Восемнадцать и восемь

Королева в восхищении. © М.А. Булгаков «Мастер и Маргарита»

Полночь приближается, приходится спешить. Происходящее вокруг Джим видит весьма и весьма смутно, как и всегда в преддверии бала. Он плохо понимает, в какой момент их со Споком дом становится трещиной во времени и пространстве. Просто комнат и переходов вдруг становится больше, они увеличиваются в размерах. Планировка особняка и в нормальном состоянии отличается от других в городе, а теперь она вообще не похожа ни на что знакомое Джиму. На дом опустилась тьма и ватная тишина, только кое-где зажглись свечи. Спок предусмотрительно усыпил человека «во избежание травм сознания», а сейчас тот чувствует себя совершенно потерянным. Посреди гостиной, которая ещё утром ничем не отличалась от обычной себя, появился большой бассейн, его дно и бортики светятся всеми цветами радуги. Джим стоит в этом бассейне, его одежда лежит на полу рядом, но он знает, что наденет её ещё не скоро. Несколько снующих вокруг чертей по очереди окатывают Кирка густой и горячей жидкостью. Он ощущает солёный вкус на губах и понимает, что его моют кровью. Ну да, это происходит каждые два года, пора бы уже привыкнуть. — Господин поручил изменить твой облик, смертный, так что терпи, — гнусавит прямо в ухо старый и не особо довольный своим положением чёрт, хотя Джиму прекрасно известно, что и зачем с ним делают: Спок заботится, чтобы никто на балу не узнал, что королева из раза в раз не меняется. И что это не женщина, хотя по функциям не отличишь. Кровавая мантия сменяется другой — густой, прозрачной, розоватой, и у Кирка кружится голова от запаха розового масла. Потом его укладывают (не слишком аккуратно, так что читай — швыряют) на хрустальное ложе и до блеска растирают какими-то большими зелёными листьями. Джим не знает, кто сшил ему туфли из лепестков бледной розы, и как эти туфли сами собой застегнулись золотыми пряжками. Какая-то сила вздёргивает его и ставит перед огромным зеркалом. — Любуйтесь, Ваше Величество, — скалится бес, наматывая на кулак длинные светлые волосы Кирка (он шипит от боли) и запрокидывая его голову. «Любоваться» становится неудобно. Но периферийным зрением он видит, что не особенно изменился, на самом деле. Если не считать видимого отсутствия некоторых междуножных элементов. Плечи чуть уже, бёдра чуть шире, волос на груди нет (правда, самой груди в общем-то тоже), черты лица мягче, мышцы не так выделяются. Но это только внешне, иллюзия. Фактически Джим укомплектован так же, как и был. Он мог бы подумать, что у Спока проблемы с фантазией, раз она не смогла создать что-нибудь интересное, если бы не испытывал на себе силу демонического воображения вот уже который год. Напрашивается мысль, что из всех возможных вариантов внешность Джима кажется ему «наиболее приемлемой». Проще говоря, других партнёров Спок не рассматривает. Что ж, лестно, конечно, но от таких выводов остатки совести начинают грызть и скрести Кирка изнутри, потому что он верностью никогда не отличался. Раздаётся вежливый стук в дверь (где она здесь?), и бес отпрыгивает от Джима, как от прокажённого. В комнату входит Спок. Чёрные волосы собраны в косу — нетугую, но из неё не выбивается ни прядки, — брюки облегают всё самое аппетитное, рубашка обволакивает торс, как кольца дыма. Джим представляет, что касается его груди и обводит ладонью каждый мускул. Представить это легко — он хорошо знает тело Спока… и скоро ему предоставят такую возможность, надо только малость потерпеть. Демон подходит к Джиму со спины и по-хозяйски кладёт руку ему на бедро, чуть наклоняется к шее, тихо втягивает воздух, прикрыв глаза. Кирк подбирается, одинаково готовый ко всему — и к удару, и к