Восемнадцать и восемь

Помните! Погибла Помпея, когда раздразнили Везувий!.. Эй! Господа! Любители святотатств, преступлений, боен, — а самое страшное видели — лицо моё, когда я абсолютно спокоен? © В.Маяковский «Облако в штанах» Скоро рассвет, выхода нет, ключ поверни и полетели. © Сплин «Выхода нет»

Он не утруждается наливанием виски в бокал — просто опрокидывает в себя бутылку. Горло привычно жжёт, на глаза наворачиваются слёзы, но доктора это не заботит. Господи, из всей хуйни, которая произошла и ещё произойдёт за сегодняшний вечер, вкус выпивки заботит Маккоя меньше всего. Он хочет напиться, а чем и с удовольствием ли — неважно. Паша в безопасности. Спок сказал, что Паша в безопасности, и Леонард ему верит — не в характере гоблина лгать, чтобы облегчить людские страдания. Зеленокровый сказал, что так чувствует, и Маккой не мог не поверить — у него нет других источников информации. Он пытался выгнать из города и Спока, но остроухий, похоже, совсем выжил из своего демонического ума, раз так рвётся помереть вместе с Джимом. А может, и не помереть. Может, преисподняя сделала своего сына огнеупорным и так далее. Это весьма вероятно, иначе как бы он прожил столько лет? А Джим ебанат. Свой, родной, но голову ему, наверное, оторвали при рождении. Ебать труп, ну! Маккой хотел бы думать, что он просто постоял подрочил, хотя и это довольно странно (зачем тебе трупы, когда есть живой и постоянный?), но сука нет! Доктор спросил, Кирк ответил: «ну да, а что такого?» И правда, что такого? Свежий же. Спок почему-то не очень говношился по этому поводу, ну и хрен с ним. Подхватил благоверного под белы рученьки и свалил в туманно-пыльный закат. Солнце тогда осветило небо и мир под собой каким-то потусторонним светом. Бледно-оранжевым, могильным. Ветер к тому времени давно стих — на самом деле, ещё до того, как ушёл Паша — и сменился жуткой духотой. Пыль нихрена не осела, а повисла в воздухе, как тонкий тюль или паутина, только ни то ни другое обычно не забивает лёгкие. Спок предложил Маккою провести остаток вечера (читай, жизни) в их компании, но доктор отказался. Не захотел портить их семейную идиллию. А теперь вот напивается в гордом одиночестве. Да, он был бы рад видеть Пашу рядом с собой, но у пацана появился шанс спастись, и его нельзя было упускать. Пусть уходит как можно дальше от этого ёбаного во всех смыслах города, где его приняли охуеть как не радушно, хоть и с распростёртыми объятиями. Пусть оставляет позади старого хмурого врача с его нездоровыми фантазиями. В конце концов, Маккой в любом случае умер бы раньше мальчишки: в силу возраста и происхождения. Так нужно, так правильно, так должно быть. Но, чёрт возьми, как же это грустно. Ангелы не умирают от старости, а люди не всегда до неё доживают. Как же жить хочется, а, кто бы знал. Леонард выпивает залпом полбутылки, его ведёт, но под рукой оказывается подлокотник дивана, а сам диван — под спиной и вдруг под всем телом. Пиздец как хочется жить… И не только ради алкоголя. Вообще не ради него, если так подумать. Доктор смотрит, как плывёт перед глазами комната, и почему-то вспоминает о жене. В какой момент всё пошло трещинами? Кто виноват? Да, Маккой иногда пропадал на работе сутками, но такое случалось редко. Правда редко, потому что хирургов с семьями старались не дёргать сверхурочно. И возвращаясь с такой смены, он всегда приносил цветы. Он действительно любил Мириам, не изменял ей, кто бы какие слухи ни распускал, торопился домой, практически не пил. О рукоприкладстве и речи не было. Но однажды она ушла. Сказала «дело не в тебе, дело во мне», забрала сумку и ушла. Как будто давно к этому готовилась. Потом были судебные процессы, бумажная волокита, а когда ему этим всем заниматься? Некогда, он врач, а не юрист. К тому же, врач, потерявший смысл существования. Оказалось, уход Мириам пережить не так уж и сложно, а вот разлуку с дочерью… То есть Леонард никогда не отрицал, что Джо прелестный ребёнок, что ему нравится слышать звонкое «папа!», когда он приходит домой, и так далее. Но он не думал, что это крошечное создание занимает в его сердце и жизни гораздо больше места, чем жена. Он обожал делать ей подарки. Джо улыбалась и смеялась абсолютно искренне, как может только ребёнок шести лет отроду (и некоторые — семнадцати, очевидно), и очень заразительно. Ему нравилось сидеть вечерами в гостиной и разбираться с историями болезни, которые не успел изучить на работе, потому что Мириам просила не опаздывать на ужин. Сидеть и чувствовать, что