Восемнадцать и восемь

…Поэтому люби, люби безмерно, покуда ангелы в семь труб не вострубят. (…) Мне наплевать, что в будущем случится. Люби меня, люби меня, люби. © В.Листомиров «Люби меня»

Джим просыпается в пустой постели, как всегда. Спок встаёт рано и предпочитает проводить время до завтрака с пользой. Чем конкретно он занимается, Джим не знает, но завтракают они вместе. Если с вечера не попросить демона остаться в кровати, то он не останется, а вчера Кирку было не до того. Он улыбается, вспоминая вчерашнее. На прикроватной тумбочке Спока лежат аккуратно свёрнутые шёлковые ленты, на запястьях Джима краснеют следы от них. На груди — глубокие порезы, а на остальном теле укусы и синяки. Поразительно, каким разным может быть Спок. Он не любит выпускать когти и отдаваться эмоциям, потому что это напоминает ему и окружающим о разнице между людьми и демонами, но он любит Кирка, а тот грёбаный фетишист, да ещё разбалованный. Джиму нравится, когда Спок теряет контроль, когда возвращает его на правильную ступень в иерархии этого мира. Смесь страха, боли и абсолютного доверия рождает блаженство, и наслаждение человека передаётся демону, поэтому он не очень возражает против таких игр. Джим уже много лет думает, что Споку убить его — раз плюнуть, особенно в постели. Слишком сильно нажать когтем на кожу, сдавить горло — и пожалуйста, никто больше не раздражает постоянными и, честно говоря, неоправданными изменами, дурацкими шутками и всплесками эмоций. Но нет, Спок всё ещё держится, хоть и обещает прикончить его при каждой ссоре. И Джим верит. Блять, да кто угодно поверил бы, если бы видел его в подобные моменты. Хищник, ей-богу. Взгляд безумный, ноздри раздуваются, мышцы напряжены до предела. И каждый раз страшно, что уж сейчас-то он сорвётся. Но нет, не срывается. А когда вот такая машина для убийства (и не только убийства) нависает над тобой, играя мускулами в лунном свете, нежно и при этом остервенело водит по твоей груди когтями, которыми полагается рвать грешников в Аду, а ты раздет и связан… Мммм, божественно… Однако ситуация в любой момент может выйти из-под контроля, и не важно, что всё происходящее — целиком твоя инициатива. Тогда всё, заказывайте гроб, Боунс, вскрытие можешь не проводить, я умер от естественных причин — своего идиотизма. Спок — поразительное сочетание жестокости и мягкости. Он способен голыми руками выломать человеку рёбра, а потом этими же пальцами гладить Джима по плечам, как будто он создан из самого хрупкого и драгоценного в мире материала. И его когти никогда не причиняют настоящего вреда. Кирк нехотя выползает из постели и плетётся в ванную. Не через коридор — боже упаси! В этом доме к каждой спальне прилагается своя ванная, потому что вдруг гости заразные? Идея, разумеется, Спока, но Джим принял её с радостью: очень ему надо после секса далеко ходить! Хотя конкретно в это утро Боунс с Чеховым вряд ли покажутся в коридоре раньше обеда и выразят желание засвидетельствовать заднице Джима своё почтение. Они такие милые вместе (Боунс и Павел, разумеется, а не Джим и жопа, хотя и им вдвоём неплохо, а со Споком так вообще замечательно). Разочаровавшийся в жизни (и особенно в любви) хирург даже как будто перестал хмуриться. Кто знает, может, мальчишка и правда исправит то, что пустила по пизде какая-то южная дама? Как она вообще могла бросить такое сокровище, как Боунс? Да ещё и дочку забрала. Ладно, это, может, и правильно: вон у него какое влечение к детям. Душ смывает с тела все физиологические последствия вчерашней ночи (жидкости разных цветов и консистенций), а хорошее настроение остаётся. Хочется