Восемнадцать и восемь

Сказать, что Нийота в мясо — ничего не сказать. К тому моменту, как Маккой и Чехов добираются до дома Пайка, спасать её уже поздно. Можно, конечно, предложить бывшему священнику пустить дочь на котлеты, чтобы добро не пропадало, но после такой шутки доктора уложат рядом. — Сердце билось буквально только что! — заламывает руки Пайк. — Неужели ничего нельзя сделать, Леонард? Маккой кладёт руку ему на плечо и смотрит исподлобья: — Мы не успеем перенести её ко мне в операционную. Я могу только зафиксировать факт смерти. Кэрол, всё это время рыдающая в углу, всхлипывает особенно громко. Чехов стоит столбом над телом Нийоты. Вообще он неожиданно спокоен — как будто за свои семнадцать лет не раз видел людей, нашинкованных в капусту. Хотя кто его знает: может, и правда видел, а на площади ему от духоты сплохело. Доктор подходит к кровати с трупом, отодвигает Чехова и прикладывает пальцы к шее Нийоты. Просто на всякий случай. И улавливает биение. Уверенное такое — на «показалось» не спишешь. — Какого хуя?! — ругаться при детях и священниках нельзя, но какого блять хуя?! Люди не воскресают! Не бывает такого! Маккой проверял пульс пару минут назад, сердце совершенно точно даже не трепыхалось. Шести минут с момента Х, по словам Пайка, не прошло, но сука само собой ничего не происходит. — Ёб твою мать… — доктор поднимает одеяло и видит, что ран на теле не-трупа значительно поубавилось. Это уже даже не расчленёнка, что уж говорить про фарш, который Леонард видел своими глазами буквально вот. Да у неё внутренности из живота вываливались хоть руками собирай! А сейчас так — лёгкая царапина, и зашить её — раз плюнуть. Пайк за спиной доктора радостно и облегчённо смеётся и принимается успокаивать Кэрол. Маккой смотрит на Чехова (он и был таким бледным?), тот пожимает плечами. Шутка про лечение благодатью вышла из-под контроля и перестала быть шуткой. Доктор достаёт из чемоданчика инструменты и начинает зашивать — рану на животе и глубокую царапину над бровью, потом покрывает регенератором ссадины на груди, ногах и пальцах. Ловит восхищённый взгляд Павла, сосредоточенный на его руках. Ну, собственно, и всё, можно уходить. Пайк обнимает его, как спасителя, хотя он в общем-то ничего не сделал, Чехову дарит крестик со словами: «юноша чист, как ангел, где вы его нашли, Леонард?» и обещает помолиться за них. Здорово, конечно, но… как она блять воскресла? — Вы удивлены, доктор? — спрашивает Чехов, цепляясь за рукав Маккоя, когда они немного отходят от дома бывшего священника. — Да я в ах… Я крайне обескуражен, Павел. Впервые на моей практике организм сам взял и перезапустился. Это ненормально. — Но девушка жива… замечательно… — неуверенно говорит мальчишка, ожидая реакции доктора. Тот, хмурясь, кивает: — Замечательно, да. Человеческая жизнь бесценна и бла-бла-бла. Но такие ситуации заставляют меня задуматься, а у меня слишком ленивый мозг. — Не правда, вы очень умный. Ох… давайте остановимся, мне что-то нехорошо… — пацан делает пару шагов к стене ближайшего дома и прислоняется к ней, закрывая глаза и тяжело дыша. Маккой на всякий случай придерживает его за плечи и трогает лоб. Холодный и влажный. Кожа по цвету как молоко, губы тоже. — Ты так на кровь реагируешь или что? — ворчит доктор, продолжая поддерживать Чехова. Сама собой вспоминается последняя пробежка от площади до дома с этим чудом на руках. — Наверное… Сейчас… скоро пройдёт… — Ага, конечно. Он подсовывает руки мальчишке под спину и колени, собираясь поднять его, однако Чехов начинает протестовать — довольно вяло, но очевидно, и Маккой сдаётся. При желании, разумеется, он мог бы сгрести мелкого в охапку и не обращать внимания на упирающиеся в грудь ладони, прерывающееся от напряжения дыхание и протестующее бормотание. Но тогда чем он лучше пидоров из притона, если лишит дитё возможности защититься? — Ладно, ладно, не трогаю я тебя. Доктор чуть отодвигается от Чехова и просто ждёт, пока цвет начнёт возвращаться к его щекам. Нормальный цвет, а не лихорадочные пятна. Мальчик подаётся вперёд (как будто падает, но падать особо некуда) и упирается макушкой в грудь Леонарда. Дышит по-прежнему поверхностно, пот пропитывает рубашку, волосы липнут к вискам и шее. Пацан с видимым (вернее, слышимым) усилием шепчет что-то вроде «можно я…» с вопросительной интонацией и, не дожидаясь ответа, переплетает их к доктором пальцы. И теперь уже на Маккоя обрушивается волна слабости — недостаточно сильная, чтобы сбить его с ног, но всё-таки ощутимая. Перед глазами пляшут цветные искры, в ушах звенит, мир шатается. Это длится совсем недолго и не приводит ни к чему серьёзному, но доктор решает провериться, как только придёт домой. И Чехова проверить надо, он что-то часто в обморок хлопается, хотя сейчас ему вроде полегчало. — Нормально? — спрашивает Маккой немного хрипло. Чехов кивает, шмыгает носом и лепечет: — Извините, мне просто… я постараюсь больше не… Доктор треплет его по волосам: — Да забей, с кем не бывает. Дальше они идут под руку: Маккой всё ещё опасается отпускать Павла, а тот, кажется, и