Восемнадцать и восемь

На свечку дуло из угла, И жар соблазна Вздымал, как ангел, два крыла Крестообразно. © Б.Л. Пастернак «Зимняя ночь» Спустившись на кухню с расчётом перехватить чего-нибудь алкогольного, доктор застаёт там Чехова — сидящим на табуретке возле репликатора. Не то чтобы это было странно. Время четыре часа дня, магазины не работают в преддверии сука Бала (the Бала — настолько он важен для местных озабоченных ебанатов), в холодильнике пусто, а есть хочется. Неудивительно, что пацан пытается выдавить из машины хоть что-то съедобное. Неудивительно, что его губы бормочут нечто на непонятном языке — наверняка ругательства, но точно не сильные, потому что это солнце знать не знает настоящих матов. Не может знать. Ему расскажи, как пчёлки опыляют ромашки, — он засмущается, а большинство матов так или иначе связаны с сексом. Что бы ни пытался Чехов добыть из репликатора, он так увлечён процессом, что не замечает появления Маккоя, поэтому доктор позволяет себе пару секунд позалипать на его фигуру и кудряшки. Рубашка-поло с поднятым воротником не придаёт мальцу вид хулигана, скорее наоборот — отрешённого от жизни учёного, потому что ну блять ну какой из него хулиган с такой ангельской улыбкой? Вьющиеся волосы падают на глаза, но Павел этого будто не замечает, тыкая пальцами в сенсорную панель. Леонард подходит к нему со спины и поправляет воротник: — Бу. Чехов перестаёт бормотать и нажимать. Он вообще замирает, щурясь, как ящерица на тёплом камне. А потом выпрямляется, и его светящиеся глаза оказываются в сантиметре от носа доктора. Или чуть больше — Маккой никогда не умел определять расстояние без линейки. Он отступает первым, жалея свои нервы и кое-что ниже пояса. — Доктор, вы не поверите! — щебечет Павел. — Вы как-то сказали, что репликатор сломался и не выдаёт ничего съедобного… — Я сказал? — спрашивает Леонард. Вроде не говорил. Чехов отмахивается: — Может, и не говорили. Может, я сам так решил, не суть. Важно, что я немного поколдовал, и он… в общем вот! Мальчишка опять куда-то нажимает, и машина выплёвывает в подставленный стакан ароматную тёмную жидкость. Чехов, сияя так, что мог бы осветить весь мир посреди ночи, принюхивается, отпивает и, довольный, протягивает стакан доктору: — Кофе! Маккой с подозрением смотрит на пацана, затем на жидкость: — Ты хоть знаешь, как он должен выглядеть? — но тоже делает пару глотков. Травиться, так вместе. Однако на языке действительно ощущается знакомая горечь. — М, и правда кофе. Как ты это?.. Павел от радости аж подпрыгивает, кофе не выплёскивается из его рук разве что чудом: — Секрет. Но теперь я не бесполезен, и вы меня не прогоните. Вот оно что. Вот чего он добивался всё это время с перерывами на обед. Возможности остаться. Вопрос — зачем ему оставаться, тут же нет ни черта? Маккой забирает из его рук стакан (детскому желудку вредно) и ставит на стол. Ерошит непослушные мягкие кудри: — Да я вроде не собирался. Ещё чего-нибудь наколдуешь? Есть хочется, аж переночевать негде. Чехов энергично кивает и принимается за дело. Леонард садится за стол — так, чтобы видеть парня и любоваться его движениями, — обнимает пальцами стакан с кофе. Он чувствует какую-то странную гордость, что Павел колдовал именно над его репликатором, а сейчас стучит тарелками на его кухне. Как будто мальчишке по приходе в город предложили кучу прекрасных вариантов, где жить и для кого реплицировать обед, а он выбрал Маккоя. Ну, в определённом смысле так и было: Чехов выбирал, вот только всего из двух вариантов, и оба так себе. Остаться мальчиком для траханья в притоне Хана или невольно совратить старого врача. — Расскажи о себе, — просит доктор, ловит вопросительный взгляд Павла через