Восемнадцать и восемь

На озарённый потолок Ложились тени, Скрещенья рук, скрещенья ног, Судьбы скрещенья. © Б.Л. Пастернак «Зимняя ночь»

Следующие за Балом ночи доктор Маккой спит просто отвратно. Проще говоря, он не спит вообще. Ну или не спал бы, если бы не Чехов. Лёжа в своей комнате и шепча заветные слова, Паша ненавязчиво помогает доктору уснуть. Конечно, он и сам ощущает следы недавнего пребывания слуг Сатаны, у него постоянно болит голова и нет аппетита, но Чехов может прожить без сна какое-то время, а людям регулярный и здоровый сон необходим. Догадался ли Маккой о его способностях? Вряд ли, иначе спросил бы. Набрался ли мальчик смелости рассказать Маккою о своей природе? Нет. Напомнил ли о продолжении инцидента на спинке дивана? Нет, им обоим не до того сейчас. Придумал ли он, как и с кем хочет отметить день рождения почти через неделю? Определённо. Кажется, пикник на крыше был бы неплохой идеей. Чехов сам бы реплицировал блюда и напитки, раз доктору так понравилось его присутствие на кухне. Чехов деликатно намекнул бы на… сближение, но настаивать бы не стал. Или стал? Или испугался бы? Об этом можно будет подумать после, а сегодня, в субботу, Спок пригласил их к себе — мирно посидеть, посмотреть фильм, чуть-чуть выпить по желанию и предписанию доктора. Доктору бы сейчас как раз не помешало развеяться, так что да, вечером Маккой и Чехов запирают триббла в новой клетке (Паша очень старался делать честные глаза, когда утром весьма своевременно обещал, что будет ухаживать за зверьком и доктор даже не заметит его присутствия) и идут через полгорода к дому Спока и Кирка. При виде здания Чехов невольно вспоминает слова Хана о том, что почти все дома в городе имеют одинаковую планировку. В частности, этот конкретный отличается от остальных наличием балкона на втором этаже. Встречает гостей Джим. Светловолосый, ясноглазый, подтянутый, он по-прежнему поражает Павла своей внешностью. И вряд ли природа обделила человека умом, если Спок до сих пор с ним, хоть доктор и настаивает на его легкомысленности. Маккой говорит это всегда эмоционально, к тому же, они друзья, а у людей неуважительные отзывы о друзьях считаются нормой. В разумных пределах, разумеется.

***

— Салют! — Кирк прикладывает ладонь к раздобытой где-то фуражке. Смотрит на наручные часы: — Надо же, вы даже не опоздали. — Я врач, Джим, — ворчит Маккой, проходя в гостиную, совмещённую с кухней (как и у него), — я никогда не опаздываю. — Брехня. Брехня, да. Он всегда опаздывает на такие встречи — стабильно на пять минут. Просто в этот раз Чехову удалось вытащить его из дома пораньше, поэтому они пришли вовремя. Остроухий стоит у плиты и на голоса и звук шагов не оборачивается. На нём футболка и спортивные штаны, волосы собраны в пучок. Видеть демона в домашнем непривычно, хоть и не впервой. Джим отводит их в другую гостиную, на втором этаже, с балконом и домашним кинотеатром. Стол уже накрыт — еды вроде бы немного, только закуска, но на любой вкус. Сам Спок мяса не ест, однако это не помешало ему приготовить копчёные крылышки, например. Дело не в том, что он весь такой принципиальный и не хочет вредить окружающей среде (пфффф), просто демонический организм по каким-то причинам мясо животных отвергает. Маккой ещё не понял, с чем это связано — кто б ему дал Спока изучать, ага. Паша в основном молчит и поглядывает на Кирка. Доктор начал бы ревновать, если бы мальчишка при этом не жался к нему при каждой возможности. Разумеется, пить Чехову никто не позволяет, так — бокал вина, и всё. Взрослые тоже не очень пьют, на самом деле. Включили какой-то фильм