Ценой жизни и смерти

Стоим друг против друга, не решаясь сделать первый шаг. Я никогда не трусил. Но сейчас… Почему так сложно шагнуть навстречу? Щеки горят, ноги словно ватные. И она, пылая румянцем, стыдливо отводит глаза. Но кто-то должен быть смелым. И я шагнул… Одним быстрым движением подхватываю на руки, не отрывая взгляда от заплаканных, родных глаз. Она, всхлипнув, улыбается сквозь слезы, — только не торопись, мне страшно… Лунный свет словно специально освещает серебристыми, дрожащими пятнами путь к королевскому ложу, высвечивает белые простыни, туманную сеть тонкого балдахина. Она порывисто вздыхает, кося взглядом вверх, в ночное небо. — Нет, — прошу ее, — не надо. Только ты и я… Как раньше. Тара кивает и кладет голову мне на плечо. Как жаль, что путь до блестящих лунным светом простыней так короток, всего пара шагов. Я бы шел так вечно, прижимая к себе тонкую, теплую фигурку. — А помнишь, на приметной сосне? Мы целовались до первых звезд. Губы, плотно сжатые, серые от напряжения, растягиваются в несмелую улыбку. — Ты была в умопомрачительной юбке. При каждом движении она мягкими волнами обнимала твои ноги, открывая загорелое колено, и даже чуть выше. А мне так хотелось коснуться его… Легкая улыбка становится шире, — ты помнишь… И передо мной снова Тара, моя маленькая Тара. Та самая, которую потерял однажды на празднике полной луны. — Как такое можно забыть! Она потом снилась мне. Ты снилась… каждую ночь. — Касаюсь нежно ее удивленно приоткрытых губ. Мягкие, теплые, опухшие от слез. Они подрагивают и несмело приоткрываются навстречу моим. Бойся своих желаний, они имеют обыкновение сбываться… Когда-то я мечтал, что Тара поймет, что не может жить без меня. Что вернется ко мне и мы сможем быть вместе. Я был молод и глуп. Став умнее, я запретил себе думать о королеве, как о любимой, как о женщине, запретил вспоминать прошлое. Остались только служба и долг. Но сейчас, она стремительно врывается в мою жизнь, как буря, как вихрь. Так стремительно, что дыхание перехватывает. Вот губы, сладкие, как нектар лугового донника и такие же пьянящие, вот трепет ресниц, скрывающий золотое сияние, вот жар дрожащего тела, гибкого, соблазнительного… Тонкие ладошки подрагивая, касаются груди, то ли ласкают несмело, то ли отталкивают в страхе. Но это ложь! Это обман! Просто очередной бой. Попытка сохранить равновесие. От этого горько на душе. Как смотреть ей в глаза? Но Таре еще горше, это ее телом откупаются, заставляя расплачиваться за ошибки. Жестоко… — Я так ждала… Почему ты не приходил ко мне? — Ты королева… мой долг… — Я люблю… Закрываю ее губы своими, не давая продолжать. Зачем она говорит это? Но она лишь крепче прижимается к моей груди, обжигая своим теплом. Тонкие пальцы нежно перебирают ежик поседевших волос, касаются щеки, легко скользят вдоль шрама. Лоб прижимается к моему, взгляд… глаза в глаза… Тону, снова тону. Золотые искры… любовь… нежность… Провались все пропадом! Даже если это последняя ночь! Все интриги, болотники, совет… устал. — Люблю тебя, — едва оторвавшись от сладких губ, смело, прямо в глаза, — Люблю! Отдаю ее серебристым простыням, опускаясь на колени, между стройными ногами. Грудь ее высоко вздымается, но это уже не страх. — Что со мной, — спрашивает Тара. — Я вся горю… и мне так… — она перебирает пальцами по влажным приоткрытым губам, по щеке, скользит по тонкой шее, закусив губу, касается рукой приподнявшихся сосков, — почему они… такие… — дальше, по тонкому животу, по бедру, между… Как соблазнительно! — Я не понимаю… — сжимает крепче длинные загорелые ноги, словно отгораживаясь, — Ронин, у меня там так… — теряется, зардевшись румянцем, не находя слов. А у меня нет сил смотреть на это. Фуфайку прочь, меч под подушку. Губы мягкие, живые, родные от которых удовольствие сладостными золотыми каплями стекает