способы

Цзян Чэн был идеальным для него. Не Хуайсан смотрит на него почти взглядом всадника, подбирающего нужную породу лошади (ох как пошло это звучит), но, право, не сказать, что помимо этого нет другого чувства. того, которое он погасил (отрекся? проигнорировал?) ещё в свои 17 лет, когда они впервые встретились в Гусу. Цзян Чэн был действительно похож на Минцзюэ в каком-то плане. вероятно, думает не Хуайсан, правильнее сказать, что у них есть общие черты, но ни один, ни второй не является «похожим» на другого. они просто есть. и, покопавшись в себе, Не Хуайсан с облегчением замечает, что не ищет в Цзян Чэне черты Минцзюэ. он просто в восторге от властности и некой жестокости, как бы похоже на оправдания это ни звучало. потому что, в конце концов, есть в Цзян Чэна кое-что, чем он совершенно отличается от Минцзюэ: нежность, что странно... Цзян Чэн чувствует, когда нужно быть добрым и нежным, когда стоит заботливо провести по плечу и посмотреть с восторгом во взгляде, так, что сердце в груди колоть начинает. и еще Цзян Чэн чувствует, когда стоит вставить поглубже, да-да, вот так, грубее, тебе нравится, да? наслаждаешься моим членом у себя в заднице, как последняя шлюха? о, неужели тебе не нравится? даже если не нравится, ты ничего не сделаешь, я прав? скажи, я прав? о-о, да… в общем, да. Цзян Чэн, в отличие от постоянно грубого Не Минцзюэ, знает игру контрастов, и это круто. это то, что доводит Не Хуайсана до экстаза. а ещё у молодого господина Цзян мускулистые руки, охуенно надламывающиеся в оргазме тонкие брови и большой член, но это не так важно, нет. ну в самом деле. потому что, ну, раздумывая над всем этим, представляя, что все, что ему нравится в Цзян Чэне в миг пропадёт, Не Хуайсан понимал — не станет такого человека, как Цзян Чэн (и эта мысль, конечно же, не пугает его до пустоты в желудке, до ломающихся коленей и леденеющих плеч, нет-нет). потому что нравилось в Цзян Чэне ему все. абсолютно. и сомневаться в своих чувствах не было повода, желания, времени и, в общем то, нужды. потому что Цзян Чэна не особо волновали такие вопросы — Цзян Чэн был занят восторженным тявканьем о своей любви, доказательствами и, ну, вдалбливанием своего огромного члена прямо ему в глотку, проходясь головкой о небо, замечая чужие слёзы, но ничего не делая намеренно, жестоко игнорируя- так вот. любовь. у них была любовь, да, а ещё понимание, доверие, страсть и все те штуки, которые обычно есть у любовников в отношениях. поэтому, ну. Не Хуайсан постепенно начал ощущать иррациональную вину за то, что утаивает тайну о… в общем то, многом. о брате, о причине того, что не отвечал на очевидные попытки Цзян Чэна, когда они были в Гусу; что нравится и что не нравится каждому в постели, почему вообще это происходит между ними. а ещё у них ни разу не было разговора «по душам» о причинах и следствиях. Не Хуайсан никогда не имел необходимости так делать — они с Минцзюэ всегда читали друг друга, как открытую книгу. и начинались их отношения как-то так, что объяснения и разговоры просто… не вписывались. но с Цзян Чэном было по-другому. отношения у них начались резко, и без разговора этого казалось, будто чего-то не хватает. это чувство нехватки и недостаточности было новым, оно будоражило и хотелось так правильно его восполнить. но из-за того, что они слишком мало говорили, а в основном просто… проводили время вместе за какими-то неважными вещами, говорили ни о чем и, в общем-то, трахались, Не Хуайсан не знал, как правильно начать. у них не было того знания друг друга, которое приходит как раз после таких разговоров или о-очень большого количества вместе проведенного времени. Не Хуайсан просто не знал, как начать, и ему оставалось лишь в нарастающей тревоге ждать, когда Цзян Чэн сам начнет задавать