про апокалипсис, завязался спор о научности сего события. Ну то есть понятно, что однажды люди и нелюди Земли окажутся на грани выживания, об этом кричат из всех утюгов уже который год, но что будет дальше? И из-за чего так получится? Чехов не заикается о Божьем промысле, Маккой сам про него думает. Мимоходом, не развивая мысль. Джим предполагает, что человечество свалит с планеты к чертям собачьим, Спок с ним соглашается, только вместо колонизации говорит о сотрудничестве с другими расами. Паша подключается, втирая что-то о биомеханике как части эволюции, а доктор ебал эти умные споры. Он врач, а не вот это всё. Один фильм плавно перетекает в другой, но его уже никто толком не смотрит. Джим начинает притираться к гоблину, Маккой чуть не блюёт, на них глядючи. Очевидно, что рано или поздно вся эта прелесть закончится их уходом в спальню (хорошо, если не прям здесь), но Спок пока держится, смотреть на его рожу-кирпич даже забавно. В какой-то момент он умудряется отлепить от себя Джима, наклониться к Маккою и тихо сказать: — Доктор, в связи с некоторыми событиями я считаю нужным поставить вас в известность, что ваш юный друг имеет природу, отличную от человеческой. Фактически у него больше общего со мной, чем с вами или Джимом, хотя внешние различия практически отсутствуют. И на этой весёлой ноте он хватает Кирка и растворяется в окружающем полумраке. А доктор остаётся думать. Он блять ненавидит загадки, да ещё и на плохо работающую голову. Чехов приклеился к его боку, обняв руками острые поджатые коленки, всё его внимание приковано к экрану. Оказывается, идёт документалка про космос. И правда красиво, если учесть, что экран огромный, а колонки натыканы в разных частях комнаты. Но Маккой думает не об этом, хоть и заглядывается на пацана, которому восемнадцать уже завтра. «Ближе ко мне, чем к вам», заебись. Кусочки пазла сходятся вместе максимально медленно и с громким скрипом. Возможно, в нормальном состоянии всё произошло бы быстрее, но от лечения горожан после Бала Маккой всегда отходит неделями, а прошло всего… четверг, пятница, суббота… полторы недели, маловато. «О добре рассказывал, потому что что ещё важно? Добро и любовь, по-моему…» «Люди сами Бога выгнали» Ровные линии веснушек промеж лопаток… — Паша, а ты не ангел часом? — звучит намного спокойнее и увереннее, чем чувствуется. При желании эту фразу можно воспринять как флирт, но Чехов реагирует слишком эмоционально: дёргается, всматривается в лицо Маккоя, будто ища там ответ на загадку Сфинкса. — Доктор, я не понимаю, — лепечет наконец. Фильм про космос его больше не занимает. — Ну… — Леонард пытается сформулировать мысль достаточно однозначно. — Сын Бога, с белыми крыльями, нимбом и прочим. — Все люди Его дети… — настороженно. — Ангелы, как я понимаю, к Нему ближе, — вздыхает доктор. Сложно. — Слушай, не юли. Скажи «да» или «нет» и пойдём спать, детское время кончилось. — А фильм? — малец снова пытается сделать вид, будто сосредоточен на документалке. — Павел, — Маккой поворачивается к пацану всем корпусом и смотрит своим тяжёлым взглядом. И мальчишка сдаётся. Это моментально отражается на его фигуре: плечи опускаются, кудряшки никнут, свет в глазах становится тусклее. Паша не говорит ничего вслух — только грустно кивает и вскидывает выжидающий взгляд на доктора. А что тот должен сделать? Упасть на колени и молиться? Может, это было бы уместно в самом начале, до того, как появились фантазии о сексе с… небесным созданием, а теперь-то что? Если уж демоны брезгуют однополой еблей, то что о тебе говорить, цыплёнок? Ты же вообще… — Бляять… — Маккой сдувается, как