ноги оккупированы на манер качелей. Он действительно считал себя самым красивым и самым счастливым человеком на свете, глядя на яркую россыпь заколок в своих волосах и чувствуя, как маленькие детские ручки продолжают тянуть и выкручивать пряди. Но Мириам забрала и её. Джо плакала, оглядывалась, тянула к папе свои маленькие ручки. Маккой не думал, что тогда она действительно понимала, как долго его не увидит, но, наверное, понимала. Наверное, ей объяснили. Интересно, что ей сказали? Что папа больше её не любит? Пиздёж. Что работа для него важнее? Пиздёж. Ёбаный блять, да ничего не могло произойти в его жизни такого, чтобы он отказался от дочери. Мириам переиграла его, это однозначно, запретила приезжать, но по прошествии лет Леонард совершенно ясно осознал, насколько ему необходимо быть с Джо. Он сделал бы всё возможное и невозможное, лишь бы встретиться с ней, объяснить, что к чему, хотя сам ещё не всё понял. Он забрал бы её к себе, в конце концов. Насовсем. Ты собирался забрать её сюда, идиотина? Да. Сюда. Сюда блять, в город, где ебут даже трибблов. В город, который вот-вот сотрёт с лица земли Божественная Длань. В город, где он нашёл Пашу. Ещё одно солнышко, чуть постарше, чем Джо, но такое же наивное и эмоциональное. Такое же любящее его. Возможно, Хан был прав. Возможно, мальчишка и в самом деле позволял Маккою реализоваться как муж и как отец одновременно. Звучит это отвратительно, но вполне может быть правдой. Паша… Павел Чехов… Цыплёнок… Одиночество, от которого Леонард успел отвыкнуть за последние недели, подступает со всех сторон, давит на грудь, и мужчина огромным усилием воли поднимает свою тяжёлую тушу с дивана. Цепляясь за каждый предмет на пути, подбирается к музыкальному центру. Подо что они там танцевали сегодня днём? Охуеть, сегодня днём, а кажется, что сто лет назад… Может, не знай Маккой о грядущем апокалипсисе местного разлива, хреновая погода его бы не испугала. Подумаешь, пара подземных толчков, почти ураганный ветер, резко сменившийся духотой, и пепел с неба. Кстати да, когда доктор только подошёл к своему дому, чёрные тучи уронили ему на лицо первые пепелинки. Сейчас за окном вообще нихуя не видно из-за темноты и этих кружащихся хуёвиночек. Похоже на обычную метель. На родине Паши снега выпадает по пояс. Леонард наконец находит ту песню, под которую они вальсировали в гостиной Спока. На этот раз компанию ему составляет недопитая бутылка виски. Выхлёбывать её расхотелось, и без того погано. В танце Маккой не обнимает бутылку, а только держит её в руке, а вот руками как будто кого-то обнимает. Вполне понятно кого. И даже чувствует под ладонью узкую спину, а на шее — сбивающееся (то ли от волнения, то ли от вальса) дыхание. Хорошо, что пацан далеко. Хорошо, что Джо далеко. Становится ощутимо жарче. Не из-за виски или танца, а потому что воздух реально нагревается. Земля вздрагивает снова, намного сильнее, чем днём, и музыка и свет вырубаются. Маккой останавливается. Но темнота и тишина в комнате не задерживаются: снаружи словно что-то взрывается, небо гремит и вспыхивает красным огнём. Ещё толчок, от которого в шкафу звенит посуда и бутылки с дорогим алкоголем. Совсем близко на разные голоса кричат люди. Да, Маккой пьян, да, ему хочется уже поскорее сдохнуть, но он всё ещё врач. Он всё ещё должен облегчать человеческие страдания. В сложившейся ситуации есть лишь один способ облегчения — смерть. Поэтому доктор достаёт из ящика стола не медицинский сундучок, а заряженный фазер. И выходит на улицу не лечить, а убивать, хотя и это в каком-то смысле исцеление. За пределами дома — полный бедлам. Как будто у всех борделей города вдруг случился день открытых дверей или акция «ебёмся на свежем воздухе». Правда, воздух надо ещё поискать — дышать-то вообще нечем. Сплетения человеческих особей шумно копошатся буквально на каждом углу: возле стен, на земле, на скамейках. Стонут, плачут, выкрикивают имена, некоторые даже молятся. Лучше поздно, чем никогда? Другие бьют окна, выламывают двери ближайших зданий, срывают занавески, топчут цветы в горшках. Прямо перед Маккоем с воплем проносится какая-то тётка, а за ней бежит и ревёт мужик с большущим осколком стекла в окровавленных пальцах. Доктор стреляет в мужика из фазера. Убить женщину рука не поднимается. Он закашливается. — Господи, за что?! — раздаётся где-то надрывное, и Леонард полностью согласен со звучащим в голосе отчаянием, хотя ещё недавно задавал тот же самый вопрос в совершенно противоположном контексте.