вниз, концентрируясь в паху. Дыхание одно на двоих: ее — горячее, лихорадочное, испуганное; мое — жадное, злое, голодное… Как же я голоден! Я не смел коснуться ее с того момента, как потерял. С праздника полной луны. Случайные прикосновения рук, лишь разжигали жажду, пробуждая сотни острых колючих искр, словно занозами пробегающих по телу, рождающих невольную дрожь. Искры, которые надо было задушить, не позволить разбежаться по всему телу, коснуться души, разжечь чувства, пробудить желание. А сейчас… моя… Вся… от мягких локонов волос, до точенного подъема ступни. Мягкие пряди волос шелковым водопадом скользят сквозь пальцы, обнажая ее утонченную, словно светящуюся во тьме шею, тонкие крылья ключицы, с мягкими впадинами. Оторваться от сладких губ, пройтись поцелуями по щеке, остро очерченной скуле, коснуться маленького аккуратного ушка, ниже, под изящный подбородок. Ощутить губами шумные волны дыхания, нащупать маленький источник упрямых толчков жизни, попробовать его на вкус, впитать этот миг в самое сердце… И скользнуть дальше… Ночная сорочка, словно соткана из тумана, не может скрыть красоту девичьего тела. Поймать в ладонь темную, округлую грудь. Сдавить… нежно, аккуратно, только не напугать. Возбужденно торчащие соски, как маленькие бутончики так и просят изведать их вкус… Касаюсь, захлебываясь эмоциями… Моя! Скользнуть языком, прямо по прозрачной ткани, подавить дрожь от нежного аромата трав… Не испугать хриплым дыханием… Сжать губами, ощутив дрожь поддавшегося на встречу тела, коснуться самого кончика, самой вершины соска языком… Задыхаюсь… Еще… Невесомая ткань — последняя преграда. Тень благоразумия. В кулак… тихий треск и тело выгибается навстречу… Опухшие губы что-то бормочут. Тонкие пальцы на простынях сжимаются, комкая лунный свет. Ниже… Губами, пальцами, кожей… Рычу в плоский живот. Такой, что хочется скатиться каплей росы по его изогнутым стенкам. Ниже… еще ниже, закатиться между плотно сжатых ног. Нельзя торопиться… нельзя напугать… Дальше, по нежному бархатистому бедру, дальше… голень, упругие мышцы икр, ступня с маленькими, словно игрушечными пальчиками. А теперь назад… по внутренней поверхности бедра… выше… выше… Тара мычит. Щеки в румянце. — Что… ты делаешь… — выдыхает она. — Люблю… — мычу прямо в влажные, шелковистые складочки. — Нет! — выгибается она, — нет… — едва шепчет, заблудившиеся руки слабо отталкивают голову от сокровенного места. Касаюсь губами, целую… пробую на вкус. И снова стон… Ноги скользят по шелку простыней, не находя опоры. Колени сгибаются… бедра больше не сжимаются напряженно… Словно бутон, медленно раскрываются, позволяя языку скользить вдоль мягких лепестков… Изгибаясь всем телом, льнет сильнее. Тяжелое дыхание… Руки только что отталкивающие, скользят по затылку пытаясь ухватить короткие волосы, сжать, притянуть ближе. Стонет протяжно, — еще… Солоноватая капля на языке. Целую, толкаюсь во влажное, горячее лоно. Снова стон, руками, неосознанно удерживает, прижимает голову еще плотнее, не отпуская, — еще, — почти бессознательно. Сама выгибается навстречу. Сдерживаться нет сил. Остатков самообладания хватает едва-едва, чтобы не сорваться, не сжать в жадных объятиях, не наброситься с отчаянием оголодавшего хищника, подмяв под себя распростертую фигуру, не ворваться резко в доверчиво приоткрытое лоно… Отстраняюсь на мгновение… Вздохнуть, остудить горящие щеки в холодном лунном свете. Штаны прочь. Замер, любуясь… Она прекрасна. Длинные, тонкие ноги сгибаются, трутся, лаская друг друга в истоме, дыхание быстрое, порывистое, так соблазнительно, так порочно раскрыта… Дрожащие пальцы то бессознательно комкают простынь, то недоверчиво касаются горящей кожи, пробегая по груди, животу, бедрам… Глаза прикрыты, голова запрокинута, нижняя губа прикушена белоснежными зубами. Можно любоваться вечно… Целую нежно. Она