петь и скакать, как резиновый мячик, однако Джим ограничивается насвистыванием детской песенки. Думает спуститься на кухню в одном полотенце, может, даже уломать Спока на второй (или больше?) раунд, но всё-таки одевается. Спок стоит у плиты и не реагирует на звук шагов, хотя точно их слышит. Такой милый и домашний в мягких спортивных штанах, майке-безрукавке, босиком и с пучком на голове. И как будто совсем не опасный. Посторонние его таким не видят. Расслабленным. Уютным в своей домашней неидеальности. На диване у обеденного стола Джим замечает сине-серую фуражку, которую выцыганил у Спока сколько-то дней назад в магазине в центре. Нахлобучивает её на самую макушку, зная, что демон обязательно сдвинет куда нужно, и подкрадывается к нему. — Джим, у меня в руках горячая сковорода, пытаться застать меня врасплох неразумно, — предупреждает Спок за секунду до того, как Кирк готовится его обнять со спины. Он всё равно обнимает, но чуть аккуратнее, чем собирался: — Ну так ты поставь её, — мурлычет, целуя острое ухо, чем вызывает дрожь в обоих телах сразу. Спок действительно отставляет сковородку и разворачивается в руках Джима. Он не улыбается в общепринятом смысле, по его лицу вообще ничего нельзя понять, но кому нужны такие условности, когда есть ментальная связь? Благодаря ей человек чувствует, что демон (его демон) наслаждается моментом, старается запомнить каждую мелочь. А вид небрежно надетой фуражки вызывает в нём веселье и раздражение одновременно. Спок поправляет её, приглаживает мягкие светлые волосы: — Для меня большая честь — служить вместе с вами, капитан Кирк, — его абсолютно чёрные глаза словно темнеют ещё больше и смотрят как-то… непривычно ласково, что ли. — Капитан? — Джим улыбается. — Корабля. Согласен, полное «бля». Что за взгляд? Я пугаюсь. — Космического? — Разумеется. Я предлагаю приступить к завтраку, Джим, он остывает. Пиздёж, нихуя блинчики не остыли. И вкус не потеряли. Первое время Джим не очень доверял полувегетарианским блюдам, которые готовит Спок, но потом распробовал. Это ёбаные кулинарные шедевры. Демон любит готовить, не отказывается работать и с тем, что когда-то бегало или летало, но из своей травы он тоже умудряется сварганить нечто невъебенное, пальчики оближешь. Иногда и его пальчики. И всем хорошо и весело. Завтракают они молча, что необычно. Джим притих под внимательным взглядом Спока, а тот никогда не отличался болтливостью. После еды Кирк убирает со стола и моет посуду, демон приносит из спальни скрипку. Он играет что-то очень печальное, но при этом разгоняющее кровь. Это грусть, заставляющая жить дальше, что-то искать, к чему-то стремиться. Это грусть, с которой Спок смотрит на своего человека всё воскресное утро. Ещё до того, как Джим проснулся, Спок смотрел на него с таким же выражением. На спящего и такого спокойного, не доставляющего хлопот, не провоцирующего на эмоции. На самое близкое и самое дорогое ему существо за всё время, что существует мир. Музыка разливается по комнате, заключая двоих мужчин в кокон уюта. Она качает Джима, как лодку на волнах, а он любит воду. Движения Спока гипнотизируют, снова напоминая о двойственности его натуры. Сильные руки, призванные сеять разврат и страдания, держат скрипку бережно, как что-то живое, смычок танцует по струнам, лицо меньше обычного похоже на маску — оно просто расслаблено, как у спящего. Только едва заметная складка между бровей выдаёт внутреннее напряжение. Спок не играл для Джима уже давно, хотя тот часто его просит. Сегодня, наверное, особенный день, и человек счастлив. Настроение не портит даже внезапная мысль, что другого