***

Как только город остался позади, с плеч словно свалился многотонный груз. Появилось желание расправить крылья и взлететь — навстречу ясному звёздному небу, пропуская ветер между перьями и чувствуя свет огромной луны на коже. Павел и не замечал, что город так давил на него. Кристофер Пайк бодро шагает впереди, его прямая спина как будто кричит всему миру: «я знаю, что делаю!» Но его эмоции, просачивающиеся сквозь ментальные щиты Чехова, робко шепчут: «это неправильно». Рядом идёт Кэрол, а чуть поодаль — Нийота. Молчат. Павел никогда не понимал, почему людям так тяжело расставаться с домом, с точкой на карте. А теперь понял. Чаще всего дело не в доме, не в здании — сложно уходить от впечатлений. И от других людей, да. Чего бы он сейчас не отдал, чтобы вернуться к доктору… Ну ладно, возможно, Небо бы не отдал. Это ощущение свободы и силы, когда благодать наполняет каждую клеточку тела, каждую косточку… Боунс… Он снова связан с Отцом и братьями, готов верить в лучшее и нести по земле Божью истину. Он снова чист. Спок был прав, пара незначительных проступков не лишает ангела его света. Господи, это восхитительно. «Ты восхитителен, Паша» Ангел не был до конца уверен в том, что собирался сделать, когда обнял Маккоя, поцеловал и шёпотом извинился сразу за всё. А перенесясь к восточным воротам, он оглянулся и, может, передумал бы, если бы не Пайк. Священник положил руку ему на плечо и настойчиво подтолкнул к выходу из города. И сейчас мальчик ему благодарен. Он прав, оглядываться нельзя, теперь — точно. Это будет означать сочувствие порокам. Павел не сочувствует им, ни в коем случае. Заманивать и истязать странников, упиваться страданиями, совокупляться с животными и детьми, притуплять разум алкоголем и наркотическими веществами — отвратительно и богомерзко. «Пара из нас довольно странная, в остальном мире гомо не очень-то принято» Для остального мира эта катастрофа станет уроком. Горожане не знают, ради какой великой цели умирают, но оно определённо того стоит: чтобы спасти стадо, иногда приходится жертвовать овцой. Нельзя утопать в крови и сперме, окружать себя чудесами техники и жить на всём готовом — это излишества, не подобающие божьему человеку. Надо бороться, трудиться и верить, а спокойствие — душевная подлость. С доктором было так спокойно… Его голос вселял уверенность, а прикосновения почти не пугали… И он всегда был готов помочь, защитить. Если Отец решил уничтожить город, значит, в нём действительно не осталось праведников. Теперь уже точно — Пайк увёл свою семью, а грешники умрут, сгорят в огне, задохнутся от пепла и серы. Может, это и жестоко, но сами они ничуть не лучше, они заслужили такую смерть. Так правильно. Этим людям не нужен был демон, они ужасны сами по себе. А Павел ангел. Он будет жить. Продолжит ходить по миру, говорить о добре и любви… «…даже про любовь что-то прозвучало, если я не глухой…» …и даже думать забудет об этом месте, о земном аде и его обитателях. Он бессмертен, он проживёт сотни лет, и его разговоры и наставления дадут плоды, мир станет лучше… «Они страшные, как адские псы, а вы хороший» Ведь станет?.. Не будет же Чехов искать в лицах прохожих знакомые черты? Ему не будет слышаться его голос в ответ на каждую мысль? Он не будет часами простаивать перед зеркалом, воскрешая в памяти следы от его поцелуев, его глаза совсем близко? Он же не расплачется от вкуса вина на языке или от звуков той песни, под которую они танцевали сегодня днём? Это был, пожалуй, лучший день в жизни Павла, хотя он знал о приближающемся конце. «…я обещал стать тем, кого вы захотите видеть рядом…» «Я не жалею о нашей близости…» «Запомни меня живым…» Или он не сможет ни спать, ни есть из-за щемящей тоски? И больше никогда не почувствует себя в безопасности? «Цыплёнок…» Похоже на то… Несмотря на хорошую погоду, по спине, между лопаток, пробегает неприятный холодок, как будто смерть, оставшаяся позади, проводит ледяным когтем прямо по позвоночнику. Становится трудно дышать. Слишком душно, хотя лёгкий ветерок всё ещё треплет кудрявые волосы и освежает кожу. Только доктор касался кудряшек с заботой… не хватал за них, не дёргал, а легонько трепал и приглаживал… На