преждевременному сексу, хотя и то и другое маловероятно, потому что Спок пунктуален, как… чёрт. И в последнюю неделю Джим ни к кому не приставал, так что причин для ревности вроде бы нет. — Ты прекрасен, — говорит Спок, немного отстраняясь и поглаживая бедро человека. Джим поворачивается к нему и по-детски надувает губы: — Зачем этот маскарад? Ты стыдишься меня? Не хочешь, чтобы люди знали, с кем ты спишь? Я недостаточно хорош? Конечно, он знает ответы на все эти вопросы, но разыграть комедию обязан забавы ради. Своей забавы, понятное дело, Споку вообще не смешно. — Я пытаюсь обеспечить тебе защиту, Джим, как всегда. Я нарушаю правила, выбирая тебя своим спутником на балу в шестой раз. Однажды это повлечёт за собой последствия, мы должны быть готовы. — Спутницей, если точнее, — Кирк привычно пропускает мимо ушей предостережение. Скрещивает руки на груди и упрямо вздёргивет подбородок, чтобы казаться выше. — Это не более чем иллюзия, — демон касается его губ большим пальцем. — В ответственный момент я буду видеть тебя по-прежнему. Не поддавайся искушениям этой ночи, хорошо? Спок оставляет на скуле Кирка лёгкий поцелуй и уходит. Убедился, что с игрушкой всё в порядке и пошёл дела делать. Самого Джима вывели из комнаты через минуту. Хотя не исключено, что у человека просто исказилось ощущение времени и прошла нихуя не минута, а три часа, но по крайней мере старый чёрт больше не приёбывался. Сопровождают его два молодых беса, один из которых всё норовит положить руку Джима себе на макушку. Ласки всем хочется, шёрстка у бесёнка мягкая, поэтому Джим не слишком против его гладить. Пока Спок не видит, хехе. Джим с бесами выходят на площадку, от которой убегает вниз длинная и широкая, крытая ковром лестница. На этой площадке глаза слезятся от света, льющегося из хрустальных виноградных гроздьев. Кирка устанавливают на место, и под левой рукой у него оказывается низкая аметистовая колонка. Кто-то из бесов подсовывает ему под ноги подушку с вышитым на ней золотым пуделем, и на неё Джим ставит, согнув в колене, правую ногу. Пробует оглядеться. Бесы стоят рядом в парадных позах. Далеко внизу виднеется совершенно необъятный камин, в холодную и чёрную пасть которого мог бы свободно въехать пятитонный грузовик. Откуда-то издалека доносится музыка труб. Тут вдруг что-то грохает внизу в громадном камине, и из него выскакивает виселица с болтающимся на ней полурассыпавшимся скелетом. Этот скелет срывается с верёвки, ударяется об пол, и превращается в черноволосого красавца во фраке и в лакированных туфлях. Из камина выбегает небольшой полуистлевший гроб, крышка его отскакивает, и из него вываливается ещё один труп. Красавец галантно подскакивает к нему и подаёт руку калачиком, второй труп складывается в нагую вертлявую женщину в чёрных туфельках и с чёрными перьями на голове, и тогда оба — и мужчина, и женщина — спешат вверх по лестнице. Джим смутно помнит, что уже видел их в прошлые разы, но вот какого шиша они натворили, забыл — хоть убей. И, кажется, Спок когда-то говорил, что считать гостей этого бала однозначно преступниками — грубая и непростительная ошибка, но вполне возможно, что Джим сам это придумал. Ну короче, началось. Скелеты и сгустки дыма появляются из камина один за другим, превращаются в более-менее людей или непонятную херню с рогами и горящими глазами. Вся эта масса с разной скоростью поднимается по лестнице, прикладывается к колену Джима, лыбится в ответ на его «я в восхищении» и ползёт дальше. Убийцы, воры, насильники, демоны всех мастей. Джим их не боится и не осуждает — сам такой же и общается с такими. Вон они, кстати, в хвосте очереди. Держатся по большей части особняком, не смешиваясь с остальными