такого утра может не быть. Он редко задумывается о смысле бытия и быстротечности времени, но всё происходящее слишком похоже на прощание. Прощание, полное любви. Да, Спок не бегает за Джимом, утираясь платочками, не говорит торжественных и пафосных слов — он всего лишь смотрит, но этого более чем достаточно, чёрт побери! Когда живёшь с демоном, начинаешь придавать значение таким мелочам. — Спок, что происходит? — спрашивает Джим, когда мелодия перестаёт струиться из-под длинных пальцев. — Мы же не разводимся? — Нет, — отвечает демон, возвращая инструмент в чехол. — То, что произойдёт в самом ближайшем будущем, не имеет отношения непосредственно к тебе или ко мне. Это проблема всего города. Он смотрит на Кирка и вдруг… улыбается. До осязаемого тепло, успокаивающе, но человек от этого только сильнее нервничает, у него едва не останавливается сердце. За всю совместную жизнь он видел улыбку Спока лишь один раз: когда они ехали в карете по ночным улицам, а следом бежали люди с факелами и вилами, угрожая убить человека (мужчину!), который раскрыл своё тело для дьявола. Как только эта улыбка появилась, разверзлась земля и толпа провалилась прямиком в Адские котлы… Стоп. Карета? Джим никогда в жизни не сидел в карете. И Спок не носит берета с пером, не ходит с тростью. — Ровно месяц назад ты обещал сопровождать меня на выставке, — говорит Спок. — Полагаю, нам не представится лучшей возможности для приобщения к искусству, чем сегодня. Что скажешь? Всё ещё в шоке от внезапных и очевидно не своих воспоминаний, Джим соглашается. Он совершенно ничего не понимает в картинах, однако прямо сейчас у него появляется непреодолимое желание на них взглянуть. До галереи они идут, целомудренно взявшись за руки, как два подростка, познающих счастье первой любви. Или последней.

***

Леонард просыпается медленно, его разнежило и размазало по постели. Под боком умиротворяюще сопит маленькое кудрявое чудо. Маккой невесомыми движениями гладит плечи и спину Паши, думая, не сделал ли ночью чего-нибудь лишнего. Может, не стоило вот так обрушивать на ребёнка всю свою любовь? Хотя он вроде сам предложил. И если бы пацану не понравилось, он бы как минимум откатился на другой край кровати, а не жался бы к мучителю. Успокоенный этими доводами, Маккой проваливается в сон ещё несколько раз. Но когда Чехов начинает ёрзать в его объятиях, доктор понимает, что пора вставать. Он открывает глаза и видит, что мальчик и правда уже не спит, а смотрит на него. Тонкие пальцы замерли в миллиметрах от щеки мужчины, тот чуть поворачивает голову и касается их губами. Паша стыдливо отводит взгляд, но руку не отдёргивает. — Доброе утро? — говорит он немного хрипло со сна и почему-то вопросительно. — Доброе, — Маккой целует его в лоб, а ладонью ведёт от груди до живота. На светлой коже ярко выделяются его засосы. — Ты как себя чувствуешь? Мальчик честно прислушивается к себе, а потом отвечает: — Хорошо. Он поворачивается на бок, лицом к Леонарду, и виновато касается его исцарапанного плеча: — Скажите, вам не было противно? Совсем-совсем? Ну что за комплексы, а. — Ты восхитителен, Паша. Правда. — Даже несмотря на то что ангел? Я отличаюсь и природой, и поведением. Я же урод, доктор. — Ты отличаешься в лучшую сторону. Не надо равняться на местных, сам же говорил. Ты бы хотел быть убийцей и насильником? — Нет. — Ну и вот. Всё замечательно. Они лежат обнявшись ещё немного, тишина никого не напрягает. Чехов о чём-то задумался, Маккою просто не хочется начинать день и отрываться от мальчика. Он гладит подставленное костлявое плечо в веснушках, шею, лицо, иногда специально прикасаясь