страстно выгибается навстречу, трется, оплетает ногами, мычит в губы, перехватывая мой поцелуй. Возвращает его так жарко, страстно, так храбро… Тонкие пальцы скользят по спине нежно, ласково, наивно. Но от этих осторожных прикосновений жаром выжигает щеки, сердце стучится где-то в паху. Хриплю, сдерживая возбуждение, обжигаю дыханием ее тело. Так обольстительно горяча. Но стоит устроиться между раскрытых ног, едва коснуться лона возбужденным членом, снова зажимается, прижимая согнутые руки к груди, закрываясь от меня. Еле дышит, — Ронин… — глаза распахиваются в испуге, — Ронин. Упирается нервно сжатыми кулачками в вздымающуюся грудь, не подпуская ближе. Но даже это движение вызывает сладостную дрожь. Дыхание рвется, с трудом отстраняюсь от нее. В бою легче… — Я не причиню боли… — сам не узнаю свой голос. Брови страдальчески заломлены, улыбается виновато, но не позволяет быть сверху, толкает в грудь вынуждая лечь на спину. Рассматривает со стыдливым любопытством, уделяя особое внимание паху, победно торчащему члену. Скользит ладонью по груди, словно играя, касается озорным пальчиком соска, срывая хриплый стон. С удивлением изгибает бровь. И снова вездесущие ладошки изучают тело, уже смелее, настойчивее. Я не привык подчиняться, не привык быть снизу, мне неудобно, но это… Это немыслимо, это непередаваемо, это пытка… Прикосновения заставляют вздрагивать, едва сдерживая стоны. С любопытством тянется рукой к блестящему смазкой члену. Касается настороженно, бросая быстрый взгляд на меня… Хриплю, выгибаясь следом за ее рукой, едва сдерживаясь. Я на облаке, я в небесах, я в раю… Мне не удержаться там, я сорвусь, я упаду на самое дно, к ее ногам, разобьюсь на сотню осколков. Выплеснусь постыдно жаром прямо в горячую ладошку. Слов не осталось, воздуха не осталось, выжжен сладострастием, вожделением, жаром наших тел. — Тара, — моя очередь молить, — Тара… — захлебываюсь именем. — Подожди… — отрываю цепкую ладошку от члена. Вцепляюсь сам, сжимаю крепче, до боли, сдерживая неминуемую развязку. Согнувшись, прижимаюсь мокрым лбом, дышу открытым ртом, в ее плечо, — Тара… — Но она словно не слышит, садится сверху, широко расставив колени, трется щекой, гладит руками, приникает всем телом, втирается в кожу, под кожу, проникает в кровь, в самое сердце. Жаркая, горячая, волшебная, глаза в поволоке. Обнимаю, прижимая ближе и она изгибается послушная моим рукам, бессвязно шепчет что-то, бедра непроизвольно движутся на встречу моим. Снова и снова, следуя вечным законам жизни. Приподнимается, направляя член в жаркое лоно, замирает, прикрыв глаза. Насаживается едва-едва и стонет закусив губу, — больно… Обхватываю бедра, не давая опускаться, но она толкает в грудь, вынуждая откинуться, упершись на локти, а сама продолжает попытки. Руки стягивает. Оглядываюсь. Тонкие, зеленые пружинки обвились вокруг, оплетают тяжело вздымающуюся грудь, сдерживают не давая подняться, помочь… У нее такие же, поблескивают ярким орнаментом на руках, скользят вокруг тонкой талии, обвиваются вокруг груди, обнимая их, сдавливая соски маленькими пружинками, вырывая тихий стон. И вокруг… мы словно в дикой чаще увитой зелеными лозами, полными тугих бутонов. Я не заметил когда буйные ростки обвили опоры, оборвали тонкий балдахин в туманную дымку… — Больно… — всхлип отзывается в самом сердце. — Тара, — шепчу. Я готов вывернуться наизнанку от жгучего желания, от близости ее горячего, тугого, сказочного тела… Но не причинять боль, — остановись… Но она не может, гибкие спиральки вплелись в локоны волос тонкими лентами. Тянут, задирая голову вверх. Туда, где заслонив собой круглое окно в крыше, мерцая волшебным свечением, на нас смотрит полная луна. Лунный свет заливает все пространство мягким, блестким туманом, едва заметно пульсируя. Попадая в волну серебряного света бутоны дрожат и