гостями, но неуместными не кажутся. Первым до верха лестницы добирается Маркус. Джиму хватает силы воли не пялиться на некоторые детали его организма (было бы на что, у Спока лучше), а вот сам палач чуть не облизывается при виде обнажённого женского тела. Кирк представляет выражение лица Маркуса, если он решит пошарить руками по этому телу и обнаружит кое-что лишнее. — Я в восхищении, — взвизгивает Джим, ощутив прилив бодрости от приближающейся конспирационной операции, хотя только что почти лежал грудью на аметистовой колонке от навалившейся усталости. Боунса здесь нет, жаль. Подкалывать земляков в одиночку неинтересно, а слушать рассказы доктор не любит. Может, потому, что обычно Джим пытается говорить, лёжа на операционном столе под местным наркозом. Семьи Пайка тоже нет, что неудивительно — священник не мог за свою жизнь так сильно прокосячить, чтобы получить приглашение на бал сатаны. Разумеется, Спок не Дьявол, не прародитель демонов, но он тоже достаточно силён, а значит, на его балы приходят не мелкие мошенники и пьяницы, а рыба покрупнее. Пайк же практически чист. Боунс в общем-то тоже. Чехов вообще возвышенно-нездешний, как будто живёт на земле первый месяц. А остальной город за исключением детей младше восемнадцати — вот он, по очереди целует посиневшее колено Джима. Несмотря на внутреннее веселье, хочется сдохнуть, а не стоять тут, потому что спина болит, ноги болят, голова вот-вот лопнет нахуй, в глаза будто песка насыпали. Сколько он уже стоит перед этими пидорами, как обколотая шлюха, не чувствуя реальности? Блять, Спок, забери меня, а то в «ответственный момент» я усну прямо на тебе. Наконец, лестница пустеет. Из осторожности Джим ждёт ещё немного, но из камина более никто не выходит. Через секунду, не понимая, как это случилось, Кирк оказывается в той же комнате с бассейном и там сразу валится на пол от боли во всём теле. Особенно в ноге. Кажется, колено ежесекундно пронзает миллион тупых раскалённых игл. Но проворные бесы опять влекут его под кровавый душ, утешая, опять разминают тело, и Джим вновь оживает. Ему ещё предстоит побывать в залах с гостями. На самом деле, проблема даже не в том, что он пиздецки устал и хочет спрятаться в домик, а в том, что надо никого не трахнуть, иначе трахнут его, но уже мёртвого. Последняя угроза Спока ещё свежа в памяти. Джима и бесов снова переносит из комнаты с бассейном — на этот раз к подобию огромной сцены. На ней обосновался обезьяний оркестр. Возможно, конечно, это люди или то, что когда-то было ими, но сейчас с инструментами развлекаются орангутанги, гориллы и мартышки. Серьёзно, у них очень странные представления о музыке и способах извлекать звук. Это блять насилие над трубами, скрипками и барабанами — причём во всех смыслах. Какими частями тела животные дуют и бьют — отдельная тема, изощряются кто во что горазд. Понятно, что вместо более или менее складной мелодии инструменты стонут и визжат невпопад, аж уши в трубочку сворачиваются. Джим зависает в воздухе — прямо над беснующейся толпой. Люди и им подобные дёргаются, как в припадке, извиваются, виснут друг на друге, катаются по полу. Их много, чудовищно много, этих голых потных тел, яблоку негде упасть. А если бы и было где, Джим думает, что яблоко бы просто разорвали десятки рук с чёрными скрюченными пальцами. Всё это мракобесие освещают только мертвенно-зелёные болотные огни. Света в комнате мало, зато звуков и запахов в избытке. Пахнет кровью, пОтом и серой — тяжело и влажно, дышать по факту нечем. Голова снова начинает болеть из-за духоты и какофонии. Крики охрипших глоток и смех подчас перекрывают визг скрипок… У Джима темнеет в глазах, но бесы подхватывают его под белы рученьки и