плечо, поясняет: — Ты не очень похож на обычных странников. Рукастый вон, остаться хочешь. Откуда ты такой? Пацан ставит перед мужчиной тарелку с макаронами и куриной грудкой. От запаха еды желудок ревёт, как медведь, мальчишка прячет самодовольную улыбку. Садится рядом, со своей порцией и кружкой молока. — Про Бога не говорить? — По возможности, — кивает Маккой, — а то я пугаюсь. Курица на вкус действительно как курица, и это офигенно. — Я родился в небольшом городе на северо-востоке, — говорит Чехов с набитым ртом. — Там небо высокое-высокое, зимой снега по пояс, люди добрые, гостеприимные. Родители… — он отпивает молока, вытирает следы над губой тыльной стороной ладони, кажется, жалея, что начал про семью. — Родители и брат умерли, когда мне было десять. Честно, я так и не понял отчего, просто вдруг остался на руках у соседей. У одних пожил, у других, у третьих, потом к родне стали переправлять в другие города и сёла. Иногда просто ненавязчиво отправляли в никуда, я не возражал, всё понимаю. Мне не хотелось мешать людям, которым я никто. Я всегда старался быть полезным, научился вон руками работать, с техникой вроде лажу, хотя с такими наворотами, — кивает на репликатор, — никогда не сталкивался. Попривык нигде подолгу не задерживаться, в богатых домах не селиться, чтобы людям завидно не было… О добре рассказывал, потому что что ещё в этом мире важно? Добро и любовь, по-моему… Чехов замолкает. Вертит в руках кружку с молоком, опустив голову. Больше всего Маккою сейчас хочется обнять его — прижать к себе максимально крепко, погладить по волосам, убедить, что всё хорошо. Но вряд ли это уместно. Что хорошо? Ничего. Вокруг одно дерьмо. — До прихода сюда я был абсолютно уверен, что смогу прожить так всю жизнь — переходя с места на место, раздавая советы, даря людям свет. А теперь вижу, что мало кому он нужен, мало кто умеет им распоряжаться. Да и что я знаю о мире в свои семнадцать земных лет? Как я могу советовать, если видел только одну сторону жизни? Сейчас я понимаю чуть больше, но мне не нравится так учиться… наверное, я какой-то неправильный, раз не готов страдать за ближних… — А кто готов? — спрашивает доктор, хотя не собирался перебивать мальчишку. — Кто готов терпеть несправедливость вместо других? Паша, все люди эгоисты в большей или меньшей степени. Они и не заметят чужой жертвы. Конечно, идти по головам плохо, но и свою подставлять незачем, это никому не нужно. Блять, они опять ударились в философию. — Мне казалось, что нужно. Мне казалось, я могу спасти мир от… — Паша спотыкается. Неуверенно смотрит на Леонарда и продолжает: — …от гнева Божьего. Но я не могу. Я маленький и слабый, одного меня недостаточно. Странно, что я прозрел только здесь, в этом городе. Или дело в атмосфере, или правда… не все люди добрые… Я не знаю, доктор, я запутался. Всё, во что я верил, пошло прахом. Я очень благодарен вам за… опору… — он прикусывает губу, встряхивает кудряшками, и Маккою кажется, что в его глазах слёзы, хотя голос не дрожит. — Извините, я… вам это всё не нужно, вы же из вежливости спросили, а я вывалил… Да-да, из вежливости. Трахну я тебя, парень, тоже из вежливости — ради поднятия самооценки. Леонард всё-таки тянется к его плечу: — Я спросил потому, что мне интересно. Неудивительно, что город тебя так шокировал, я вообще чуть не спился в первый год. Местные — не лучший пример людей. Я бы сказал, что это дно общества, не нужно перестраивать под них свои взгляды. Такому солнцу, как ты, отсюда надо уходить. Чехов под его ладонью выпрямляется в струнку и как будто перестаёт дышать. Но на последних словах он отшатывается и смотрит на доктора с испугом: — А вы? Тот усмехается и убирает руку: — А я сам почти