Восемнадцать и восемь

Я видела это во сне, Как цветы умирают в огне… © Flёur «Пепел»

На улице стремительно и преждевременно темнеет. Небо заволакивает тяжёлыми чёрными тучами, солнце щурится сквозь них незрячим белым глазом. Усиливающийся ветер треплет занавески на незакрытых окнах, валит с подоконников цветочные горшки, рвёт листья с деревьев в парках, бросает клубы пыли в валяющиеся на дорогах тела. Тела в основном живые — всего лишь пьяные или угашенные. Они лежат и сидят, привалившись к стенам домов, некоторые по одиночке, некоторые — по двое и группами. Стонут практически все, но по разным причинам. Когда погода резко испортилась, о странных гостях Пайка не вспомнил только ленивый. Разумеется, это их рук дело, как и слепота половины населения. Они колдуны, черти, искусители. Те, кто вчера вечером лишился зрения, расползлись по улицам и забились в щели, как тараканы. Мало кого родственники привели домой, мало за кого стали беспокоиться. Спок выходит из дверей городской галереи, осматривается, прикрывая глаза от пыли ладонью на манер козырька, оценивает обстановку, и только после этого машет Джиму. — Это оно, да? — спрашивает человек, держа демона за руку так крепко, что у кого-то другого затрещали бы кости. — Началось? — Да, — коротко отвечает Спок. Ветер заталкивает слова назад в горло, заставляет давиться ими. К тому же, прежде чем делиться информацией, её нужно проверить, а помочь с этим может только Пайк. Если он ещё дома, значит, предположения Спока ошибочны и на город надвигается всего лишь природный катаклизм, а если священник ушёл… тогда Небеса в очередной раз насмеялись над своим порочным сыном — рассказали ему о грядущем, но не дали возможности что-то исправить. Вероятность второго варианта составляет 99,9%, потому что видения Спока не обманывают, а сегодня ночью он видел огонь и смерть, однако благодаря продолжительному и тесному общению с Кирком демон научился надеяться, несмотря на то что сам себе в этом обычно не признаётся. Он буквально тащит Джима по улицам — навстречу ветру и пыли, по ногам и телам людей. Один раз из-за поворота на них вылетает женщина, столкновение позволяет Споку почувствовать её панику и растерянность, но ему наплевать. Да, все горожане напуганы и сбиты с толку, вероятно, чей-то сильный разум воздействует на них, однако облегчать их состояние демон не намерен и, пожалуй, у него бы не получилось. Он должен спасти одного конкретного человека, который прямо сейчас держит его за руку и борется со стихией, не задавая вопросов. Джиму тоже страшно, но он верит Споку. Пока Спок рядом, всё можно пережить, со всем справиться, его присутствие вселяет уверенность. В окнах Пайка горит свет. Спок стучит в его дверь невыносимо долго, одновременно прикрывая собой Джима от ветра. Когда священник наконец открывает, демон всем своим существом чувствует, что тот молился. Что ж, неплохая тактика. Но к силе человеческого благочестия примешивается ангельская благодать. Сыны Неба действительно приходили. — Почему вы здесь? — хмурится Пайк, и его беспокойство понятно: в силу очевидных причин Спок не заходил к нему… никогда. — С какой целью вас посещали ангелы, Кристофер? — на любезности нет времени. Пайк мрачнеет ещё больше: — Предупреждали вот об этом, — кивает на тёмное небо. — Предлагали уйти с ними, но я отказался. — Вы обрекаете своих дочерей на смерть в пору их расцвета. Это нелогично. — Мы с девочками часть этого города, — священник сокрушённо качает головой, — отрицать это было бы малодушием. Если бы Джим не висел на его руке, прицепившись к рукаву кофты, Спок ударил бы священника, хорошенько встряхнул бы. Вместо этого он просто на секунду прикрывает глаза, справляясь с раздражением, а потом говорит: — Вам известно о телепатических способностях демонов, святой отец? — Разумеется. — В таком случае, не вынуждайте меня применять их и осквернять вашу душу. В городе действительно нет и десяти праведников, однако ваша семья заслуживает спасения, и Отец это понимает. Он даёт вам возможность уйти и жить дальше, руководствуясь Его волей. Будьте готовы выйти из восточных ворот через тридцать минут, я приведу Павла. Если вы не хотите спасти себя, то по крайней мере помогите мальчику. Кристофер слушает его очень внимательно, кивает — видимо, угроза подействовала. Что ж, хотя бы так. Но как только Спок замолкает и собирается уходить, человек спохватывается: — Зачем тебе это? Зачем? Причин много. Настолько много, что о половине из них демон и не догадывается. Возможно, дело в жалости к человечеству — люди слабы и ничего не могут сделать самостоятельно. Возможно, дело в эгоизме — Отец наказал его за пренебрежение родом людским, а он стремится помочь им, разве не повод для гордости? Возможно, Споку необходимо спасти хоть кого-то, потому что уберечь Джима он не в состоянии, его не выпустят из города. Но озвучивать всё это и остальной список нет времени, так что Спок говорит только: — Я тоже когда-то был ангелом, — и вместе с Джимом исчезает с крыльца священника.