шарик, и отворачивается от Чехова. Не совсем, а всего лишь возвращается в положение, в котором сидел весь вечер — лицом к экрану, боком к ребёнку. Краем глаза видит, как Паша подтягивает коленки ещё ближе к подбородку, прижимается к ним лбом. — Это проблема? — звучит глухо. — Не знаю, ты мне скажи, — Леонард просто озвучивает, что на душе, но получается с оттенком осуждения. Логично, наверное, он должен обижаться на мелкого за враньё. Хотя как можно обижаться на такое чудо? Чудо в перьях. Паша соскакивает с дивана и усаживается на корточки перед мужчиной, порывисто берёт его за руку, заглядывает в глаза из-под совсем растрепавшихся кудряшек. — Доктор, честно, я не хотел вас обманывать, — тараторит. — Правда-правда. Я знаю, что это подло и обидно, и врать тому, кого любишь, нельзя, но… Я так испугался, что вы меня оттолкнёте… — Тоже мне, беда. Ты бы ничего не потерял. Шёл бы дальше, радовался да проповедовал… — Я не хочу проповедовать! — Чехов на мгновение прижимает грубые пальцы доктора к своим нежным губам. — Я хочу быть с вами, пусть даже здесь. Я научусь вести себя, как человек, стану, каким вы захотите, только скажите, что делать, — он, кажется, смаргивает слёзы, но это не точно, в темноте видно только выражение лица, и оно такое печальное. — Пожалуйста, доктор, простите меня, мне очень-очень, очень жаль, правда. — Да брось, — Маккой чуть улыбается и гладит его по щеке, — я не злюсь, просто удивился. Хотя мог бы и догадаться, что ты слишком хорош для земного мира. Это не упрёк, цыплёнок, ни в коем случае. Леонард замечает, как Паша ёрзает, удобнее устраиваясь на полу у его ног, и тянет мальчишку за руки, чтобы пересел на диван. И пацан пересаживается. На колени Маккоя. Прячет кудрявую голову у него на груди, обнимает себя его руками. Доктор в общем-то не против, есть только одно «но». — Вот ты говоришь, что хочешь остаться, — мужчина размышляет вслух, накручивая на палец прядь мягких волос Чехова, — даже про любовь что-то прозвучало, если я не глухой… И до секса у нас в прошлый раз чуть не дошло. А вам разве можно? Да и пара из нас довольно странная, в остальном мире гомо не очень-то принято. — Ангелы иногда рождаются в телах людей, чтобы помогать человечеству непосредственно. Некоторые заводят семьи, это нормально. Об однополых как-то никто не думал, но да, наверное, меня могут наказать. Лишь бы на вас не отразилось. Спок вон живёт с Кирком и ничего. — Спок демон. — В прошлом ангел, — Паша поднимает голову, глядя Маккою в глаза: — Но вас это не должно беспокоить, я не боюсь… остаться без Неба, — по голосу слышно, что всё же боится. — А карать человека за такую связь неразумно, инициатор же я. — О, правда? То есть это ты совратил взрослого дядьку, а не наоборот? Мальчик пожимает плечами: — Теоретически я мог повлиять на ваше сознание. Кстати, именно поэтому вы угадали с моим именем. Я действительно Павел Чехов. — То есть ты внушил мне, что… зашибись. И как часто ты это делаешь? — Нечасто. В отношении вас тот раз был единственным. Ангелам нельзя вмешиваться в ход человеческих мыслей напрямую, хоть мы и телепаты. Можно и нужно уговаривать, убеждать, но не внушать, иначе какой смысл? Иначе мы ничем не отличаемся от демонов. — А нимб и крылья у тебя тоже есть? — Есть, — Чехов улыбается. — Вы в прошлый раз нашли очень хорошее место у меня на спине… Основание крыльев жутко чувствительное. Но я бы не хотел их вам показывать. Это будет значить, что ваша душа отделяется от тела. Или что вы в большой опасности и я не вижу иного способа спасти вас. Одинаково плохо и близко к смерти. — Ну ладно, давай не будем, раз