такой же. — Не правда! — мальчик вскакивает со стула. Опять садится. — Они страшные, как Адские псы, а вы хороший. Вы добрый, умный и заботливый. Никогда себя с ними не равняйте! Он говорит так убеждённо, что Маккой не спорит, боясь увидеть себя его глазами. Слишком правильным, намного лучше, чем он есть. Вместо этого Леонард тоже встаёт и обнимает Павла. Малец ниже его на целую голову, а сидя — так и на две, его плечи ощущаются очень хрупкими. Мальчик обхватывает его своими тонкими, но странно сильными руками, утыкается лицом в живот и затихает. Доктор гладит его по узкой спине, зарывается лицом в волосы, пахнущие вроде бы его шампунем, но как-то иначе, с нотками корицы и солнца, если солнце вообще может пахнуть. — Когда у тебя день рождения? — В следующее воскресенье. А что? — Надо его отметить. Восемнадцать — важная дата. Павел отстраняется и поднимает голову, глядя вопросительно: — Как это — отметить? — Не знаю, сам подумай. Может, захочешь сходить куда-нибудь или позвать кого… — Чехов хмурится, и Маккоя пронзает догадкой: — Погоди, ты никогда не отмечал день рождения? — Нет… — отвечает неуверенно. — Или да… Кажется, родители устраивали что-то, но… я плохо помню. Мы ничего не праздновали по-крупному. Какой ужас, лишили ребёнка радости. — Ну в этот раз сильно по-крупному тоже не получится, много пить я тебе не дам. А у самого в голове носятся идеи подарка. То, что парню нравится работать руками и мозгами, очевидно. Надо будет поискать каких-нибудь головоломок, что ли… В гостиной что-то падает и разбивается. Маккой вспоминает про триббла. Последнюю неделю зверёк обретался в основном в спальне Чехова и не особо беспокоил хозяина дома, а сейчас с чего-то выполз из своей коробки. — Его выгулять надо… — тихо говорит Павел. — Я забыл совсем. Можно? Можно ли? А, ну да, пацану на улице опасно. Не понятно, кого начнут домогаться раньше — его или триббла. Оба милые. Но сейчас весь город готовится к Балу, вряд ли кто-то выйдет из дома ради охоты на Чехова. — Ну сходи. Только не далеко и чуть что — бегом назад, ясно? Если к вечеру не вернёшься, пойду искать. Пацан бросает на него подобие кокетливого взгляда и смеётся: — Хорошо, спасибо.

***

Настроение у него лучше некуда, поэтому на улице светит солнце. Не то чтобы Чехов устанавливал погоду, но иногда влияет на неё. После разговора с доктором стало легче, хотя Павел не собирался жаловаться ему. «Павел»… Довольно странный выбор имени, на самом деле. Насколько знает мальчик, это имя не типично для родины Леонарда, а вот для его — вполне. Доктор может что-то заподозрить и будет прав. Ещё Павлом звали одного из апостолов. Это больше не имеет особого значения, на самом деле, — не теперь, когда доктор предложил ему отметить восемнадцатилетие, а он понял, с кем хочет провести этот день. Маккой ему совершенно точно нравится в совершенно определённом смысле. И это почти не кажется неправильным. Пугает — да, немного. Не встретив ни одного прохожего, Чехов доходит до парка и отпускает триббла на травку, а сам отправляется к пруду. Зверёк найдёт его, когда захочет. Чехов никогда прежде не влюблялся, он понятия не имеет, что делать и как. Должен ли он признаться? Если да, то что говорить? И что ответит Маккой на корявые слова любви от подростка? Павел не уверен, что та фантазия доктора о нём и правда была. В конце концов, Чехов мог сам всё придумать, выдавая желаемое за действительное. В последнее время он часто представляет, как эти сильные руки прикасались бы к его телу. Везде. Везде-везде, и от этого жутко стыдно. И смотреть на доктора становится всё сложнее. Нужно что-то делать, а что — непонятно, и посоветоваться не с кем. Разве что с самим Маккоем. Обманывать его, рассказывая