к покусанным губам, чтобы мелкий смутился. В лучах солнца танцуют пылинки, в комнате тепло и светло. Доктор мог бы пролежать так целую вечность, если бы не чувство голода. Паша то ли тоже проголодался, то ли воспринял чужое настроение. — Наверное, нужно вставать? — спрашивает он. — Да, пожалуй, — отвечает Маккой, но продолжает обнимать своего ангела. Ему уже очень давно не было так хорошо, тем более с кем-то. Но да, нежиться в постели весь день неприлично (чёрт знает, кто это придумал, на самом деле), тем более не у себя дома, так что Леонард отправляет Чехова в душ, а сам собирает по комнате одежду. На тумбочке обнаруживается записка от Спока: «Дом в вашем распоряжении». Как великодушно. Хозяева куда-то съебались, а гостей оставили. Даже сроки не обозначили. Надо бы сломать что-нибудь в отместку. Одевшись и аккуратно сложив вещи Паши поверх покрывала, Маккой спускается на кухню. Репликатор в доме гоблина работает как часы, потому что иначе прибору бы открутили голову, так что приготовление завтрака не становится проблемой, и Чехова встречает запах свежих сырников. Мальчишка разрумянился от горячей воды, глаза заблестели, кудряшки совсем распушились от быстрой сушки. Воротник рубашки не скрывает тёмных следов на его шее, а закатанные рукава не скрывают тонких рук, и доктор вдруг вспоминает, как мало травм обнаружил на этом теле в их первую встречу (можно подумать, сто лет назад). Всего несколько синяков и ссадин, но они уже заживали, а пальцы Паша наверняка прокусил себе сам, сдерживая крики и всхлипы. И шрам на губе у него от того же. Или он вообще не связан с притоном, а появился намного раньше. Значит, мальчик может самоисцеляться и врач ему в общем-то не нужен? Тогда какого чёрта было устраивать представление после прогулки в парке? И почему бы не свести засосы сейчас? — Я хочу, чтобы они были, — тихо говорит Паша, отодвигая ворот. — Хочу помнить. Такое не забывается, но всё же… Спасибо вам. Что удивительно — в его голосе не слышно сарказма. Вполне искреннее «спасибо», а за что? За наклонности извращенца? Всегда пожалуйста, цыплёнок, обращайся. Пока они уминают сырники, Маккой неотрывно смотрит на мальчишку. Пялится. Наверное, это было бы неприлично, если бы они не переспали буквально только что. Пацан тоже иногда поглядывает на доктора, но старается делать это незаметно. Жуёт с аппетитом, прекрасно. Сидит нормально, не ёрзает, тоже хорошо, хотя для человека это было бы странным. Леонард, конечно, обещал себе отказаться от особо вредных привычек, дабы не подавать Чехову дурной пример, но так сразу бросить пить он не готов, поэтому, расправившись с завтраком, идёт шариться по стеллажам с алкоголем. Остроухий не пьёт — просто потому, что ни один человеческий напиток не берёт эту махину, — и Джима тоже держит в чёрном теле: взаимодействовать с пьяным ему не очень хочется. Однако алкоголь у них есть. Маккой сам его дарит периодически, чтобы было чем поживиться, и знает, где что стоит. Сегодня он выбирает коньяк, а не виски. Просто так. — А мне можно? — осторожно просит Паша. — Взрослый же уже… Прыткий какой, а. Взрослый потому, что радости секса познал (нормально познал, а не в роли игрушки), или из-за возраста? Ну так-то да, ему восемнадцать сегодня. Маккой ставит коньяк на место, берёт вино. Негоже ребёнка сразу в омут головой кунать. Травить всякой фигнёй, которую хлебает молодёжь на своих шабашах, тоже. Красное вино. Бокалы заныканы у дальней стенки посудного шкафчика, но ловкие руки врача вытаскивают их на свет божий и протирают на всякий случай — мало ли для чего Джим посуду использует, с него станется. Сам он