щёку приземляется что-то маленькое, Паша стирает его и видит на пальцах пепел. — Павел, всё в порядке? — голос Пайка звучит глухо, как будто издалека, из-под воды, из-под снега. — Ты бледный. Оказывается, они стоят на месте уже какое-то время, а Нийота придерживает ангела за плечо, чтобы не упал. Они отошли от города очень далеко, но шли по равнине, так что можно увидеть крыши и затянутое тучами небо, если обернуться. Но оборачиваться нельзя. Ангел ведь не может сочувствовать этим порочным людям, которые надругались над его телом и благодатью? Павел не хочет туда возвращаться, нет-нет, ни при каких обстоятельствах. Там огонь и сера, а здесь ясно и просторно, здесь чистое Небо и лёгкость. Здесь можно лететь. Там даже голову поднять не получается. Город вот-вот умрёт, его не спасти. Да даже если вернуться, не факт, что Отец защитит одного из Своих младших сыновей от Кары. Наоборот, Он может отнять крылья. Это будет больно и страшно, на спине останутся шрамы от сорванной кожи. Паша всё это прекрасно понимает. Смотрит на Пайка. И оборачивается. Земля не идёт трещинами, небо не разрывают молнии, из преисподней не раздаётся вой — просто тело с ужасающей скоростью наливается тяжестью. Немеют руки, ноги, сохнут глаза, ветер больше не чувствуется, грудь сдавливают каменные тиски. В последнее мгновение Паша успевает вырваться из слабой земной оболочки и взлететь. С высоты он видит, что его человеческое тело превратилось в соляной столп, стоящая рядом Нийота не пострадала, но все мягко говоря удивлены и растеряны. Это обозрение занимает у ангела меньше секунды, а в следующий миг он уже стоит босыми ногами на мостовой среди огня и мечущихся в панике людей. Доктор сидит у стены своего дома совершенно невозмутимый и с фазером на коленях. Вот он — всего лишь руку протяни. Живой-преживой. Уставший, осунувшийся. Широкая грудь ходит ходуном от попыток сделать вдох. Мальчик проглатывает радостно-обеспокоенный крик и осторожно, чтобы не напугать и не вызвать агрессии, стряхивает с волос мужчины пепелинки. Тот поднимает на него ввалившиеся покрасневшие глаза, тяжело моргает и наконец фокусирует взгляд. — Паша? — в жутко хриплом голосе Маккоя слышатся одновременно облегчение и настороженность. Ему потребовалось несколько долгих секунд, чтобы узнать мальчишку. — Ты какого чёрта тут?.. Его слова заглушает чудовищно громкий раскат грома, земля дрожит, со стен домов осыпается штукатурка и отваливаются мелкие камушки, стуча по мостовой. Над крышами с рёвом пролетает подобие кометы и, грохоча, обрушивается где-то неподалёку, к небу взметается ослепляющее пламя. Надо убираться отсюда, но куда? Паша судорожно соображает, осматривая улицу в поисках надёжного укрытия, которое не станет для них могилой. Хотя это не самый худший исход — умереть вместе. — Паша, ты не должен… — доктор кашляет, задыхаясь от пепла и духоты, цепляясь за ворот рубашки истончившимися и не разгибающимися пальцами, — не должен был возвращаться. Но он рад его видеть. Он тянется к мальчику, чтобы обнять, успокоить и успокоиться самому. Создать иллюзию безопасности. Снова дерёт горло кашлем. Паша опускается возле него на колени и ласково проводит кончиками пальцев по чётко обозначившимся морщинам у глаз, рта и на лбу. За несколько часов доктор постарел лет на двадцать. Это не проблема, но пугает. Маккой дышит с большим трудом, и от этого нигде не спрячешься. Самому ангелу дышать не нужно, он бросил своё тело там, далеко за городской стеной. — Я не могу оставить вас одного, — говорит он, зная, что в окружающем гомоне его хорошо слышно. Неба не видно от дыма, пепла и пыли, дома вокруг наполовину разрушены, на обломках пляшут языки пламени, тени и блики, люди носятся как сумасшедшие, не трудясь обходить трупы. Паша прижимается к Маккою, трётся щекой о его мокрую от пота шею и совершенно не жалеет, что вернулся. Приближение нового огненного шара скорее ощущается, чем слышится, и единственное, что остаётся мальчишке — защитить доктора крыльями, потому что бежать некогда, да и не убегут они далеко, раз кислорода в лёгких человека по минимуму. Белоснежные ангельские крылья накрывают их обоих, как большой шатёр. Пепел и горячий воздух