распахиваются, обнажая белоснежные лепестки невиданных раньше цветов. Тонкий, сладковатый аромат кружит голову. И Тара уже не контролирует себя, как кукла подчиняется зеленым нитям, опутавшим ее тело. Глаза слепо распахнуты, полны золотого сияния. Смотрит, но не видит… Снова всхлипывает, и вот горячая, мокрая, дрожащая, насаживается до конца… Со стоном выгибаюсь в мучительной пытке… растворяюсь в волне наслаждения, теряя разум… Толкаюсь навстречу… сильнее… глубже… — Еще… Утонуть в расплавленном, золоте ее тела, опрокинуться, растворяясь в жгучем удовольствии… — Еще… Толкаюсь бедрами быстрее… жарче… Хриплые вздохи, как осколки луны молчаливым громом в ушах… — Еще, — шепчет, извиваясь в стянувшей паутине отростков, — еще! — всхлипывает, закусив губу. Слезы текут по щекам. Придерживаю за талию, направляя гибкое тело, ухватив за зеленые веревки ростков, опутавшие ее тело… мое тело… соединив наши тела невообразимым сказочным узором. Сильнее… еще миг… дыхания не хватает… Чувствую ее дрожь, вижу как расширяются глаза, волосы приподнимаются теплым ветром, окрашиваясь ореолом сказочного свечения. Ее тело вспыхивает золотыми искрами, соединяясь с серебристым светом луны, блеснув так ярко, что невольно прикрываю глаза. Горячо, туго, волшебно сжимает, что я захлебываясь криком, судорожно изогнувшись, изливаюсь в нее, дрожа всем телом. В глазах темнеет, еле дышу, утонув в непередаваемых ощущениях ее пульсирующего лона. Тара жарко дышит, захлебываясь воздухом, с трудом переводит дух, замирает и хрипло вздохнув, словно ломается, откидываясь назад с громким криком. Вверх бьет золотистый луч света! Заполняет собой пространство, слепит глаза, собирается сверкающим смерчем, мечется по комнате золотым облаком, проносится вихрем над нами, скользит между окутавшими всю комнату лианами, искрящейся пыльцой осыпая белоснежные цветы, обдавая теплым, словно солнечным, светом. Прищурив слезящиеся глаза, слежу за суетливым вихрем и не сразу осознаю в сверкающем мареве, что Тара безжизненно висит, распятая в паутине зеленых пут. Словно парит в мерцающем тумане усеявшим пространство. Нет, только не так… только не исчезнуть, растворившись искрами в ночной дали. Только не сейчас… Хриплю, выворачиваясь, чтобы обхватить, приподнять ее, освободить от надоедливых ростков. Отобрать, вернуть назад, себе. Но мягкие пружинки, служившие мгновенье назад невинными украшениями, обвивают плотнее, стягивают руки за головой, закольцовывают шею, тянут назад, не давая касаться. Рвусь отчаянно, под подушкой меч… Дотянуться бы! — Тара… — хрипло шепчу, — Тара очнись… Но чем сильнее тяну, тем туже путы. Не могу дышать, сердце дернувшись застревает ледяным комом в горле. С кем бороться за ее жизнь? С золотой пыльцой? Золотое облако медленно, словно задумавшись замирает над неподвижным телом, чтобы через мгновенье опуститься, устало осесть на коже сверкающей росой. Окутать ее искрящимся ореолом, и неожиданно погаснуть, впитавшись под кожу… После искрящегося, слепящего света — темно… Только призрачный луч заходящей луны освещает спокойное лицо Тары, замершей в хитросплетении отростков. Жива? Дышит ли? Касаюсь неподвижного тела, подтягиваю к себе, ломая сопротивление зелени, прижимаю к груди, стараясь защитить непонятно от чего. Руки дрожат. — Пожалуйста, — шепчу испуганно, прося неизвестно кого, то ли Тару… то ли саму матушку природу… — не забирай ее. Пожалуйста, не надо… Сознание отказывается служить, закрываю глаза, проваливаясь в безлунную ночь. Последнее что помню, как она глубоко вздохнув и уткнувшись мокрым лбом, крепко обхватывает руками. Нас осыпает дождем осыпающихся лепестков, лианы с тихим скрипом, плотно обвивают королевское ложе, смыкают просветы, словно закрывая огромный бутон. Прижимая уставшие, разгоряченные тела плотнее друг к другу, пряча и оберегая от внешнего мира.