всё так грустно. Они замолкают. Сидят, обнявшись и наслаждаясь этой вполне невинной близостью. Паша свернулся на коленях Маккоя, как котёнок, а тот и счастлив высекать искры из его волос и чувствовать запах солнца. Документалка про космос закончилась, по экрану плывут немые титры. С открытого балкона дует тёплый ветер. Солнце давно село. В целом мире остались только они вдвоём. Когда доктору кажется, что Паша уснул в его руках, мальчишка начинает шевелиться. — Доктор, вы в ночь Бала просили напомнить… — О чём? — О продолжении. — Ты хочешь продолжения? Не страшно? — Будете давить, я передумаю и всё отложится на завтра. Страшно, конечно, но это же вы. Я… я вам верю. И я же обещал стать тем, кого вы захотите видеть рядом с собой. Бля, хорошее обещание, конечно. Переделывать себя, молодого и бессмертного, под прихоти слабого человека. — Вот не надо, ладно? Ты мне очень нравишься таким, каким я вижу тебя сейчас, но семнадцать лет не предел. Ты взрослеешь, я старею, будем мириться с этим. — Вам до старости ещё жить и жить. Паша выпрямляется на коленях Маккоя и осторожно кладёт ладонь на его шею. Доктор накрывает мальчишеские пальцы своими, поглаживает: — Пойдём в спальню? Чехов кивает и порывается слезть, но Леонард успевает просунуть одну руку под его колени, а другой поддержать под спину. Паша удивлённо ойкает и цепляется за шею доктора. Смеётся в широкую грудь. А Маккой несёт его в свободную гостевую комнату, по звукам за дверями пытаясь угадать, где зашкерились Джим и Спок. Угадывает, что в ближайшей слева, значит, остальные три в их с Пашей распоряжении. Спален в этом доме намного меньше, чем в других — Спок не слишком жалует большие компании да и было бы с кем. Им и вдвоём, видимо, неплохо. В комнате Маккой ссаживает Чехова на широкую кровать: — Слушай, прежде чем мы начнём, я хочу, чтобы ты кое-что понял. Не бывает неправильной реакции. Если тебе нравится то, что я делаю, дай мне знать. Если нет — тем более, я сделаю по-другому или остановлюсь. Хорошо? Я всё-таки не садист, хочу, чтобы приятно было в первую очередь тебе. Ясно? — А вам? — Паша смотрит на него своими большими глазами снизу вверх, и этот взгляд возбуждает больше, чем любая эротическая фантазия. Сейчас в телепатическое воздействие верится особенно легко. — За меня не волнуйся, малыш, — доктор оглаживает его скулу. Чехов изворачивается и оставляет поцелуй на пальце Маккоя. Леонард слегка тянет его за волосы, поднимая голову, и касается губами подбородка, щеки, а потом и приоткрытых губ, срывая с них тихий вздох. Руки тем временем поднимают край рубашки Павла, гладят его по животу. Его шустрые пальчики повторяют движение доктора, проходятся над краем джинсов мужчины, и Маккой упирается коленом в край кровати, чтобы не упасть от нахлынувших ощущений, ноги-то ватные. А стояк уже каменный. Маккой подаётся вперёд, укладывая пацана поверх покрывала. Теперь его колено между худых ног, руки снимают рубашку и блуждают по узкой голой груди. Губы целуют беззащитную шею. Паша пытается стянуть футболку с Маккоя, но его пальцы дрожат и не слушаются, так что доктор раздевается сам — джинсы снимает тоже и ставит руку у плеча Чехова. Пацан не упускает возможности выгнуться и прижаться к телу доктора. Доктор его обнимает, кусает в плечо (вроде легонько). Спускается языком к соску, зажимает его губами, и мальчишку аж подбрасывает. То-то ещё будет. Леонард продолжает оставлять засосы на груди и плечах Паши, а за одно стягивает с него штаны вместе с бельём, хотя одной рукой не очень удобно. Ноги у Чехова удивительно длинные, уже почти не похожи на веточки, как в