переносят в другой зал. Он оказывается в чудовищном по размерам бассейне, окаймленном колоннадой. Гигантский чёрный Нептун выбрасывает из пасти широкую розовую струю. Одуряющий запах шампанского поднимается из бассейна. Женщины, смеясь, сбрасывают туфли, отдают сумочки своим кавалерам и с криком ласточкой бросаются в бассейн. Пенные столбы взбрасывает вверх. Хрустальное дно бассейна горит нижним светом, пробивавшим толщу вина, и в нём видны серебристые плавающие тела. Выскакивают из бассейна совершенно пьяными. На бортиках бассейна тела склеиваются в разные затейливые фигуры — в основном по двое-трое, иногда не разделяясь на мужское-женское. Хохот и стоны звенят и гремят между колоннами. Джим отворачивается, чтобы не искушать себя. В конце концов, осталось совсем немного, и с ним тоже склеятся. Твою мать, скорей бы. Когда реальность идёт рябью, комкается, как скатерть, Джим понимает, что его ждёт последний перелёт. Спустя мгновение абсолютной дезориентации он оказывается в бальном зале, но в нём не танцуют. Гости несметной толпой теснятся между колоннами, оставляя свободной середину зала. Джим не помнит, кто помогает ему подняться на возвышение, появившееся посередине этого свободного пространства. Когда он взходит на него, то, к удивлению своему, слышит, как где-то бьёт полночь, которая давным-давно, по его счёту, истекла. С последним ударом неизвестно откуда слышавшихся часов молчание падает на толпы гостей. Тогда Джим наконец видит Спока. Он идёт в окружении нескольких демонов, похожих на молодых красивых мужчин в костюмах, но с маленькими рожками и яркими жёлтыми глазами. Джим теперь видит, что напротив его возвышения приготовлено другое — для Спока. Но он им не пользуется. Спок выглядит так же, как и всегда: прямой, сдержанный, правильный. Теперь вместо брюк и рубашки на нём длинная белая туника. Белый — цвет смерти. Волосы по-прежнему собраны в косу, плечи расправлены, голова поднята, но Джим замечает, что он напряжён и бледен. Эти балы даются ему очень тяжело — физически и эмоционально, пожалуй, тяжелее, чем гостям. Хочется подойти к нему, прижать ладонь к гладкой щеке, шепнуть пару ласковых слов. Тогда Спок вдохнул бы его запах, прислушался к вибрациям голоса, и ему стало бы легче, спокойнее. Почему так происходит, Джим не знает, наверное, ему никогда не понять всей глубины эмоций демона. Но нарушать ход ритуала нельзя, человек не имеет права вмешиваться, поэтому он продолжает смотреть, как Спок обходит круг гостей. Люди испуганно отшатываются, демоны почтительно склоняют головы, Джима распирает от гордости за мужа. В какой-то момент Спок останавливается перед толпой и манит к себе девушку: блондинку с яркой помадой на губах. Кирку знакомо её лицо, она из горожан, они пытались трахнуться в переулке после последней «встречи гостей». Возможно, дело именно в этом. Спок выводит девушку почти на середину зала и слегка кланяется Джиму: — Моя королева, я проливаю эту кровь в вашу честь. Ебёшь кого попало — они умирают, логично, правда? Джим кланяется в ответ. Девушка смотрит на него всего мгновение — её губы дрожат, глаза светятся страхом и мольбой. Забавно и грустно: Джим даже имени её не помнит, а она не знает, за что у неё на самом деле отнимают жизнь. За минутную слабость в подворотне с любовником демона. Джима тыкают в ошибку носом, как нашкодившего кота, и он не имеет права отвернуться. Кисть Спока на глазах темнеет, будто обугливаясь, ухоженные пальцы превращаются в длинные острые когти, которыми он проводит по груди девушки, оставляя глубокие порезы. Она со вскриком отшатывается, но демоны из свиты возникают рядом и ловят её за плечи, удерживая. Спок блещет глазами в сторону Джима — «смотришь?»