о себе, было сложно и неприятно. Это не обман, а просто… сокрытие пары фактов. Да, Чехов не сказал ему совсем немного. К тому же, Леонард сам просил не говорить о религии… И всё равно врать человеку, которого ты считаешь близким, ужасно. Но и открываться пока нельзя — чтобы не отпугнуть. Демон дал понять, что всё знает, но обещал молчать до поры до времени. Когда пора придёт — неизвестно. Подходя к горбатому мосту, Чехов видит стоящего у перил человека. Мальчика не старше него. Он опёрся руками о перила и внимательно смотрит в воду. А потом вдруг запрыгивает на них и разводит руки в стороны, балансируя на полоске дерева. Павел в мгновение ока переносится к нему, хватает за футболку, стаскивает на землю. Прыгун отбивается, рычит, царапает руки и грязно ругается. Совсем ребёнок, а произносит такие слова… Чехов отпускает его. — Ты чё лезешь, а? — кричит спасённый и агрессивно размахивает руками. — Кто тебя просил? Кто тебя блять просил? Пиздуй отсюда, пока я нож не вытащил! Уёбывай! Чехов поражённо смотрит на мальчика — в его злые глаза, на грязные патлы непонятного цвета и капельки слюны на кривящихся губах. Смотрит и не может двинуться с места, хотя парень очевидно опасен, от него надо бежать. Хватать триббла и бежать домой, к доктору. Мальчик поднимает с газона камень, и Павел успевает только закрыть ладонью лицо, как её обжигает боль. Она отрезвляет, тело снова начинает слушаться. Чехов разворачивается и бежит к выходу из парка, бежит по-человечески, потому что использовать свой дар просто так не имеет права — только на благо людей. Мальчик бежит за ним, крича и набирая полные руки камней. Когда он бросает их, то почти всегда попадает в цель — на Чехове живого места нет. Наконец, мальчику надоедает носиться за «спасителем», догнать его всё равно не получается, и он отстаёт. Тогда Паша садится на скамейку у ворот, чтобы перевести дыхание и немного осмыслить произошедшее. Что пошло не так? Он не дал ребёнку оборвать свою жизнь, а тот погнался за ним с камнями. И, смотря в воду, он не выглядел даже расстроенным, хотя от большой радости с моста обычно не прыгают. Надо будет спросить Маккоя. А ещё постараться не выдать своих эмоций, когда доктор начнёт осматривать порезы, а он начнёт. Ооох… Триббл шуршит в траве у ног Чехова, и мальчик берёт его на руки. Гладит мягкую шёрстку, размышляя о своём положении. Таким, как он, позволено заводить отношения с людьми, но, наверное, не своего пола, о таком никто особо не думал. Родился мужчиной — строй семью с женщиной, всё просто и естественно. Да и как сказать обо всём Маккою? Он вряд ли поймёт, у него была жена. Едва ли развод заставил его обратить внимание на мальчиков. Тем более семнадцати лет. Тем более из притона. Возможно, Чехов мог бы рассчитывать хоть на что-то, если бы… если бы был чист. Но его тело осквернено, доктору наверняка будет противно прикасаться к коже, которую трогали многие до него. И неважно, что Паша не хотел, чтобы его трогали. Он всегда хотел найти ту единственную, которая разделит с ним его странствия, которая будет кроткой и милой. А нашёл доктора Маккоя. Удивительного человека. Мужчину. Который живёт в городе порока и не особенно собирается уезжать. Который спасает людские жизни. Которому тридцать один. Который постоянно извергает на окружающих потоки недовольства, даже когда молчит. И Чехов сделает всё, чтобы остаться с ним, даже если получит за это проклятье Небес. Вопрос «как ему признаться?» стучит в голове, как церковный колокол, когда Паша с трибблом на руках и весь в крови возвращается домой. При виде такой красоты доктор пару секунд просто открывает и закрывает рот, глотая ругательства, а Чехов не может отвести от него взгляда.