самом начале. В прошлый раз выяснилось, что они ещё и довольно сильные. Маккой садится. Любовно ведёт ладонями от мальчишеских колен до бёдер. Павел прикусывает губу, всхлипывает и отворачивается, когда пальцы и дыхание доктора приближаются к его паху. Наблюдая за реакцией мальца, Леонард накрывает ртом его член. Берёт неглубоко, дабы не шокировать ребёнка, но ему и этого хватает. Доктор всасывает головку, и Паша хнычет: — Не надо… я скоро… ммм… Он слепо царапает Маккоя по плечам, дёргает за волосы. Ну нет так нет, хорошо, ладно. Леонард поднимается к губам мальчика и целует их нежно, долго и глубоко, отвлекая от рук, которые ласкают бёдра Чехова с внутренней стороны. Ему нужно, чтобы пацан расслабился и не боялся, чтобы действительно доверился. Мужчина тянется к изголовью кровати за подушкой, подкладывает её мелкому под бёдра и продолжает целовать и касаться везде, где только можно. Паша дышит быстро и рвано, тихо постанывает. В лунном свете, просачивающемся сквозь занавески, видно, что его брови изломлены, глаза зажмурены, губы потеряли контур, лоб блестит от пота. Ключицы очерчены тенями, на них и ниже темнеют засосы. Своеобразные метки, говорящие о том, что доктор Маккой изучил это тело и больше никого к нему не подпустит, тем более против воли Чехова. Целуя мальчишку, он обязуется его оберегать. — Идём дальше, ангел? — шепчет доктор ему в висок, приглаживает влажные разметавшиеся волосы. Паша кивает, а затем открывает глаза. Мутные и тёмные. Леонард в последний раз проводит ладонью по его телу — от груди до колена — и встаёт с кровати. Раздевается окончательно, позволяя пацану рассмотреть себя. О, и он рассматривает. Даже садится, хотя и с трудом (разомлел), чтобы прикоснуться. Не то чтобы доктор когда-то стыдился своего тела, но и образцом себя не считал, потому что ну алло. Да, он держит себя в форме, это полезно для здоровья. Да, обычно он питается более или менее правильно, ибо хочет дожить до ста лет в здравом уме и трезвой памяти. Пить он благодаря Павлу тоже, видимо, станет меньше. Однако стресс работы и жизни даром не проходит. В конце концов, это тело человека и у него есть изъяны. Но Чехов смотрит на Маккоя, как на божество, гладит медленно и несмело, обрисовывает мышцы, шрам. Взглядом спускается к стояку — руками, конечно, не смеет. Прикусывает губу, опускает глаза. Разумеется, он в курсе, что будет дальше и где в итоге окажется эта конкретная часть мужского тела. Леонард за подбородок поднимает его лицо: — Не передумал? — Нет, — слова едва слышны, они угадываются по губам, а глаза убегают. Не уверен. Доктор касается плеча мальчика, успокаивая. Достаёт из прикроватной тумбочки смазку (ёб твою мать, это ж дом Кирка, само собой, тут в каждой комнате по бутыльку). Чехов уже лежит на кровати, на животе, бёдрами на подушке. Пальцы сжаты в кулаки и подложены под лоб. Спина напряжена, руки тоже, лопатки торчат. Маккой ложится рядом. Медленно ведёт пальцами вверх по позвоночнику, зарывается в волосы. Малец лёг правильно, его можно брать прямо сейчас, но Леонард не торопится. — Почему со спины, Паша? — А можно по-другому? — его голос подрагивает. — Лицом к лицу, например. Или ты не хочешь меня видеть? Я пойму. Мальчик всего секунду думает, а потом перекладывается: — Хочу. Доктор снова целует его, опуская руку на напряжённый член мальца и делая несколько уверенных движений вдоль ствола. Чехова тут же выкидывает из реальности, он уходит от прикосновений и подаётся навстречу одновременно, не переставая издавать такие звуки, от которых у мужчины вот-вот снесёт крышу. Сейчас самое время. Маккой разводит ноги