больно обжигают перья, но это не важно. «Комета» пролетает буквально над головой, снося остатки крыш и таща за собой раскалённый хвост обломков. Один из них, достаточно крупный, падает на крыло, наверняка ломает пару костей, Паша вскрикивает, но доктор прикасается к ране, и боль моментально утихает. В мутнеющем взгляде мужчины светится теплота и совсем немного — страх, белые губы шепчут что-то бессвязное. Мальчик вытирает кровь с его посеревшего лица, Маккой улыбается и заходится кашлем. Надрывным, долгим, безнадёжным. Почему-то с кровью. — Это конец, — хрипит доктор, еле сглатывает, закрывает глаза и прислоняется затылком к стене. Дышит со свистом. — Иди сюда. Паша наклоняется и целует его в сухие потрескавшиеся губы. Неловко, с отчаянием. Леонард вдыхает по возможности глубоко и отвечает, заодно притягивая мальчишку чуть-чуть ближе, обнимая за шею большой ладонью. Ангел чувствует прикосновение горячих пальцев его другой руки к своим, и нечто маленькое и тяжёлое ложится в ладонь, но отвлекаться сейчас не хочется. Он упивается этим последним поцелуем, последней минутой близости к человеку, которому обязан жизнью, без которого жизни уже не представляет. Их любовь не должна была закончиться вот так. Рука Маккоя соскальзывает с шеи Паши, губы замирают, дыхание перестаёт щекотать кожу. Верно, это конец. Паша упирается лбом в его лоб и убирает крылья, не открывая глаз — боясь увидеть лицо смерти. Тяжесть в ладони мягкая, спрятана в тканевый мешочек, мальчик ощупывает его, чтобы хоть немного растянуть мгновение и запомнить доктора живым. Хочется плакать, рыдать в голос от несправедливости мира и непривычного чувства одиночества, но глаза сухие, слёз совсем нет. Только в груди жжёт.

***

— Знаешь, я ведь люблю тебя, — говорит Джим, переплетая их со Споком пальцы. Наверное, странное заявление после стольких лет брака, поэтому он уточняет: — По-настоящему. Только тебя и никого больше. То, что я вечно припихиваю кому попало, ничего не значит, честно. Я очень рад, что ты есть в моей жизни. И спасибо, что терпишь меня. По лицу демона, разумеется, не видно эмоций, но они есть, и Кирк их чувствует. Споку приятно слышать от него такие слова. А ещё ему чертовски грустно и обидно, что всё летит псу под хвост. — Это не конец, Джим, — то ли успокаивает, то ли просто делится планами на будущее. — Мы встретимся с тобой ещё не один раз и, может быть, обстоятельства наконец позволят нам наслаждаться обществом друг друга дольше двенадцати лет. — Не понимаю, — признаётся человек. — Души людей приходят на землю не единожды, — поясняет Спок учительским тоном, который всегда жутко бесил Джима, но что поделаешь, если живёшь с занудой? — Конечно, те, кто попал в Ад, перерождаются редко, но я дитя Ада и намерен снова воспользоваться своим происхождением. Как-то резко они перескочили с темы любви на Ад, ну ладно. Джим щурится, глядя на Спока чуть-чуть снизу вверх: — Снова? Сколько грешников ты оттуда уже вытащил? — Одного, — демон изрекает это как пророчество. — Скажи мне: ты понимаешь, что и почему сейчас происходит? Ну блять, вот всегда так. Ты ему о светлом и прекрасном, а он гнёт свою линию. Ну ладно, иногда он нагибает не только линию, но в некоторых случаях это нихрена не упрощает процесс общения, хоть и делает его приятнее. Джим понимает. Вряд ли всё и абсолютно верно, но в общих чертах — точно. Происходит хуйня, люди умирают, он тоже умрёт, а Спок нет. Похоже, кого-то сверху не устраивает образ жизни горожан и он решил накрыть их биологическое существование, а также чувства, чаяния и мечты медной пиздой. Спастись могла только семья Пайка, а остальные к рассвету превратятся в кучку мертвецов. Внушительную такую кучку. Никто из людей не выживет. Вот веселуха-то. — Всё верно, — отвечает остроухая училка-мудилка, когда Кирк излагает свою версию событий. — И в какой части города ты хотел бы провести последние часы или минуты жизни? Сама деликатность блять! — Смотря что конкретно будет происходить. — Полагаю, совсем скоро с неба начнут падать шары пламени, здания станут рушиться, а люди лишатся остатков разума. Джим задумывается. Сейчас они бесцельно слоняются по улицам, но, наверное, умереть