улавливает его возбуждение. Парень ощущал схожее состояние посетителей притона, когда они к нему прикасались, но тогда оно было слито с желанием подчинить себе, а Маккой… хочет чего-то другого. И определённо с Чеховым. Прохладные и немного шершавые пальцы начинают опускаться вдоль позвоночника, разгоняя по телу разряды сладкого электричества. Кровь приливает одновременно к щекам и паху, а фантазии доктора проникают в разум яркими образами. Чехов видит себя — совсем-совсем без одежды, сидящим, судя по всему, на коленях Маккоя и изгибающимся под его руками, слышит собственные тихие стоны, совершено не похожие на мольбы прекратить. Господи, как хорошо… Чтобы не застонать в реальности, приходится сжать зубы, но, когда доктор прекращает движение, обнимает Чехова за талию и прижимается губами к его плечу, парень не сдерживает резкого выдоха. Внизу хлопает входная дверь, и раздаётся крик Джима: — Доброе утро, страна! Доктор грязно ругается, прекращая контакт — физический и ментальный. Чехов не уверен, что верно понял смысл ругательства, но адресовано оно, очевидно, нежданному гостю, и Павел абсолютно солидарен.