***

— Нет-нет-нет-нет! — Чехов отпрыгивает от доктора и закрывает лицо руками, продолжая бормотать в ладони: — Не сейчас, нет, так не должно быть… В его голосе очевидно слышится подступающая истерика, плечи дрожат, а движения дёрганые, судорожные. — Паша, это просто плохая погода, от неё не умирают… — пытается успокоить его Маккой. Ну, во-первых, умирают. Взять хотя бы цунами и ураганы — вполне смертельные события. А во-вторых, понятие «плохая погода» не предполагает подземных толчков. Хуй знает, что это такое. Но мальца надо успокоить, чтобы начинал думать своей гениальной головой, потому что Леонард понятия не имеет, как вести себя при землетрясениях. Мальчик мотает головой: — Нет, доктор, дело не в погоде. Это вообще не природное явление. Принимается ходить по комнате, ещё больше ерошить волосы, теребить рукава и полы рубашки, кусать губы. Маккою приходится снова его обнять, чтобы остановить это мельтешение. Хотя ему нравится обнимать пацана, так что это не проблема. Паша утыкается носом в шею доктора, несколько раз по мере возможности вдыхает и выдыхает и наконец говорит почти спокойно, подняв голову: — Я видел сон, доктор. Сегодня ночью. Мои небесные братья приходили в город, приносили весть о скором конце. Отец, в смысле Бог, разрушит это место за пороки жителей, и никто не сможет скрыться от Его гнева, беглецы сгорят, проходя через ворота. Пепел с неба, огонь, подземные толчки… К рассвету останутся только руины и мёртвые тела. Сны это прекрасно — просто потому, что фантастические кошмары обычно не становятся реальностью. Маккой очень не хочет принимать слова Паши всерьёз, но к концу мини-речи щёки мальчишки оказываются совсем мокрыми от слёз. К тому же, Паша ангел, значит, наверное, должен быть в курсе Великих Замыслов… — Я не жалею о нашей близости, — вдруг заявляет мальчик. — Любовь остаётся любовью вне зависимости от половой принадлежности, я не понимаю, почему мы должны за неё расплачиваться. И у других людей здесь наверняка есть какие-то светлые чувства друг к другу, они не заслуживают такой участи… Или заслуживают… — он явно вспоминает и анализирует всё, что увидел и пережил в городе. Притон Хана, казнь на площади, драку с не-самоубийцей в парке, последствия бала сатаны, растерзанную Нийоту и, возможно, что-то ещё, впечатлившее юного ангела, но не запомнившееся привыкшему врачу. Вспоминает с таким усердием, как будто только от него зависит, умрут ли эти люди. Вспоминая, мрачнеет. Кивает: — Ладно, может быть, и заслуживают. Но вы-то точно нет! Вы добрый, вы спасаете жизни, вы не участвуете в местных игрищах… Должен быть способ вывести вас из города. Надо попробовать. Маккоя неимоверно трогает такая забота — искренняя и по-детски наивная несмотря ни на что. Он ласково целует Пашу в лоб, гладит кудряшки и с горькой улыбкой возражает: — Я совратил милого маленького ангелочка. Одно это вполне может стать поводом для наказания. И я живу здесь уже шестой год, успел потоптаться на своей карме, уж поверь, — он окончательно выпускает Пашу из объятий, медленно подходит к большому окну. Света через него в комнату попадает мало, от ветра дрожат стёкла. — Я рад, что нравлюсь тебе, что ты обо мне заботишься. Может, я и правда не совсем потерян. Но из города меня вряд ли выпустят, если это правда местный конец света. — Правда, — шепчет Паша у него за спиной. — Меня предупредили, сны-пророчества ни с чем не спутаешь. Господи, мне так жаль, это так неправильно… Да… неправильно… Ему только недавно стало казаться, что жизнь не кончена в тридцать один год. Вглядываясь в происходящее на улице скорее из упрямства, чем действительно надеясь что-то увидеть, Маккой умудряется рассмотреть беспорядочно бегающие фигуры и одну — бредущую вдоль стены рядом стоящего дома. Человек руками хватает воздух вокруг себя и вертит головой, как будто внезапно попал в тёмную комнату. Что ж, помирать — так исполняя свой долг. — Раз уж я добрый и хороший, пойду помогу ещё одному больному. Леонард в общем-то не зовёт Пашу с собой, но мальчик увязывается. Аптечка обнаруживается в шкафу на кухне, в ней, помимо прочего, есть трикодер, заебись. Да, этот приборчик входит в стандартную комплектацию, но запросто мог и отсутствовать. С Джима станется. Ветер на улице такой, что пиздец. Приходится намотать на лица шарфы, иначе от песка дышать не возможно. Говорить нормально тоже не получается, поэтому, аккуратно поймав слепого за плечи (и попутно вспомнив, что у него гастрит, как и у большинства местных, и когда-то давно было сотрясение, но слепоту оно повлечь не могло), Маккой кричит ему: — Что