в случайном месте ему бы не хотелось. Нужно что-то особенное, что-то связанное с хорошими воспоминаниями. Можно прийти домой, Джиму там нравится. Хотя нет, смотреть, как разрушается их семейное гнёздышко, будет печально. Можно уйти на центральную площадь и прижаться к какому-нибудь зданию — там тебя или шаром прихлопнет, или обломками. Сходящих с ума горожан Спок к нему не подпустит, об этом волноваться не зачем. Или можно забраться на чью-нибудь крышу, так ещё надёжнее… Да, пусть будет крыша дома возле площади. Именно в центре Спок сделал ему предложение, в конце концов. Демон улавливает ход мыслей Кирка, и выражение его бесстрастного лица на мгновение смягчается. Крышу они выбирают случайным образом — большинство зданий в городе имеют одинаковую планировку (исключения — жилища Пайка и Спока с Джимом, ну и дом Боунса немного отличается), так что любая крыша одинаково близка к опасному небу и под ударом сложится легко. Спок переносит их наверх. Первая «комета» падает недалеко от западных ворот, там занимается пожар, слышатся крики. Джим мельком думает, что Боунс остался один. — Одиночество доктора не продлится долго, — заверяет его демон. Кирк садится на край крыши, свешивая с неё ноги, и тянет Спока за рукав: — Ты думаешь, Павел вернётся? — Я в этом уверен, — тот опускается рядом. И ничего не объясняет. Да и не всё ли равно? — А он выживет? Мальчик. Боунс-то понятно нет. — Не могу сказать. Это зависит от множества факторов. Спок опять смотрит на Джима тем взглядом, каким удивил и испугал его днём. Похоже, демон видел смерть своего человека уже не один раз и не слишком счастлив от того, насколько короток его век, но отказываться от этих отношений почему-то не намерен. Поразительно. Эх. Сколько лет у них отняли. Сколько моментов. Было бы здорово снова спереть что-нибудь для него и бежать от собак по подворотням и кустам, или вместе принять ванну, или купить ещё шёлковых лент, или уломать Спока и заплести ему сто косичек, или даже в музей сходить… Чёрт, да что угодно! Джиму же всего двадцать восемь, жизнь в самом разгаре, а с его фантазией эта жизнь могла бы сиять гирляндой и играть цветами радуги. На самом деле, ему до безумия нравится, когда Спок грозится его убить — значит, он не совсем бесчувственная машина, хотя это и так понятно благодаря ментальной связи. Ему нравится, как Маркус пытается подбивать под Спока клинья, а тот его отшивает. Нравится каждое «не логично». Твою мааать. Всё вот-вот кончится. И счастье, и тоска, и обиды… Разве кто-то (кто блять угодно) имеет право по своей воле нажимать на кнопку и заканчивать игру, в которую его не приглашали? Бог, дьявол… Какая нахуй разница, если твоя жизнь не прожита и на половину, а они превращают её в шахматную партию?! Какая разница, что он делал, кого и в каких количествах любил и как часто напивался? У всех свои фетиши, каждый заслуживает быть счастливым. Разве не в этом суть? И, ёбаный пиздец, Джим был счастлив. С мужчиной, с демоном, постоянно изменяя ему исключительно ради интереса, травясь наркотой (зато качественной, а не хухры-мухры) и подстраивая свои принципы под ситуацию, а не наоборот, но кому какое дело? Рождение человека сопровождается болью, смерть тоже, так почему он должен страдать ещё и в остальное время? Да… смерть это больно… и страшно. И совсем скоро Джиму предстоит это испытать. Если повезёт, его прибьёт обломком крыши за одну секунду, если не повезёт — он промучается несколько часов. Может, его опалит огнём, тело начнёт обугливаться, а горячий и неподвижный воздух вокруг не принесёт облегчения. Пепел набьётся в лёгкие, сломанные кости порвут обожжённую кожу… И самое обидное, что он блять даже не считает себя виновным в чём-то, чтобы нести такое наказание. Он просто добивался счастья. А нашёл смерть. Сохранять оптимизм не имеет смысла — ситуация объективно пиздец. Само собой, Джим ещё лелеет надежду, что переживёт эту ночь, но вероятность ничтожно мала, особенно когда ты сидишь и нихуя не делаешь для своего спасения. А Кирк ненавидит ничего не делать, не искать выхода, безвольно плыть по течению… — Мне страшно, Спок, — шепчет Джим. Видимо, пепел таки набился в горло, раз голос не