— и снова царапает женскую грудь, девушка страдальчески морщится и прикусывает губу. Ну не варварство ли? Женская грудь — часть молодого, упругого, красивого тела — предназначена, чтобы влюблять в себя мужчин и если любовь достаточно сильна, то кормить детей, а не терпеть такое кровопускание. Если бы Джим не знал Спока, решил бы, что парой царапин всё и кончится. Но он его знает. Это только начало. Наигравшись на теле девушки в крестики-нолики, Спок медленно ведёт пальцем вдоль её грудины. Точно таким же движением он иногда гладит Джима, и пальцы у него всегда невыносимо нежные, такие, что хочется мурлыкать. Но сейчас этот палец увенчан когтем, который погружается глубоко в мягкую плоть, разрезая кожу. Пуская кровь. Причиняя боль. Такую боль, что девушка начинает скулить и плакать, и это совсем не похоже на звуки наслаждения, которые издаёт Джим под руками Спока. И крови в их сексе обычно меньше. Наверняка наслаждаясь человеческими слезами, Спок срезает полоску светлой кожи, обнажает кость, а потом одним ударом ломает ребро с левой стороны. Тишину разрывает противный хруст и душераздирающий вопль, срывающийся в хрип и кашель. В толпе раздаются охи-ахи, но это представление предназначено не для них, а Джим смотрит на кровь, капающую с рук Спока, как заворожённый, словно в жизни не видел ничего прекраснее. Хотя это не первое убийство, совершённое на его глазах. Они даже познакомились над трупом. Какая-то дама решила, что выбросить сына из окна лучше, чем заниматься его воспитанием. Проще избавиться от отпрыска до того, как у него начнётся переходный возраст, гормоны в голову ударят и прочее. Джим хлопнулся в обморок, когда увидел, как детское тело разбивает стекло и, окружённое и пронзённое осколками, падает на металлические штыри забора, насаживается на них, окрашивая кровью металл и растущие у забора белые розы. Спок унёс его (Джима, а не мёртвого ребёнка) на другую улицу и уже там привёл в чувство. Сказал, что защитит его и подарит весь мир по единственной просьбе. И шестнадцатилетний Джим Кирк поверил незнакомцу с острыми ушами и абсолютно чёрными — без белков — глазами. Спустя два года он действительно пообещал Споку хранить верность в обмен на регулярный и охуенный секс и эмоциональную поддержку. Он действительно получает всё это и даже больше, но выполнить свою часть уговора не может. И сейчас из-за его легкомысленности Спок мучительно убивает женщину. Такую красивую и такую хрупкую. По-настоящему хрупкую — её рёбра, призванные оберегать жизненно важные органы, ломаются, как сухие ветки, только хрустят громче. Девушка больше не кричит и не плачет. Джим надеется, что она умерла, но подозревает, что демоны свиты по приказу Спока поддерживают её сознание на необходимом уровне: чтобы она не могла управлять телом, но прекрасно чувствовала боль. Раскрыв грудную клетку, словно дверцы кухонного шкафа, Спок вырывает из неё сердце. Поднимает его над головой, чтобы все могли видеть, и зал наполняется громом аплодисментов. Особенно стараются горожане — они не напуганы, они восхищены развернувшимся перед ними зрелищем. Тёмная человеческая кровь пропитала длинный рукав туники Спока, когти стали нормальными пальцами, во взгляде, который на миг ловит Джим, гаснет безумие. И вместо него вдруг появляется что-то другое, плохо читаемое, но до ужаса человеческое. До ужаса человечное. Нечто подобное Кирк видел в глазах Боунса, когда на его операционном столе умерла миссис Пайк. Но блять Боунс не убивал её собственными руками из-за ревности. Спок сжигает в ладони мёртвый кусок мяса, когда-то бывший сердцем, которое могло любить и страдать, и стряхивает пепел на пол. Тело уносит свита. Бал продолжается — до первых петухов.