произошло? Мужик, видимо, узнаёт его голос или ему просто очень хочется рассказать хоть кому-то: — Пайк ночью принял у себя странников, а ты знаешь правила, они должны стать общими. Мы к нему пришли, поговорили, а потом раз — и темно, всё, нихрена не видно! Как это получилось, чтобы все сразу, а? Леонард вопросительно смотрит на Пашу, тот кивает: да, это его братья. Не особо рассчитывая на адекватные показания, доктор всё-таки сканирует мужика трикодером. Прибор не выявляет отклонений, способных лишить человека зрения. Гастрита, что странно, тоже. Вообще ничего — он здоров как бык, лечить нечего. Паша подходит чуть ближе и осторожно кладёт ладонь мужику на лоб. Как будто к чему-то прислушивается. Хмурится. Качает головой: — Я ничего не могу сделать, он грешник совсем, — ему почему-то не нужно перекрикивать ветер. Ну да, логично, помочь дочери священника (хоть и приёмной, но не в кровном родстве счастье) это одно, а рядовые горожане благодати не стоят, на них льготы не распространяются, всё равно помирать. И тут из-за ближайшего угла выруливает нечто высокое, худое и растрёпанное. Паша втягивает голову в плечи раньше, чем Маккой понимает, что это Хан. И направляется он явно к ним. Слепой, как будто чувствуя назревающее напряжение, ретируется с удивительной скоростью, Леонард толкает пацана себе за спину. — Надо же, кто у нас здесь! — орёт Хан, растягивая гласные. Пьян. Трезвым он бы себе такого явного и грубого доёба не позволил — слишком расчётлив. — Маленькая шлюха. Скучал без папочки? Или нашёл кого получше? — щерится в сторону Маккоя, хотя до этого умудрялся обращаться к Чехову сквозь него. — Добрый доктор ебёт тебя жёстче? Или нежнее? Как тебе больше нравится, куколка, а? Я в прошлый раз не понял, ты отбрыкивался. Или доктор платит больше, чем мои ребята, и поэтому ты его терпишь? Изображаешь наслаждение от его спермы на языке и в жопе, да? Оооо! А он знает, сколько херов ты перелапал? Знает, сколько их перебывало в тебе? Знает, что ты просто дешёвая проститутка, а не невинный ребёнок? Шлюююхааа!.. Последнее слово эта паскуда аж поёт, соловьём заливается. Но недолго — кулак Маккоя встречается с его носом и петь становится не удобно. Хана швыряет на землю. — Аа, я понял, — гнусавит он оттуда, не пытаясь встать, слизывает кровь, стекающую на губы, и скалит красные зубы. — Я вспомнил, док, у тебя же семья была. Жена там, дочка, может, собака. И теперь ты любишь пацана за всех, как муж, как отец, как хозяин. А он и рад стараться, рад принимать тебя, подставлять лицо и задницу. А всё почему? Потому что он шлюююхааа! Теперь не выдерживает Паша. Сначала Леонард видит, как на голову Хана опускается подобие обруча, тот визжит до хрипоты, ногами по камням супонит, его кожа жутко дымится и обугливается. Длится это всего несколько секунд, а потом Чехов материализуется возле уже мёртвого тела, снимает обруч (спокойно, голыми руками, как будто так и надо, как будто он не горячий вообще), любовно вытирает от крови и волос и подносит к своей ангельской макушке. Оказавшись на месте, обруч исчезает. — Господи, прими эту грешную душу в объятия Свои, — шепчет мальчик и крестится. — Охренеть, — только и может сказать Маккой. — Обычно мы ничего такого не делаем, — оправдывается Паша. — Нимб не предназначен для… умерщвления, он символ святости… — Ты защищал свою честь, всё в порядке. Несколько радикально, конечно, но теперь уже без разницы. Без разницы блять, конечно, человек-то помер. И похуй, что Хан, похуй, что я и сам хотел его избить до полусмерти, но не убивать же… Хотя все мы здесь уже обречены. — О, трупак! — раздаётся новый, преувеличенно бодрый голос. Джим привычным жестом хлопает Маккоя по плечу, а Спок только сдержанно кивает — и слава богу. Если гоблин когда-нибудь хлопнет его по плечу или улыбнётся, случится конец света. А, погодите-ка, он и так на подходе. Демон опускается возле трупа на корточки, прижимает пальцы к его шее. — Да мёртвый он, мёртвый, после такого не выживают, — машет рукой Леонард. Спок поднимает на него глаза (кажется, удивлённо), переводит взгляд на Пашу, глядя чуть выше его головы, примерно туда, где растворился нимб, произносит: — Поразительно, — и всё. Ни тебе причитаний, ни демонической похвалы. Зато Джим реагирует за двоих. Конкретно — начинает резво расстёгивать джинсы. Остроухий видит эти поползновения, оценивает обстановку и мягко, но настойчиво берёт ангела под локоть: — Господа, я бы рекомендовал покинуть переулок с максимально возможной скоростью, чтобы не стать свидетелями…. На продолжение фразы у не то ли не хватает зелёных мозгов, то ли хватает такта.