слушается, хрипит. — Помоги мне побороть страх… — Я мог бы отключить твоё сознание, — предлагает Спок, заботливо стряхивая с жёлтого свитера Кирка серый пепел, бережно, как росу с лепестков розы. — Я в любом случае останусь с тобой до конца, но это позволило бы минимизировать твои страдания. Джим качает головой и прислоняется лбом к его плечу, вдыхает родной терпкий запах: — Тогда я не буду понимать, что ты здесь. Я хочу умереть рядом с тобой и не бояться. Так получится? Вторая «комета» проносится до жути близко, едва не опаляя волосы. Внизу бегают, кричат, кашляют, дерутся, трахаются. Словом, развлекаются, берут от жизни последние крохи удовольствия. Чувствовать боль — тоже удовольствие, если ты от неё не умираешь. Жарко. Хочется сжаться в маленький комок и спрятаться от ада, в который на глазах превращается прекрасный, некогда процветающий город. Спок не успевает ответить на вопрос, а Джим уже всё придумал. Оно само придумалось. Элементарное, но действенное решение. Чтобы не бояться, надо что-то делать, но спасти горожан или себя Кирк не может, бегать и орать не хочется… Он выпрямляется, чуть отползает от края крыши и подносит руку Спока к своим губам. Тот слегка удивлён, но не возражает. Джим целует его чувствительные пальцы, внимательно следя, как туманится взгляд демона. О, это лучшее, что он видел в своей жизни. Можно сказать, что они хотят друг друга постоянно, поэтому проходит совсем немного времени, прежде чем Джим оказывается опрокинут на спину и прижат к жёсткой кровле. Не особенно удобно, но похуй, это не главное. Главное — он ухватит ещё несколько минут ласки от того, в кого влюбился будучи подростком. Родители пытались отговорить его от встреч со Споком, убеждали, что он ненадёжен, но Спок оказался самым надёжным из всех знакомых Джима. Не то чтобы он сравнивал — просто такое бросается в глаза. Спок собственнически целует его, попутно расстёгивая штаны на обоих, а Кирк распускает его волосы, путает их между пальцами, наслаждаясь мягкостью и вседозволенностью — никто другой не имеет права дотрагиваться до волос Спока, а тем более наводить на его голове хаос. Наводить в его жизни хаос. Джим заползает руками под синюю кофту демона и старательно запоминает ощущение горячей кожи. Его ладони скользят по сильной, всегда прямой спине, но не приближаются к лопаткам — после низвержения с Небес у Спока остались шрамы. Он долго отказывался показать их Джиму, а потом, когда всё-таки показал, то попросил не прикасаться к ним. Пару раз человек всё-таки прикоснулся, забывшись, и, во-первых, схлопотал обморок от нехватки воздуха и синяки от пальцев на горле, а во-вторых, демон с месяц ходил ни жив ни мёртв. Лишь недавно он соизволил объяснить, что шрамы всё время болят, а от прикосновений просыпаются воспоминания о Небе и несправедливости и кажется, будто со спины снова сдирают кожу. Выглядят рубцы действительно жутко, однако Кирка это не отталкивает — они важная часть тела и личности Спока. Они сделали его тем, кто привлёк внимание Джима, очевидно, много веков назад и точно привлечёт в будущем. Демон находит в кармане человека тюбик со смазкой, поцелуи и укусы прекращаются, но возобновляются через пару секунд. Джим вдыхает через рот, наслаждаясь его членом в себе, грубыми толчками до чёртиков глубоко. В этот раз ощущения значительно ярче, чем обычно. Они пронзают тело, словно разряды чистого тока, но боли нет. Перед глазами (хоть открытыми, хоть закрытыми) пляшут цветные искры, а по венам разливается приятно горячий огонь — не уничтожающий, а дающий жизнь. Из такого мог бы возродиться феникс. Стайка маленьких фениксов внутри человеческого тела, которое вот-вот разорвёт от блаженства и счастья. Он как будто накурился, хотя ни один наркотик не дарит такого крышесносного удовольствия. Голова идёт кругом, хочется смеяться и делиться счастьем с окружающими. Блять, это… это… ох… Джима выгибает до хруста костей, он кричит, расходуя драгоценный кислород. Дышать становится всё сложнее, но похуй. Похуй. Похуй. Сука, как же хорошо, ммм… Как охуенно… Бляяяя… Вдруг невыносимая эйфория сменяется столь же невыносимой болью в голове. Фениксы в ней сгорают. Боль — последнее, что чувствует Джим.