***

Он не потерял контроль, нет. Решение об убийстве девчонки было взвешенным, а процесс — детально продуманным. Изначально Спок хотел вывернуть рёбра со спины и накрыть их развёрнутыми лёгким, как делал много веков назад, но при виде побледневшего Джима он смягчается. И просто вырывает сердце. Он даже позволяет девушке умереть, хотя мог бы держать её в сознании до самого конца. В этом выражается его прощение. Разумеется, он давно простил и её, и Джима, но преподать людям урок считает своей обязанностью. В первую очередь — Кирку, во вторую — всему городу. Нельзя изменять тому, кого ты выбрал своим спутником жизни. Вот, что из этого может выйти. Но люди не знают и не понимают, ради какой великой цели умерла их подруга. Они видят только кровь и спокойное лицо своего божества, слышат хруст костей и крики. Теперь они ещё больше уверены, что должны быть как он. Всё это Спок осознаёт после того, как показывает им вырванное сердце, а в ответ получает овации. Девчонка умерла зря. Он сжигает потерявший своё значение трофей, чуть слышно бормоча:  — Отец небесный, прими эту душу за мучения её, — и надеется, что душа девочки действительно попадает в Рай, она заслужила. Потом он подходит к Джиму, не смея прикоснуться к нему окровавленными руками, вытирает их о тунику, но тоску поигравшего (а Спок проиграл, не сумев донести до людей мысль) так просто не стереть. Он смотрит Джиму в глаза. Неприлично яркие, непозволительно голубые, как то Небо, откуда Спока и ему подобных изгнал Отец. Они и тогда не сумели объяснить всего, хотя цели у некоторых были самые высокие. Скитаясь по земле и спускаясь в Ад, падшие ангелы веками не находили покоя. А Спок нашёл его в этих голубых глазах. Он хочет сказать, что всё кончилось, что сейчас он разгонит весь этот сброд, вернёт дому нормальный облик и ляжет спать в гостевой спальне. Плевать на «ответственный момент», Спок не имеет права просить его о чём-то после своего провала и необоснованного убийства. Но Джим, похоже, не собирается отказываться от первоначального плана. Как только Спок подходит достаточно близко, он улыбается (немного неуверенно) и целует его. Спок обнимает Джима со всей нежностью, на какую способен, чувствует его ладони на своей шее, и все тревоги моментально испаряются. Вот, как на могущественного демона действует обычный смертный. Джим вслепую расплетает его волосы и тут же зарывается в них пальцами, а Спок щелчком материализует за его спиной трон. Поцелуй начинался почти невинно — всего лишь прикосновение губ к губам, но с появлением трона Спок целует глубже и требовательнее. Он проводит языком по зубам, по нёбу, прикусывает губы и пьянеет от одного понимания, что Джим ему это позволяет. Несмотря ни на что Джим доверяет ему достаточно, чтобы впустить в своё тело. Спок быстро перемещается с губ на шею, заодно помогая Кирку сесть на трон, а не мимо. Тут же ставит колено между его ног, чтобы закрыть собой от чужих жадных взглядов. Им не нужно знать, что королева на самом деле король. Им не нужно знать, что демон влюблён в человека и в вопросах близости учитывает его интересы. Он ловит губами пульсирующую вену, пьёт жизнь Джима с его кожи, оставляя взамен яркие отметины. Прикусывает и зализывает, слыша и ощущая его довольные вздохи, его учащённый пульс. Человек пытается пахом потереться о бедро демона — видимо, давно ждал момента, — и тот по возможности незаметно для посторонних опускает руку на его бок. Гладит, пересчитывая большим пальцем рёбра — целые, исправно выполняющие свою функцию. Воображение рисует образ Джима с вырванным сердцем, и Спок рычит, как сторожевой пёс: он никому не позволит причинить вред этому созданию. В мире мало существ, превосходящих Спока по силе, а значит, защита одного-единственного человека — не такая уж