***

— Что случилось? — выдавливает из себя Маккой, когда первая волна ахуя отступает. Пацан вышел на улицу от силы на час, погулять с абсолютно безобидным блять существом, а вернулся избитый. Для этого сука нужен талант, и Маккой думал, что он есть только у Кирка, но нет! Или мелкий заразился от него? — Там ребёнок с моста прыгать собирался, я его снял, а он… камнями… Святая наивность! — Да они развлекаются так, не обращай внимания, — доктор забирает у пацана триббла, достаёт аптечку. — Рубашку сам снимешь или помочь? Изначально подтекста в этой фразе не подразумевалось, но он появляется, как только Пашу бросает в краску. — Ткань к коже присохла, может быть неприятно, — приходится делать вид, что новый смысл увидел только пацан. — Я могу отмочить. Да, Боунс, ты уже отмочил, когда запал на малолетку. Чехов начинает расстёгивать пуговицы, Маккой отворачивается к столу, доставая перекись и регенератор, а за одно избавляя себя от искушения. Правда, ненадолго, потому что поло действительно местами присохло, и снять его самостоятельно Павел не может. Честно пытается, шипит, но всё-таки сдаётся и просит доктора помочь — почему-то еле слышно, пищит, как мышонок. И Леонард максимально осторожно смачивает ткань перекисью. Он до того сосредоточен, что не замечает, как у мальчика учащается дыхание. Конечно, он касается его кожи — потому что, а как ещё? Но эти прикосновения — часть почти ювелирной работы, надо сделать всё аккуратно своими волшебными руками. Наконец, рубашка снята, можно осматривать и обрабатывать царапины. В основном ничего серьёзного, дело ограничивается регенератором, и ссадины тут же заживают, но порез на боку надо зашивать. Жалея дитё, доктор брызгает вокруг раны анестетиком, ждёт с минуту и только потом начинает шить. В процессе они с Чеховым не разговаривают, что не удивительно, учитывая ситуацию. Маккой предельно сосредоточен на работе, Паша — на контроле эмоций и поддержании ментальных щитов (об этом знает только сам Паша). Где-то в углу шуршит триббл — не дай бог, что-то жрёт. Солнце опускается за горизонт, и свет в комнате зажигается автоматически. Закончив шить, доктор бросает последний изучающий взгляд на тело Чехова — не пропустил ли чего. Нет, на груди и руках остались только светлые следы, на боку — свежий шов. Мимоходом Леонард отмечает, что кожа у пацана уже не такая бледная, как после притона, кости выступают меньше, но всё равно заметно. Можно считать, со своей миссией по возвращению Павла к жизни он справился. От кошмаров малец в последнее время тоже не просыпался. Маккой не торопясь дезинфицирует инструменты, складывает их и баночки в аптечный чемоданчик, а его — в ящик. Чёрт знает, когда оно понадобится в следующий раз, всё должно быть на своём месте. Чехов тем временем рассматривает своё отражение в зеркале за диваном, особое внимание уделяя шву. Хмурится. Всё там нормально заделано, блять, не придирайся. — Шрам останется, да? — спрашивает мальчишка, и его голос звучит очень грустно. Маккой утвердительно мычит. Ну, а что он скажет? Не врать же. — Ну и кому я такой нужен? — расстроенно вздыхает Чехов. Ёб твою мать. Если такая красота вдруг окажется никому не нужной, то что уж говорить о среднестатистических уродах, коими мир полнится? Леонард подходит к Паше, говорит: — Смотри, что покажу, — и снимает футболку. С себя. С мальчишки-то снимать уже нечего. Мальчик ошарашенно следит за движением доктора, тяжело сглатывает и протягивает руку: — Можно мне?.. Маккой пожимает плечами, и он почти не ощутимо ведёт пальцем по косому шраму на широкой груди.  — Это мы с Кирком куда-то влезли года четыре назад, — надо срочно что-нибудь сказать, а то попытка успокоить мальца выльется в кое-что нехорошее. — Его потом лечил Спок, а меня Маркус. — Маркус? — Чехов на мгновение отрывает взгляд от шрама, смотрит в глаза доктора с сомнением. — Это который… на площади?.. — Да, этот. — Какой из него врач? Он же мясник, на вас вообще не похож. Леонард усмехается: — Ну я стараюсь. Если упаду до такого, можно будет сразу пулю в лоб. Пацан уже какое-то время касается нихуя не шрама — бессовестно водит пальцами по всей груди, плечам, животу. В общем, лезет, куда не просили. А не просили потому, что сука опасно. — Ну и что ты делаешь, м? — спрашивает Маккой немного хрипло. Паша не отвечает. Он бросает на доктора взгляд снизу вверх — как будто решился на что-то. И тут же становится ясно на что: Чехов встаёт на цыпочки и прижимается губами к губам мужчины. Сухо, коротко, неумело. Тот вообще не ожидал такого поворота событий, а потому не успевает среагировать. Буквально через пару секунд Павел отпрыгивает от него. Опускает голову, обнимает себя за плечи, словно прячась, и полушепчет: — Извините, я… я не… Простите… — Посмотри на меня, — в голосе Маккоя нет злости, фраза даже не звучит приказом, он просто хочет понять, что только что произошло, но мальчонка весь сжимается, как от удара, и качает головой. Цыплёнок. — Паша. Леонард ласково гладит его по щеке, чувствуя под пальцами влагу. Совсем расстроился, бедный. Мальчик отказывается смотреть на него, и это понятно, поэтому доктор сам поднимает его лицо за подбородок. — Я честно не хотел вас оскорбить, — пацан шмыгает носом. — Не прогоняйте меня, пожалуйста. Вот вроде врач, вроде видел смерти, общался с убитыми горем родственниками, должен был зачерстветь, а детские слёзы до сих пор пронимают до глубины души. Даже если с этим ребёнком связаны очень взрослые желания. «Не прогоняйте»… — Не целовался раньше? Чехов снова мотает кудряшками. Ну да, в притоне было не до поцелуев, там у взрослых находились дела поважнее. Маккой вытирает его слёзы, сокращает расстояние между телами. Невесомо проводит большим пальцем по губам мальчишки. — Будешь против, если я покажу ещё кое-что? В огромных глазах — странная смесь надежды и испуга. Но не убегает, значит, как будто не против. Конечно, Леонард не целует его сразу по-настоящему. Так, слегка чмокает в мягкие юные губы. Для начала. Потом слегка прихватывает нижнюю губу, медленно проводит по ней языком. Чехову этого хватает, чтобы подкосились ноги, и доктор обнимает его одной рукой за талию, а другую кладёт на шею. Мелькает мысль, что диван совсем рядом и на нём было бы удобнее, но такое положение, наверное, совсем напугает мальчика. Маккой отрывается от его губ только для того, чтобы приоткрыть их и проникнуть в рот языком. Обвести им кромку зубов, тронуть нёбо… Тут Чехов рвано выдыхает и прерывает поцелуй, но из объятий не выпутывается. Наоборот, он прижимается ближе, обхватывая руками шею доктора и пряча горящее лицо у него на плече. Дышит тяжело. — Так… я вам нравлюсь? — его слова отдаются вибрацией в груди и руках Леонарда, дыхание горячит кожу. — Ты самое совершенное создание, которое я встречал, — может, слишком поэтично, но чем богаты. Мальчишке лишним не будет. Он недоверчиво поднимает голову: — Кирк красивее. Так себе сравнение. Джим уебан с шилом (и не только) в жопе. Друг хороший, но шабутной пиздец. Вечно по уши в счастье. Маккой короткими движениями поглаживает шейные позвонки пацана. — Кирк родился здесь, у него только ветер и секс в голове. Паша мгновение задумчиво молчит, потом осторожно спрашивает: — А вы против?.. Ну… — глаза