***

— Никуда я не пойду! — кричит Чехов. Его эмоции больно бьют по ментальный щитам Спока. Он хорошо их понимает и в общем-то чувствует то же самое: возмущение, замешательство, страх. — Ты сам сказал, что я не смогу выйти из города, так? — говорит доктор Маккой, скрещивая руки на груди. — Так, но мы должны попытаться! И я только что убил человека, я тоже грешен… Спок, неужели нет других вариантов? Неужели ты бросишь Кирка? Спок качает головой. Ему не хочется оставлять Джима точно так же, как Павлу — доктора, но демон точно переживёт этот ад, а ангел вряд ли. Мальчик должен уйти. — Ты обладаешь той же информацией, что и я. Мы бессильны перед волей Отца. Несколько незначительных проступков не лишают тебя Его благодати, но её не достаточно, чтобы вывести из ворот даже триббла, не обратив его в пепел. Тебе придётся покинуть город, Павел, ангелы не приспособлены для выживания в пекле. — Ну и пусть! Я всё равно не смогу верить Ему как прежде, зная, что происходит такое. Относится «такое» к насилию и убийствам или к жестокой Каре — непонятно, но Спок не уточняет. Это не важно. Аргумент весомый. Мир для мальчика кардинально изменится. — Паша, — вздыхает доктор, — я очень тебя прошу: уходи. Я не хочу умирать с осознанием, что не уберёг дорогое мне существо. Я не хочу, чтобы ты видел мою смерть. Ты будешь жить очень долго и счастливо, запомни и меня живым, хорошо? Ругающимся, спаивающим тебя, но живым. Запомни сегодняшнее утро, вчерашний вечер, если хочешь. Можешь запомнить, как починил грёбаный репликатор, потому что ты умница, но пусть это будут радостные воспоминания, а не мысленные поминки, ладно? И дай мне умереть с чистой совестью. Пожалуйста. Маккой берёт ангела за руку, гладит его пальцы, и Спок вспоминает ощущение ладони Джима в своей, как крепко человек держал его. Прямо сейчас он забавляется непонятным для демона образом, но разве можно что-то запрещать тому, чья душа скоро отправится в Ад? В очередной раз. Разумеется, доктор не осознаёт весь смысл своей просьбы — мало кто из смертных действительно понимает, что смертен, к тому же, смертен внезапно. Но говорит он убедительно, это главное. — Если ты не пойдёшь, не выйдет и семья Пайка, Павел, — добавляет Спок. — Они ждут тебя у восточных ворот и будут ждать так долго, как смогут. Учитывая характер Кристофера, я предполагаю, что до самой смерти. Конечно, выбор за тобой, не в моих силах повлиять на твоё решение, но принимай в расчёт ещё три человеческие жизни. Мальчик смотрит на него с ужасом, но его уверенность пошатнулась. Он слишком молод, чтобы делать такой выбор, Спок сам избегает подобного. И он не сможет осуждать Павла, если тот всё-таки останется, а Пайк умрёт в ожидании. Вероятнее всего, умрёт. Вероятнее всего, по истечении получаса он выведет из города дочерей, а потом вернётся. Или не вернётся, что было бы логично, но на этот исход Спок практически не рассчитывает. В любом случае, ангел будет прав, отказавшись бросать доктора. Спок остаётся с Джимом отнюдь не из-за альтруизма, а именно потому, что уйти так трудно. Павел кусает губы, хмурится, бросает взгляды то на Маккоя, то на Спока. Наконец, глубоко вздыхает: — Ладно. Я пойду. Потом целует доктора — старательно, как будто сдаёт выпускной экзамен и от этого зависит вся его жизнь. Маккой ценит его старания, судя по отразившимся на лице и разлившимся вокруг эмоциям. Смущённый и грустный, Чехов порывисто обнимает доктора, что-то шепчет ему на ухо и исчезает. Быстро, чтобы не передумать.