вино не пил давно, но после виски оно идёт легко, а Паша раньше не пил вообще… Так же, как и не ебался, ага, доктор, надейтесь. …и смотреть на его реакцию интересно. Не забавно, нет — все через это проходят, что смешного? Всего лишь любопытно. Парень делает глоток, слегка морщится и тут же делает второй. Маккой улыбается: пацан не разменивается по мелочам, а берёт сразу много, рискует. Его бы энергию да в правильное русло — и получится маленький гений. Надо уезжать отсюда. Чёрт, нет, разумеется, дело не в том, как он пьёт, это всего лишь один из пунктов в длинном списке…  — Ты танцуешь? — спрашивает Леонард, удивляя даже себя, не то что Пашу. Тот только привык к вкусу вина, как на него обрушивается ещё одна порция стариковского бреда. — Нет, не пробовал никогда, — отвечает малец. — Пойдём. Что творится, что творится, вы только посмотрите! Маккоя потянуло на искусство. Он тоже не ахти какой танцор (хотя с Мириам они познакомились как раз после приглашения на танец на какой-то вечеринке), но кое-что умеет. И если уж привносить в жизнь Чехова что-то новое и прекрасное, то начать стоило определённо с вальса, а не с ебли и алкоголя. В гостиной на втором этаже есть музыкальный центр и свободное пространство. Выбрать песню не составляет труда (не совсем вальсовая, но сойдёт), контролировать свои движения тоже — бокала вина для потери равновесия маловато. Когда доктор кладёт руку Паше на талию, тот волнуется чуть ли не сильнее, чем вчера вечером, лёжа без одежды перед мужчиной. Или «под ним», если точнее. Маккой вспоминает, что когда-то вальс пытались запретить или вроде того, так как партнёры находятся компрометирующе близко друг к другу. Не поспоришь, хотя конкретно для них уже вряд ли существует «компрометирующе близко». Или любое их взаимодействие теперь будет напоминать о близости иного характера? Что ж, Маккой не против. — Я шагаю левой ногой вперёд, ты — правой назад, — объясняет он мальчику. — Затем поворот… Это несложно, давай. Потом поменяемся местами. Паша быстро учится. Он не пытается перехватить инициативу, позволяет доктору вести себя, запоминает движения, но, когда они всё-таки меняются ролями, он и главенствует вполне уверенно. Леонарду нравится чувствовать его тело в своих руках, нравится смотреть на ресницы, прикрывающие блестящие глаза, которые пытаются следить за сплетеньем ног, нравится считать почти пацану в ухо: — Раз, два, три…. Чехов больше не конфузится, не пытается следить за каждой мелочью в себе, он всецело поглощён процессом: смотрит, слушает, чувствует и старательно запоминает. Его губы едва заметно двигаются, считая шаги вслед за Маккоем, спина прямая, ноги быстро перестают путаться. Способный малый. Но в какой-то момент Паша тихонько ойкает и останавливается. Голова закружилась. Ещё бы. Тогда Леонард просто обнимает его и начинает раскачиваться в такт музыке. Ребёнок прижимается к нему изо всех сил, и это лучшее ощущение на свете — что ты нужен. После стольких месяцев одиночества, людей, неудачных попыток зацепиться за кого-то хотя бы на ночь Маккой наконец-то чувствует себя на своём месте, дома. Рядом с кудрявым мальчишкой, который младше него на четырнадцать лет, который появился в его жизни случайно, который вообще-то ангел и… таких «который» можно набрать очень много, если покопаться, но доктор не хочет копаться, ему слишком хорошо. — И за что твой Бог наградил меня такой прелестью, а? — он целует пушистую макушку. Паша поднимает голову, улыбается (то ли мечтательно, то ли грустно) и осторожно чмокает доктора в подбородок. Обнимает опять, ещё крепче. А в следующее мгновение земля вздрагивает.