убегают, прикрываются ресницами. — Секса? А это любопытство или намёк? Возможно, не стоило спрашивать вот так в лоб, но Леонард уже спросил. Чехов смущается сильнее обычного, его бросает в краску ещё гуще и быстрее. — В-второе… Вам не будет противно? Я же… ничего не умею. И после притона… Кажется, мальчик много думал об этом. Может, не одну ночь. Может, думал физически. Все эти мысли ужасно льстят Маккою и последняя — чуть больше остальных. — Ты боишься? Павел поджимает губы и кивает. Ещё бы. Не так должно было произойти его знакомство с удовольствиями взрослой жизни. Да и при нормальных обстоятельствах бояться первого раза естественно. Неизвестность, все дела. — А чего в прошлый раз приходил? Тогда не боялся? Чехов обиженно отступает от него, отворачивается, скрещивает руки на груди, сутулясь. Острые позвонки едва не рвут тонкую кожу, лопатки топорщатся, как крылья. — Я же говорил, что хочу быть полезным. После притона отдаться вам казалось благом: вы не похожи на садиста в отличие от них. А сейчас я думаю, что это могло бы быть… приятно… насколько возможно. Маккой опускает ладонь на его плечо и легко сжимает, не давя, а успокаивая. Замечает, что между лопаток у мальчишки пролегли две вертикальные линии веснушек — ровные, будто нарочно отмеренные по линейке. Гладит и их, а Паша в ответ напряжённо выпрямляется. — Думаешь, люди занимались бы сексом, если бы это было так больно? — доктор притягивает пацана к себе, прижимает обнажённой спиной к груди и лёгкими касаниями проводит по животу вниз. — Свет на двадцать процентов. На улице уже совсем темно, шторы не задёрнуты, быть как на витрине не хочется. А трахнуть парня хочется. — Я давно перестал понимать людей, — шепчет Чехов.

***

Руки и губы доктора прикасаются к нему невыносимо нежно, эти прикосновения совсем не похожи на то, что происходило в доме Хана. Тогда хотелось умереть от унижения, сейчас — от смущения и ласки. Трудно поверить, что он заслужил такое внимание к себе. — Иди сюда, — Маккой разворачивает Пашу за плечи, и они оказываются лицом к лицу. Леонард целует его в шею, чуть всасывая кожу и сразу зализывая. От этого всё тело пронзает дрожь, а внизу живота сжимается горячий узел: сладкий или от страха — пока непонятно, скорее всего то и другое. Губы доктора перемещаются на ужасно (ужасно ведь?) выступающие ключицы, а ладони медленно скользят по груди и спине. Когда пальцы задевают основания крыльев — случайно, разумеется, знать о них доктор не может, — Чехов хватается за сильные плечи и в последний момент глотает стон. Он помнит, что не всем нравится подобная реакция, в притоне его наказывали ударами и окриками. Только за стоны — не за слёзы. Слёзы многие вызывали намеренно, а доктор Маккой наоборот, уже не раз рвался утешать. Леонард понимает, что нашёл особенно чувствительное место на теле мальчика, и оглаживает крылья ещё раз. Боже, это не честно! У людей большая часть таких точек защищена от случайного контакта, а он не может даже попросить перестать. Вдруг это отпугнёт доктора? Да и не готов он отказаться от минут блаженства после часов боли. Доктор делает шаг вперёд и, когда Чехов упирается поясницей в спинку дивана, усаживает мальчика на неё, подхватив под бёдра. Теперь их лица примерно на одном уровне, и смотреть в глаза напротив очень стыдно. Паша несмело обхватывает мужчину коленями, а куда деть руки — не знает. Поза слишком уж недвусмысленная. Тепло ладоней Маккоя, кажется, прожигает ткань спортивных штанов, усиливая возбуждение Чехова, а следы от поцелуев, наверное, светятся в окружающей темноте, но мальчик не видит этого потому, что закрыл