***

— Гнида! Мразь! Ненавижу! — это Маркус. Его голос искажён гневом, но тем не менее узнаваем. Он стоит на соседней крыше с фазером в руках. — Я лучше! Ты не заслужил… Спок не позволяет ему закончить: материализуется прямо перед лицом, полностью одетый и с аккуратно лежащими волосами, и нанизывает на свои когти. Человек дёргается, кровь булькает у него в горле и стекает по подбородку, а демон наслаждается запахом его смерти и страха. О да, Маркус успевает осознать, за что поплатился и от чьей руки умирает. И Спок улавливает в мельтешащих мыслях человека, что убийственный заряд фазера, попавший в висок Кирка, предназначался ему, подобию религиозного кумира для этого города, для этих ничтожных людей. Существу, которое считается источником пороков, но часто теряет лавры в сравнении с «разумными» творениями Отца. Маркус пытался убить Спока, а попал в Джима. — Ты жалок, — шипит демон в его застывающее лицо и сбрасывает труп на землю. Месть занимает всего тридцать три секунды, и вот Спок снова склонился над Джимом. Пульса нет. Такое происходит уже не в первый раз и даже не во второй. Он всегда умирает молодым, до тридцати лет, и почти всегда — по собственной неосмотрительности. В двух первых случаях очевидна вина Спока. Но сейчас виновата людская зависть. «Я лучше!» Лучше, чем кто? Чем Джим? Нет, однозначно нет — просто потому, что Кирк не умеет завидовать. Он не завидует тем, кто добился бОльших успехов, а берёт ситуацию в свои руки и обгоняет их, часто используя обман и шантаж. Но не завидует. А Маркус не смог стать для горожан важнее, чем Спок, и не смог привлечь к себе его особое внимание, так что предпочёл уничтожить. Мерзкий кусок глины! Демон не пытается сдерживать поднимающуюся в нём волну гнева. В этом городе не осталось ничего, что заслуживает сострадания, ничего прекрасного, ничего чистого. Даже беззаветно влюблённый ангел, вернувшийся к своему доктору, уже ушёл. Остались только люди. Ничтожные, грязные, глупые люди, слепо идущие на поводу у своих эмоций и низменных желаний. Даже милосердного Отца они вынудили применить крайние меры. Спок спускается с крыши и идёт по улицам. Вдоль домов — целых и полуразрушенных, — вдоль лежащих на развалинах и на земле тел — живых и мёртвых, — вдоль дерущихся, обнявшихся и просто сидящих рядом. И чем дальше, тем больше он проникается отвращением и презрением к ним — слабым, самоуверенным и эгоистичным. Эти чувства растут, как снежный ком, сминая ментальные щиты подобно карточному домику и достигают своего апогея, когда Спок добирается до северной части города. Дом доктора Маккоя узнаётся с трудом, на его месте осталась только одна стена. Самого доктора нет, присутствие ангела тоже не ощущается: очевидно, Леонард уже умер, а Павел забрал его тело. Однако на треснутом, выщербленном камне мостовой остались две пары пронзительно белых перьев. Ангельских перьев. Они сияют в окружающем туманном полумраке так ярко, что больно глазам, но не смотреть на них невозможно. На этот образец искренности и доброты. И Спок смотрит. Глаза слезятся, голова кружится, к горлу подступает тошнота, а он всё смотрит и никак не может отвести взгляд. Думает о том, сколько мучений перенёс Павел, придя в город с намерением спасать души и получив ведро помоев в ответ. Мальчик наверняка разочаровался в жизни, в человечестве, в Божьем Царстве. Сломленный ангел — огромная трагедия для мира, потому что он способен на всё и ему всё позволено. Неизвестно, чем бы эта история кончилась, если бы не доктор. Он странный человек, ценящий чужие (даже самые ничтожные) жизни больше своей. Спок уважает его и знает, что это взаимно, несмотря на все оскорбления, исходящие от Маккоя. И люди погубили его. Их всех. Мир существует благодаря таким, как Леонард, Павел и Джим: смелым и искренним — в них заключался последний шанс горожан на спасение, но его больше нет. Этот шанс исчез не только что, а много лет назад, когда светлые души попали в общий котёл и стали медленно разлагаться. Спасать здесь нечего. Город мёртв давным-давно и отнюдь не благодаря Богу или Дьяволу. А ещё эти ангельские перья сияют так же ярко, как глаза Джима. Его ясные голубые глаза, в которых демон видел Небо и надежду на лучшее будущее. Спок думает об этом, и его злость и боль утраты (каждый раз как в первый) превращаются в страх безысходности, в отчаяние. Они закипают в его груди, совершенно не продающиеся контролю, и в конце концов вырываются наружу. Демон сжимает кулаки и кричит в проясняющиеся небеса. Его надрывным криком выбивает оставшиеся в окнах стёкла. Снова поднимается ветер, гораздо сильнее, чем прежде, настоящий ураган — поднимающий в воздух осевшую пыль, пепел и обломки, раздувающий затихающее пламя в разных кварталах города. Споку наплевать, что Отец, похоже, передумал, решил помиловать тех, кто не умер до сих пор. Спок не согласен с Ним. Пусть они умрут, все до единого! Пусть горят в Аду! Раз уж Джима больше нет, то и остальных не будет, они не достойны, они хуже, чем он. Все хуже! Пусть черти рвут и жгут их до конца времён! Начавшие было расходиться по Божьему велению тучи сходятся опять, теперь по воле Дьявола, закручиваются, а земля вздыбливается, идёт трещинами и в конце концов выпускает из себя столб Адского пламени. Из такого пекла не спасутся даже тараканы. Огонь ревёт и бьёт в небо лишь пару мгновений, потом утихает так же резко, как появился, и оставляет после себя лишь слой золы и угля по колено. Ни людей, ни деревьев, ни домов, ни животных. Всё мертво и тихо. Неожиданно тихо. У Спока звенит в ушах, болит горло, саднят ладони и подкашиваются ноги. На востоке занимается алая заря.