Восемнадцать и восемь

Паше всегда нравилось смотреть, как восходит солнце, ради этого он вставал рано утром и выходил на улицу в мороз и в жару. Ему и сейчас нравится, но не получается отделаться от мысли, что солнце того же цвета, что и кровь на белых рукавах балахона ангела. Кровь доктора. Он сидит на уступе скалы, город (вернее, пепелище) чернеет под ногами. Паша видел, как начала улучшаться погода, и с одной стороны, обрадовался, а с другой… доктор Маккой не дожил совсем чуть-чуть. Отец милосерден — преподал урок, но не отнял больше жизней, чем было… было необходимо? Разве это действительно было необходимо? Паша вздыхает. Он совсем запутался. Что правильно, что противоестественно? Кто прав, кто виноват? Что грех, а что человеческая натура? Мальчик извлекает из складок балахона мягкий мешочек, который за секунды до смерти отдал ему Маккой. Развязывает тесьму и достаёт маленький, аккуратно обрезанный листочек бумаги. «С днём рождения, цыплёнок. В восемнадцать лет жизнь только начинается, не спусти её в унитаз. Л.Г.М.» — значится на нём мелкими буквами. Жизнь только начинается… Хорошее начало, ничего не скажешь. Паша был бы рад, если бы эта его жизнь началась и продолжилась в постели доктора. И на его кухне, раз уж ангел научился работать с репликатором. И в его гостиной, где было бы приятно проводить вместе вечера. Сейчас Паша может себе в этом признаться, не стыдясь своих желаний. Сейчас, когда уже ничего не исправишь и ни перед кем не извинишься за предательские мысли, посетившие голову, едва он вышел за городскую стену в компании Пайка. Кроме записки, в мешочке обнаруживаются связанные между собой железные кольца. Мальчик улыбается: головоломка. «Не спусти жизнь в унитаз» равносильно «развивай мозги», да? Игрушка небольшая, умещается на ладони, но достаточно тяжёлая. — Поразительно, — произносит бесцветный голос прямо над ухом, и Паша наверняка свалился бы с уступа, если бы Спок не удержал его. Демон затягивается сигаретой, медленно выпускает изо рта дым, чуть отвернувшись от ангела, и больше ничего не говорит. Минуты текут медленно, словно густой мёд. — Что поразительно? — всё-таки не выдерживает Паша. — Этот день. Он начинался, как мечта, а закончился, как худший кошмар, — Спок равнодушно смотрит вдаль и опять подносит сигарету ко рту. Судя по всему, перед тем как сжечь город, он утратил контроль над своими эмоциями, а теперь они ушли совсем. Выгорели, вспыхнув слишком ярко. Поэтому его речь непривычно похожа на простую человеческую. — Ну да, сначала ты позволил гостям использовать твой пустой дом, а потом спалил всё дотла за две секунды. — За семь секунд. Паша принимается перебирать кольца головоломки, постепенно приводя в порядок мысли и чувства. Спок курит. Его длинные чёрные волосы, раньше спускавшиеся до пояса, тоже пострадали в огне. Наверное, он их сострижёт. Может, отрастит потом, а может, не будет, чтобы не вспоминать, как их любил Джим. Солнце поднимается всё выше, ласкает мир под собой мягким светом, где-то щебечут птицы. — Как он умер? — спрашивает демон, отправляя тлеющий окурок вниз со скалы. Как падающую звезду или низверженного ангела. — Задохнулся. А Джим? — А Джима пристрелил Маркус, — вздыхает Спок. То есть Кирк мог бы и выжить. И Маккой мог бы, если бы воздуха в его лёгких хватило ещё на час. Мальчик вспоминает, как целовал Леонарда — в последний раз (перед уходом из города) и в самый последний (перед его смертью). Один поцелуй был живым, оставлял после себя хоть какую-то надежду, а другой — холодный, как будто поцелуй в снег, и смирившийся. А ведь где-то у доктора осталась дочь… — Ты же так это не оставишь, верно? — Что именно? — Спок тоже думает о чём-то своём. — Не позволишь Джиму мучиться в Аду целую вечность. Ты ведь вытащишь его? Демон наконец поворачивается к Паше. Растрёпанный, как бездомный пёс. — Вытащу, — заявляет Спок, будто озвучивает аксиому, и в то же время его порядком утомила то ли непреложность правила, то ли необходимость его использовать. — Я делал это уже семь раз, Павел, сделаю и в восьмой. — Каково это: столько раз терять любовь, которая заменила тебе душу? — Каждую его смерть я помню отчётливо до безумия, — помолчав, отвечает демон, словно строчкой из стихотворения. — И ты будешь помнить. О, Паша не сомневается. Споку в каком-то смысле хорошо: он может спуститься в Ад и не обжечься. Может поднять на землю чью-то душу и никто ему слова поперёк не скажет. — Твой доктор в Чистилище, а не в Аду, ангел. Оттуда его и ты достанешь. Только береги крылья, чтобы не отсохли. И человека береги. Спок достаёт из кармана ещё сигарету, зажигает её от огонька на указательном пальце и зажимает в зубах. — Знаешь, я очень хотел, чтобы Джим умер счастливым, если уж спасти его было нельзя. Я усилил его удовольствие от секса в три раза, подарил неземное блаженство. Но выстрел в голову это больно… А ведь он свято верил, что я смогу его защитить… Жизни людей хрупкие, как цветы, я постоянно об этом забываю… Да, цветы… Хрупкие, красивые и ужасно недолговечные, смотреть на их угасание всегда горько, особенно на преждевременное и насильственное. — А я его похоронил, — говорит Паша, в том числе не желая выдавать своей неловкости от мимоходом поднятой темы плотской любви, и машет рукой в неопределённом направлении. — Решил, пусть хоть после смерти станет свободным, покинет город. — Кстати, ты знаешь, как он называется? Мальчик мотает кудряшками: — Не обратил внимания. — Содом. Спорим, это название забудут не скоро, м? — Не скоро, — как эхо, соглашается ангел. Нескоро, да… Вечером город был, а утром его уже нет. Люди ещё долго будут думать, что случилось и почему, будут выдвигать теории и придумывать легенды. В силах Чехова направить их в нужное русло. В силах Чехова вытащить доктора из Чистилища и попробовать снова построить с ним отношения. Хотя бы дружеские.