глаза. Он не хочет видеть, смеётся ли Леонард над ним, когда прекращает целовать. Потому что над ним смеялись — над тем, как легко он возбуждается, как ёрзает под руками, уходя от прикосновений или (реже) ища их. Он всего лишь ребёнок, в конце концов, у него нет привычки к таким… откровенностям. Костяшки пальцев медленно спускаются вниз по напряжённому животу Паши, пробираются чуть под пояс его штанов. Доктор ещё раз горячо целует его в губы и волшебным образом лишает оставшейся одежды. Практически, но по ощущениям — вообще. Теперь Чехов сидит перед ним в одном белье, с разведёнными ногами и вставшим членом. Открывать глаза сейчас — не лучшая идея, но он открывает. Доктор Маккой — растрёпанный, взбудораженный — ловит его взгляд и, похоже, что-то в нём читает, а потому, лаская внутреннюю сторону его бёдер, шепчет: — Это не больно, не бойся, — его прикосновения всё ещё нежные, Чехова бьёт сладкая дрожь. Мальчик хочет верить, но ему всё равно страшно, потому что, чёрт, это слишком близко и слишком напоминает десятки других раз, когда никто не думал о его эмоциях. «Его» для них не существовало, было только молодое беспомощное тело, время с которым оплачено, а значит, оно обязано подчиняться желаниям клиента. Паша обнимает Маккоя, спасаясь от воспоминаний. Тот отвечает на объятия, щекочет дыханием ухо, прижимает к себе. Чехов случайно трётся пахом о ткань одежды доктора, и это оказывается настолько приятно, что он не может сдержать стон. Леонард продолжает обнимать мальчика за плечи одной рукой, а другую опускает на его эрекцию поверх белья. Паша вытягивается в струнку и пытается свести ноги, но доктор не позволяет. Он начинает сжимать и разжимать пальцы, чуть давит основанием ладони, и дискомфорта действительно нет. Стеснение и страх смывает волнами наслаждения. Чехову слишком хорошо, он стонет в голос, подставляется под ласки и поцелуи Маккоя, разводит ноги шире. Ментальные щиты истончаются с каждым движением, и желание Леонарда затапливает сознание мальчика. Оно такое сильное, такое сладкое и горячее, как мужчина себя контролирует? Перед глазами опять встают образы — чьи фантазии, понять сейчас сложно, — только теперь их дополняют реальные ощущения. Паша прижимается лбом к груди доктора, прерывисто дышит ртом, стоны срываются в всхлипы, но восхитительные руки продолжают вытворять нечто невообразимое. Боже, этого слишком много, это слишком прекрасно. — Доктор… — срывается вскрик с юношеских губ, когда в теле что-то взрывается, наполняя его незнакомыми ощущениями, зажигая кровь. — Амфх… Напряжение в паху ослабевает, исчезает ладонь Леонарда. Но за плечи он мальчика всё ещё придерживает, и Паша благодарен за это, потому что его абсолютно расслабило — того и гляди свалится.

***

— Думаю, на сегодня хватит, — Маккой целует мальца в висок и треплет по влажным волосам, словно не дрочил ему минуту назад. О себе доктор позаботится в душе, мелочи жизни. Важно, что пацану понравилось. И пацан, несмотря на слабость, протестующе хватает его за руку, заглядывает в глаза: — Нет-нет-нет-нет-нет! Доктор, я… я хочу ощутить вас внутри… Охуеть, прыткий какой. Нет уж, если «доктор» позволит себе трахнуть Пашу сейчас, то остаток ночи будет обсасывать свой низкий поступок, а не спать перед сложным днём. А завтра к нему припрётся весь город, времени на досып не будет. — Напомни в следующий раз, цыплёнок. Сегодня нам надо выспаться. Чмок в макушку, поглаживание по костлявому плечу. Хочется столкнуть мелкого на диван, но такое падение чревато свёрнутой шеей как минимум, поэтому Леонард просто подставляет Чехову руку, чтобы слез со спинки.