пацана, ложится между ними, выливает смазку на пальцы и аккуратно погружает один в юное тело. Только на фалангу. Паша вздрагивает и тянется за ещё одним поцелуем. Цепляется за плечи мужчины. Тот вводит палец глубже и останавливается, свободной рукой гладит Чехова по волосам и лицу. Парень перехватывает ладонь, прижимает её к губам. — Ччч, цыплёнок, всё хорошо. У ребёнка вырывается страдальческий стон, когда доктор добавляет обильно смазанный второй палец. Хватка на плечах усиливается. — Не молчите, пожалуйста, — просит Паша, его голос дрожит от напряжения и, возможно, слёз. — Хорошо, солнце, — Маккой начинает двигать пальцами, мальчишка шипит и как будто подавляет рыдание. Но не просит перестать. — Я правда стараюсь осторожно. Ещё немного и будет здорово, слышишь? Я понимаю, что больно, и именно поэтому использую пальцы. Если я войду в тебя сразу, будет хуже, нужна подготовка, — смазывает и вводит третий палец. — Дыши, малыш, дыши глубоко, — доктор наконец задевает простату, и Павел вскрикивает. — Говорил же, будет здорово. Ещё пара движений — все находят нужную точку, вырывая у мальчика стоны, — и Маккой убирает пальцы. Вытирает их о покрывало и льёт смазку на член. Вводит только головку, а Паша распахивает глаза. Дышит, как сказали. Смотрит на нависшего над ним мужчину внимательно, поперёк лба пролегла складка. Он снова вцепился в сильные плечи, теперь ближе к локтям. Утром Леонард наверняка будет похож на странную зебру, но ему похуй. Это сейчас не имеет значения. Он замирает, не войдя до конца, чтобы Паша хоть немного привык к ощущениям. Тот факт, что в притоне его ебали сутками, вовсе не означает, что его можно не жалеть. По факту, это вообще его первый раз. Эмоционально. Когда складка на лбу Чехова разглаживается, доктор толкается ещё. — Всё нормально? — спрашивает. Вопрос идиотский. Что может быть нормально, когда ты нанизан на член и готов к худшему? Но если пацан просил не молчать, то сейчас самое время снова заявить о своём присутствии. О том, что ты это ты — человек, который до сих пор никак его не обидел, на которого можно положиться. Паша кивает. Маккой принимается ласкать его член и целовать губы — словом, всеми способами примирять с входящей всё глубже действительностью. Мальчик постепенно расслабляется. Тогда Леонард начинает двигаться. Назад. Вперёд. Назад. Вперёд. С третьего раза попадает по простате, и Чехов с громким стоном выгибается. Выдержка Маккоя держится на честном слове, потому что он восхитителен. Это было понятно с первого взгляда, на самом деле, но почему-то не казалось важным, а сейчас обрушилось, как цунами. Мальчишка мечется по постели, то пряча лицо в сгибе локтя, то опять хватаясь за доктора. С его губ срываются совершенно бесстыдные сладкие стоны, в них не слышится страдания, и это похоже на музыку. Маккой пока не вколачивается в него, как мог бы, щадит хрупкое тело, но скоро Паша шепчет: — Доктор… сильнее… — и крышу срывает окончательно. Доктор может сильнее, о да. Он подхватывает Чехова под бёдра и увеличивает темп. Пацан уже не стонет, он хнычет, кричит и скулит, что заводит ещё больше. Он подаётся навстречу, сжимает Леонарда внутри себя, и Маккой едва не кончает только от вида этого прекрасно развратного пацана, от осознания, что пацан хочет его, хочет на постоянной основе и не только для секса, но в том числе. Несмотря на всю поеботу, произошедшую в городе с ним и на его глазах, Павел всё равно не побоялся доверить себя Маккою, раскрылся для него. Блять, это же охуенно. Кончает Леонард сразу после Чехова. Тот упрямо называет его «доктором», даже изливаясь себе на живот.