и сложная задача. Только воле Отца и Сатаны демон не может противостоять, но их всегда можно обхитрить, Спок уже делал это. Он перемещает руку на бедро Джима, мимоходом вспоминая, что все остальные в зале воспринимают это тело как женское, а секс мужчины с мужчиной даже порождения Дьявола считают омерзительным, хотя они существа бесполые. Плевать. Джим охает Споку в плечо, когда его пальцы властно оглаживают член, а ладонь начинает двигаться вверх-вниз, распространяя по телами обоих волны тепла и желания. Можно было бы, конечно, сделать всё медленнее или, наоборот, с бОльшим напором, но не сейчас. В данный момент это скорее дань традиции, чем акт свободной любви. Джим сжимает ткань на спине Спока, но снять тунику не просит. Его подбрасывает на троне, как на горячей сковороде, только причина спереди, а не сзади. Пока что. Человек дышит шумно, прикусив губу и откинув голову, прижимает Спока к себе. Их ментальная близость усиливается благодаря физической, поэтому основное действие происходит вдали от чужих глаз, ушей и прочих органов. Спок чувствует, как от его прикосновений Джима уносит прочь из реальности, как он хочет ещё, хочет ближе и больше. Свободной рукой он обнимает человека за талию, обеспечивая дополнительный контакт кожи с кожей. Джима выгибает, ему передаётся и без того очевидное возбуждение демона. — Спок, пожалуйста, — шепчет он, подавляя стоны, — трахни меня… Я больше не… Договорить он не успевает, потому что общее сознание взрывается искрами удовольствия. Спок еле успевает зажать ему рот рукой, чтобы долгий, неимоверно громкий стон не разнёсся по огромному залу, отражаясь от стен, пола и потолка. Руки Джима ослабевают и падают на подлокотники, мокрым лбом он прижимается к груди Спока, а тот с лёгким сожалением заставляет сперму исчезнуть со своей ладони. Он же демон, он не должен доставлять партнёру удовольствие. Но изнасиловать Кирка, во-первых, было бы кощунством, а во-вторых, просто нереально, потому что человек ждал этого момента с нетерпением. — Чёрт, прости, — дыхание Джима выравнивается. — Я помню правила, просто… ты совершенно невозможный. Спок стоит так ещё две секунды, прислушивается к творящемуся вокруг безумию. Если хозяин бала снизошёл до секса со смертной, значит, и остальным это позволено, поэтому зал полнится хохотом, криками, рычанием и стонами. Счастливые. Им можно не скрываться. Джим кончил, но тело Спока тоже требует внимания к себе — тянущее ощущение внизу живота уже причиняет неудобства. Он отстраняется и поднимает человека: — Вставай. Мы ещё не закончили. Джим смотрит на него сонными глазами, но улыбается и развратно облизывает губы. Спок вообще не помнит, чтобы он отказывался от секса. Посреди ночи, в ванной, вместо обеда, в магазине — где и когда угодно, поэтому смазка и презервативы припрятаны в каждой комнате чуть ли не в каждом углу. И в карманах одежды тоже. Спок наконец позволяет себе снять тунику, садится на трон, впитавший тепло Джима, и помогает человеку устроиться сверху лицом к себе. Джим не упускает возможности больно укусить его за ухо, а потом приласкать языком. Это его маленькая месть за тяжёлый вечер, и Спок её принимает. Он подставляется под прикосновения губ и пальцев, а Джим не стесняется никого и ничего, не боится сделать что-то не так, потому что десять лет — долгий срок по людским меркам, особенно если речь идёт о семейной жизни, да ещё и такой активной. За десять лет можно изучить тела друг друга вдоль и поперёк. Джим опускается на колени Спока и, глядя ему в глаза из-под опущенных ресниц, принимается гладить его чувствительную ладонь, хотя демон и без того с радостью усадил бы его на член прямо сейчас. От мест, где останавливаются пальцы Джима, по телу и сознанию разбегаются горячие огоньки. Спок прижимается затылком