Восемнадцать и восемь

Люби меня, как черти любят ладан, люби меня, как любит пистолет изысканным кровавым поцелуем оставить метку в чьей-нибудь груди. © В. Листомиров «Люби меня»

Человеческая похоть его не интересует. Он вообще ненавидит людей — трусливых и мелочных, абсолютно нелогичных в своих мотивациях. Но их эмоции дают ему силы, хоть он и не является демоном в общепринятом смысле этого слова. Демоны живут в Аду, а Спок не был там уже… тысячу лет точно. Вернее, был, но не затем, чтобы колоть вилами грешников, а преследуя собственные корыстные цели. От разворачивающегося прямо сейчас действа Спок не получает ровно никакого эстетического удовольствия — Маркус ужасно работает ножом, только руки напрасно марает. Его жертвы не испытывают и половины тех страданий, какие им мог бы причинить самый мелкий бес, но толпе этого достаточно. От криков и крови горожане приходят в восторг, их тела становятся восприимчивы к зову предков, которые резали своих дочерей и совокуплялись с их трупами ради одобрения высшей силы. Спока окутывает разнообразными эмоциями, как одеялом. Страх, азарт, вожделение и множество их оттенков, которым сложно подобрать название, когда тебя разморило от тепла. Разумеется, все эти чувства низкого качества, потому что исходят от зверей, возомнивших себя людьми, но ничего другого от них ждать не приходится. Он не смотрит, как изощряется в своих пытках Маркус, хотя старается палач только ради него. Не смотрит, как с площади убегает доктор Маккой с новым другом на руках (насчёт природы мальчика Спок не уверен, но разобраться сейчас не в состоянии). Не смотрит, как публика рвёт на куски ещё живые тела гостей. Не слушает рычания, хохота, рыданий и воя. Он закрывает своё сознание от всего, кроме окружающих эмоций, касается их нитей, умывается в их потоках, и его усталость отступает, ум проясняется, каждая клеточка тела наливается силой… На лицо Спока падают первые крупные капли дождя, и он открывает глаза. Вдыхает полной грудью свежий ночной воздух, почти не чувствуя тяжёлого запаха крови и секса. Зато чувствуя запах алкоголя. Внутренне морщится. Кто-то выкатил на площадь огромные бочки с вином, люди сидят на них верхом, лежат под протекающими кранами и в красных лужах. Хорошее вино смешалось с кровью, грязью и семенем. Варвары. Хорошо, что люди больше не нуждаются в присутствии своего кумира, а значит, Спок может не смотреть на их низость. Можно забрать Джима и уйти домой, там позволить ему насладиться, к примеру, коньяком в правильной обстановке и потом, может быть, в очередной раз показать разницу между оргией с трупами и настоящей близостью. Спок оглядывает площадь в поисках светлой макушки и пронзительных синих глаз Кирка, но не находит ни того, ни другого. Только пьяные рожи и грязные голые тела. На ментальное прикосновение сознание Джима отзывается мгновенно, являя внутреннему взору демона кирпичную кладку стены, вздрагивающие женские плечи и ощущение эйфории от случайного… «перепихона», как однажды выразился доктор Маккой, описывая поведение друга. Описывая на удивление точно. Спок узнаёт этот переулок и переносится туда меньше, чем за секунду, брезгуя контактом с осквернённой землёй площади. Он материализуется прямо за спиной Джима, вколачивающегося в тело какой-то блондинки. Джим чувствует его присутствие и прекращает движение, девушка негодующе мычит, поворачивает голову с явным намерением облечь своё негодование в словесную форму, но видит Спока. С красных от слишком яркой помады губ срывается сдавленный писк, а в следующее мгновение девушка исчезает в утренних сумерках. Джим спешно натягивает штаны, но к Споку не поворачивается. Из-за непрерывного контакта с сознанием человека демон улавливает его разочарование и лёгкое чувство вины. Выяснять отношения на улице опасно. Во-первых, заподозрив Спока в эмоциональной (а не только физической) привязанности к Кирку, горожане казнят земляка как преступника — никто не