не против. Мальчик с негодованием выдвигает теории, кто и за что мог так жестоко расправиться с дочерью Пайка. Он говорит быстро, эмоционально, захлёбывается словами, глотает слоги, за его ходом его мыслей невозможно уследить, но Маккой всё равно слушает и непроизвольно улыбается, несмотря на то что тема монолога далеко не радостная. Чехов предполагает, что Нийоту пытались ограбить, но она дала отпор и едва не поплатилась за свою смелость жизнью. Потом он вдруг заговаривает о маньяке, который ловит в переулках ни в чём не повинных людей, и его глаза тут же наполняются страхом: — А вдруг вы следующий? На мгновение его эмоции передаются и доктору: действительно, вдруг он следующий? Вдруг его тоже подстерегут в подворотне и исполосуют ножом, а никто и не хватится? Так, стоп. — Этот маньяк её жених, Чехов. Они помолвлены второй месяц, и мужик решил, что его держат на расстоянии слишком долго. Он уже пытался… намекнуть, что традиции традициями, но пора и честь знать. Пайк сначала говорил этому идиоту, что то, чего он хочет, отвратительно, что нельзя… мм… вступать в близость без богоугодных уз и так далее. Они тогда крупно подрались и разбежались. А теперь вот. — Откуда вы знаете? — Павел смотрит недоверчиво. Ему, похоже, понравилась версия про маньяка. Хотя кое в чём он прав: здесь каждый второй способен почикать собрата за какую-нибудь мелочь. — А кто, по-твоему, латал Пайка в тот вечер? Чехов грустно вздыхает (такая теория провалилась!), и до дома они доходят в молчании, но уже у дверей мальчик неожиданно спрашивает: — Доктор, а вы умеете вязать? Маккой не умеет. Шить людей — пожалуйста, но вязать носки и свитера… как-то не приходилось да и зачем? Но Чехов загорается, как новая лампочка, и заявляет, что с радостью научит его. Только тогда надо раздобыть где-нибудь спицы и пряжу. И доктор находит магазин, под руководством пацана покупает всё нужное, мимоходом задумываясь, можно ли спицей убить и насколько серьёзной будет рана. Разумеется, размышляет как врач. Чехов скачет вокруг, словно радостный щенок, щебечет что-то о петлях, рядах и узорах, изображая ладонями то ли магический шар, то ли лопасти маленького вертолёта. Дома он восторженно разбирает пакет, гладит мотки пряжи, как котят, раскладывает всё на столе и садится ждать Маккоя. А тот спотыкается о триббла, матерится под нос и уходит переодеваться, чтобы не вонять кровью и божьим чудом. В спальне на него набрасывается записка: «В среду состоится бал. Вас и мальчика не жду.» Подписи нет, но она и не нужна — почерк Спока сложно спутать с чьим-то ещё: демон как будто тщательно вымеряет линейкой каждую линию. К тому же, доктор знает, о каком бале речь. Остроухий устраивает его каждые два года и ни разу не пригласил Маккоя. Хорошо это или плохо — не понятно. После такого бала гости приходят с порванным всем, отравлениями и странными травмами разных странных мест. Лечит их, разумеется, добрый доктор Маккой, поэтому его великодушно ставят в известность о предстоящем мракобесии. Брать уроки вязания не очень хочется, особенно после пережитых потрясений, но искромётная радость Чехова определённо стоит чего угодно, так что Маккой спускается в гостиную и внимательно смотрит, как проворные мальчишеские пальцы натягивают нити, и честно старается запомнить последовательность действий. Но как только дело доходит до практики, становится очевидно, что следить нужно было не за ловкими пальцами, а за собственно петлями. И слушать стоило не голос, а слова. Иногда Павел останавливает руки Маккоя, вытворяющие с пряжей какую-то несусветную херню, и терпеливо показывает ещё раз. — Да ну рукожоп я! — наконец не выдерживает доктор после хуй знает какой попытки. Вскакивает с дивана, бросая спицы, и идёт к шкафу с коллекционным алкоголем. Вспоминает, что обещал себе при пацане не пить, и возвращается. Не ругаться при нём он тоже обещал, но это уже ни в какие блять ворота! — Не могу, не понимаю я! У тебя вон мозги инженерные, — машет рукой на учебник на столе, — а я врач, а не грёбаный паук! Чехов, пряча улыбку, подходит к Маккою, приглаживает его растрепавшиеся волосы и берёт за руку. Ласково касается костяшек: — У вас потрясающие руки, доктор. Я не верю, что человек, зашивающий раны и пускающий в этот мир новые жизни, не сможет сделать пару аккуратных петелек на спицах, — он задумчиво массирует кожу на тыльной стороне ладони доктора. — Но если вы не хотите, я не буду настаивать. Пфф, эту фразу должен произносить Маккой и не в контексте вязания. Связывания — может быть. — Знаешь, я как-то делал кесарево одной беременной женщине-горнке. Вытащил восьмеряшек, — чуть улыбается доктор. — Вязаному шарфику меня не сломить. Прерывать контакт с пацаном не хочется, но Маккой делает над собой усилие. И садится обратно на диван, берёт спицы, и Чехов в очередной раз показывает, как натянуть нить, куда что завести и с какой силой затягивать. Они сидят так до тех пор, пока пацан не начинает клевать носом, хотя усталость ничуть не уменьшает его восторга, когда у доктора получается сделать без ошибок второй ряд.