к холодной спинке трона, стараясь удержать контроль над мыслями, чтобы не навредить слабому человеку в порыве страсти. Джим не торопясь прослеживает каждую линию от начала до конца, целует запястье, накрывает губами подушечки пальцев, на пробу проводит по ним языком, внимательно следя за реакцией Спока, как будто не видел её сотни раз до этого. У того в глазах пляшет адское пламя, в груди зарождается ворчание гончих, скулы бессовестно зеленеют от прилившей к ним крови. И не только скулы — он весь идёт пятнами, как при лихорадке, в лёгких не хватает воздуха. Джим самозабвенно вылизывает его пальцы, прекрасно понимая, что это равносильно минету, и в конце концов Спок срывается. Демон обнимает человека за шею и с рыком врывается в него. Что-что, а растягивать Джима не нужно. Он отбрасывает с лица влажные волосы, упирается руками Споку в плечи и жадно целует его, подчиняясь велению сильной руки на затылке. Это быстрый поцелуй-укус, в котором никто из партнёров физически не может уступить первенство другому. Они изголодались друг по другу одинаково сильно. В первый же раз, десять лет назад, Спок задал высокую планку и знает, что никто больше не в состоянии удовлетворить Джима по-настоящему. Поэтому вопрос «зачем ты трахаешь кого-то ещё?» встаёт особенно часто. Но не чаще, чем члены, поэтому большинство их ссор заканчивается приходованием ближайшей поверхности. И, чёрт возьми, будь у Спока душа, он продал бы её самому себе за бессмертие этих отношений. Он толкается в Джима быстро и до конца, выбивая из него воздух и срывая с губ своё имя. Глядя в восхитительные глаза. Потом ещё раз. И ещё. С ужасно прошлыми шлепками. Наконец находит правильный угол, и Джим кусает губу и жмурится, чтобы сдержать стон. — Не молчи, — напряжённо шипит Спок ему в ухо. Ему всё равно на правила. Он связал свою жизнь с этим смертным сотни лет назад и ни о чём не жалеет. Остальные пусть засунут своё мнение в жопу, оно не окажется глубже, чем его член в Джиме прямо сейчас. Они двигаются в одном ритме, рвано дышат друг другу в губы, Спок сжимает пальцы на бёдрах Джима, а тот — его плоть в себе. Утром они наверняка будут все в синяках. В такие моменты Спок перестаёт себя контролировать — ментально и физически. Удивительно, что он до сих пор не свернул Кирку шею. Чисто случайно. Эмоции Джима брызжут во все стороны — сплошь положительные, другие демоны не могут не чувствовать этого, но Спок не думает о них. Он вообще ни о чём не думает, кроме желанного тела так близко и одного на двоих сознания, которое плавится, как воск, от их общей страсти. Все толчки сливаются в единое ощущение жара и удовольствия. Джим чертовски горячий снаружи и внутри, буквально и метафорически. Руки обоих носятся по обнажённым телам, оставляя царапины и кровоподтёки. Но это всё мелочи, такие мелочи по сравнению со сладкой дрожью и развратными стонами, наверное, их слышит вся вселенная. Наверное, их слышит Отец, и Споку не избежать Кары Небесной. Наплевать. Пусть он умрёт с первыми лучами солнца, но от этой ночи возьмёт всё, насладится каждой её секундой и каждым миллиметром Джима на себе. Кирк сжимает его член особенно хорошо, и мир переворачивается вверх дном, а всё тело сводит судорогой. Где-то далеко кричат петухи. На плечи наваливается многовековая усталость, приходится приложить усилия, чтобы выйти из ануса человека, а не уснуть прямо так. И ещё нужно сказать Джиму что-то важное, очень важное и именно сейчас, потом будет не уместно. Что-то про связь вырванного сердца с разбитым… Что же?.. …Сквозь шторы пробиваются солнечные лучи. Спок чувствует их тепло, чувствует родные мягкие волосы в своих пальцах, слышит размеренное дыхание. Он жив. Они оба живы. Демон молится об этом каждое утро, но однажды они будут наказаны за свою любовь.