имеет права становиться любимчиком бога. Особенно будет стараться Маркус — он уже много лет тщетно пытается обратить на себя особое внимание общего кумира. Во-вторых, Спок не знает наверняка, во что выльется закипающая в нём злость, для Джима её проявления могут оказаться унизительны. Поэтому демон переносит себя и Кирка домой, как и планировал минуту назад, но поить человека дорогим алкоголем он больше не намерен — не после того, как он снова обманул оказанное доверие. Они стоят в просторной гостиной и ловят кожей дождевые капли, залетающие в распахнутые балконные двери. Свет включился благодаря тепловым датчикам, поэтому подлетающие на ветру шторы не похожи на обрывки неприкаянных душ, но атмосферу всё равно нагнетают. Джим наконец поворачивается к Споку, заглядывает ему в глаза снизу вверх, пытаясь определить настроение. Как побитая собака. Спок щиплет переносицу, надеясь таким образом заглушить переживания. Его ревность нелогична. Она пробуждает демоническую часть его природы, контроль над которой он обрёл лишь недавно. Вдох, выдох… Вдох. Выдох. Вдох… — Спок, я вижу, что ты злишься, — начинает Джим. Звук его голоса помогает сосредоточиться на реальности, а не на внутренней буре, — но не понимаю, в чём проблема, почему… Ярость сшибает ментальные щиты, как карточный домик. Спок с размаху бьёт Джима по лицу, а потом в живот, и он отлетает к стене, врезаясь в неё спиной и морщась от боли. Наслаждаясь тем, как человек хватает ртом воздух, кашляет, вытирает выступившие слёзы, Спок ждёт, пока он немного оправится. — Проблема в том, Джим, что мы состоим в браке, а ты жмёшься по углам с кем попало! — он запускает пальцы в его светлые волосы и рывком поднимает голову, заставляя посмотреть на себя, — я с самого начала предупредил, что не потерплю измен. Я дал тебе возможность принять взвешенное решение, и ты поклялся хранить мне верность. Поклялся! Последнее слово Спок выкрикивает, и Джим вздрагивает, но не оставляет попыток оправдаться: — Маркус вон тоже женат, и Хан был, но это никогда не мешало им… Демон со злым шипением хватает Кирка за горло и впечатывает в стену. — И что ты почувствуешь, если я трахну Маркуса на твоих глазах? — рычит ему в ухо и немного отстраняется, чтобы видеть выражение лица. — Разложу прямо на столе и войду без подготовки. Ты услышишь каждый звук — каждый шлепок и вздох. Он будет кричать до хрипоты, извиваться подо мной, как змея, но так и не кончит, потому что я ему не позволю. Или кончит. Извергнется на полированную поверхность, сперма будет капать на пол, а моя останется в его теле. Ты ведь представляешь, сколько её будет, да, Джим? Потом она будет стекать по его ногам и медленно засыхать. И наша ментальная связь позволит тебе почувствовать моё возбуждение, моё наслаждение его болью и слабостью… Джим начинает задыхаться. Он цепляется пальцами за держащую его руку, силясь убрать её со своей шеи и впустить в лёгкие хоть немного воздуха. Спок целует его в пересохшие губы и отпускает. Джим падает на колени, дышит шумно и жадно, встряхивает растрепавшимися волосами, смотрит на Спока, словно затравленный зверь. Прекрасен. — Я склонен считать, что обозначил свою позицию достаточно ясно, — демон садится на корточки и поднимает лицо человека за подбородок. Гнев постепенно утихает. — Каждый подобный инцидент существенно уменьшает твои шансы дожить до тридцати лет. Джим смотрит на него с недоверием, но в глубине души допускает озвученный исход, и потому его голос звучит не только хрипло, но и испуганно: — Ты не убьёшь меня. — Убью, — Спок мягко касается наливающегося синяка на его скуле. — Сразу же пожалею об этом, но убью. С какой целью ты уподобляешься городским шлюхам, мой ангел? Вопрос риторический. Демон встаёт и выходит на балкон, опасаясь очередной вспышки ярости. Джим сидит на полу, оперевшись на руки, ещё сорок три секунды, а затем уходит — Спок перестаёт ощущать его присутствие в доме. Срочно нужна медитация.

***

— Какой хер тебя так разукрасил? — Маккой достаёт из шкафчика с посудой аптечку, а из неё — регенератор, но мазать синяк Кирка не торопится, сначала надо поглумиться. — Большой и зелёный. — Фу, господи, не хочу знать, — морщится доктор. — Не поминай имя Божие всуе, мерзкий ты человек, — Джим хихикает и подставляет щёку под холодную каплю регенератора. Доктор фыркает и специально нажимает на синяк посильнее. — Я чему-то помешал? — Ты помешал процветанию этого мира, как только родился, идиотина. — Но обижен ты явно не за весь мир, Боунс, — глаза Джима сверкают насмешкой из-под чёлки. — Ты совратил своего юного гостя? Маккой и без того не стесняется демонстрировать Кирку недовольство его появлением, а сейчас хмурится ещё больше. Потому что да, похоже, совратил. Он одним отчаянным глотком допивает бокал виски и наливает ещё. Джим всегда был проницателен, и от этого его хочется приложить рожей об стол. — Да ладно, подумаешь. Может, ему лет сорок, просто хорошо сохранился. Доктор сокрушённо качает головой: — Ему семнадцать, я спросил. Кирк откидывается на спинку стула и гогочет, как гиена: — Мда? И как это выглядело? «Малой, я хочу тебя выебать, покажи паспорт»? — Чё ржёшь? Можно подумать, гоблин ждал твоего совершеннолетия. Маккой вспомнил, с какого возраста Джим таскается за Споком, буквально секунду назад и не мог упустить возможность так его подъебнуть. Джим сводит брови к переносице: — Ждал. Ты представляешь, как долго он ждал, Боунс? Два года за ручку меня водил! А я лип к нему, провоцировал, лапал за разное. Он меня правда любит, похоже. Прям по-настоящему. Как в сказках. Доктор вырос на оригинальных сказках — тех, где принцессы отрезают себе пальцы, а принцам выкалывает ветками глаза. И именно такими сказками попахивают отношения с остроухим. Хотя да, без большой любви он бы вряд ли терпел Джима вот уже… грёбаная математика… двадцать восемь, шестнадцать… да ещё на пьяную голову… вот уже двенадцать лет. Эту мысль Маккой и озвучивает, а Кирк опрокидывает в себя бутылку и хлебает подозрительно долго, хотя хлебать уже почти нечего. Наконец спускает её на пол, опасно покачнувшись, и заявляет: — Нахуй всё, я к Хану. Доктор аж попёрхивается: — На кой? Тебя там обколют и объебут со всех сторон, а потом Спок сравняет это место с землёй… — А меня уебёт, я помню. — Он опять божился тебя убить? Джим фыркает: — Божился блять, ахах. Осатанел и чуть не придушил, а потом ласково так: «ещё раз и в глаз, сука». Не дословно, я ут… — пьяно икает, — утрирую, но суть-то! Я его боюсь иногда, Боунс, до усрачки просто. У тебя наркота есть? Ты же врач. Обезболивающее там… Слово «обезболивающее» в его исполнении после бутылки виски напоминает шипение чайника. — Нет, я лечу этих извращенцев божьей благодатью. Ты уже в зюзичку, какая наркота? — Ты тоже в неё, но нудеть можешь. Коли или я к Хану, — договорив, Джим то ли и правда порывается уйти, то ли всего лишь начинает падать. В любом случае, Маккой успевает его поймать за край футболки: — Давай ты сначала проспишься. Потом я вколю тебе всё, что попросишь. — Ну Боооунс… Во входную дверь робко стучат. Затем стучат напористо. Маккой, держась за все стены, плетётся открывать и слегка охуевает, когда видит на пороге Чехова, обнимающего какую-то меховушку, и Спока. Переводит расплывчато-вопросительный взгляд с одного на другого. Павел вроде остался в спальне и ну никак не мог выйти на улицу, минуя доктора на кухне. А гоблин обычно просто ставит его перед фактом своего присутствия, материализуясь в любом из углов дома. Однако вот они — оба, за дверью. — Добрый день, доктор, вы позволите нам войти? — Спок как всегда вежлив, а Чехов солнечно улыбается, в его кудряшках тоже запутались лучики. Аж глаза режет от такого обилия света. Маккой со стуком зубов захлопывает рот и сторонится. Павел спускает меховушку на пол прихожей, а остроухий дьявол на секунду прикладывает ладонь ко лбу Леонарда, прогоняя его опьянение: — Вы нужны этому городу трезвым. Особенно одной из дочерей Пайка. Рекомендую идти немедленно, девочка истекает кровью. Подходит к Джиму, норовящему уснуть рожей на столе, и осторожно касается его пальцев одной рукой и каких-то определённых точек на лице — другой. Джим поднимает голову и прикрывает глаза. Чехов суёт Маккою медицинский чемоданчик и тянет на улицу.