вопросы. мучительное ожидание первого шага от своего парня он ждет недолго, пару месяцев лишь. Цзян Чэн приезжает тогда в Цинхэ на «совместную ночную охоту», но из словосочетания остается лишь «совместное» и «ночная». в их планах — провести всю ночь в покоях молодого господина Не, как всегда разговаривая ни о чем и касаясь друг друга, словно дорвавшиеся до еды бродяги. Не Хуайсан уже готов отпустить рассудок и отдаться в умелые, сильные руки партнера, когда его кидают на кровать. он предвкушающее улыбается, отползая назад, ближе к стене. Цзян Чэн нависает над ним, но в глазах его, помимо привычной похоти и благовония купается что-то сомнительное и недоверчивое. тогда Цзян Чэн, оторвавшись от его губ, спросил у него, почему Не Хуайсан… такой. это явно не тот вопрос, который он ожидал услышать первым. это вообще не то, что Хуайсан сейчас ожидал или даже хотел услышать. — какой? — запыхавшимся голосом спрашивает он. — не знаю… такое чувство, будто ты притворяешься, — Цзян-сюн усаживается на него, прямо так, придавливая своим весом. к счастью, давит лишь на колени и уже начавший подавать признаки участия член остается нетронутым. подцепляет пальцами лежащий неподалеку веер и привычно обмахивается им, по-глупому надеясь сдуть жар страсти. — в каком смысле притворяюсь? какой смысл мне врать тебе: если бы мне с тобой не нравилось, я бы так и сказал, — в голове зарождается беспокойное чувство. парень дергает ногами, выползая из-под Цзян Чэна, и садится, облокачиваясь на стену. — да я не об этом, — кивает он рукой, отворачиваясь. и продолжает, сосредоточенно глядя другую сторону: — ты кажешься сильнее, чем есть на самом деле, но по какой то причине пресмыкаешься. притворяешься слабым. я недавно заметил, что у тебя всегда хитринка в глазах, а за этой хитринкой что-то… есть. Хуайсан смотрит на него шокировано из-под веера. потом глубоко вздыхает и откладывает, а Цзян Чэн подмечает — хитринка из глаз пропала. голос Хуайсана дрожит, когда осознание наконец бьет его с размаху по черепушке. — я думал, ты давно понял. ну ладно. Цзян Чэн смотрит недоуменно. — прошу меня извинить, молодой господин Цзян, — хитринка вновь возвращается ему в глаза, но лишь на миг, давая понять, как он серьёзен, — я думал, ты понимаешь мои причины моих поступков. как-то так получилось, — он (нервно) хихикнул, — что у тебя получается попадать под мои желания очень хорошо. Цзян Чэн недоумевающе ерзает на кровати, то ли желая придвинуться ближе, то ли желая поправить мешающие ткани верхних одежд. Не Хуайсан все порывается вновь раскрыть веер, вновь спрятаться за ним, да сдерживает себя. он сам хотел поговорить и упускать этот момент, идеальный для искренних признаний, просто нельзя. он задумчиво смотрит в правый верхний угол хитрых глаз, словно вспоминая что-то. — как думаешь, будь я действительно слабаком, мне бы нравилось то, как ты со мной в постели обращаешься? Цзян Чэн краснеет и открывает было рот, думая начать сыпать извинениями, а потом прерывается — Не Хуайсан не слабый. сам же сказал. — у меня с детства такое. наверное, это как-то неправильно, — голос начинает подрагивать, теперь он начинает ощущать этот страх быть непринятым. до этих пор беспокойство не трогало его, ведь в нем не было нужды — Цзян Чэн и так знает, думал он. как сейчас оказалось, нет, и тревога, которая копилась в это время, словно окатила вся его разом. голос дрогнул и захотелось сжаться. — ха-ха, знаешь, я никому не говорил до этого. и никто не знал, кроме большого брата. в глазах Цзян Чэна смешно мелькает недоумение. Не Хуайсан глубоко и громко втягивает воздух, откидываясь на спинку кровати и закрывая глаза рукой. — мне нравится чувствовать себя слабым. и нравится грубое отношение. еще большие члены, но это не важно. Цзян Чэн давится воздухом. «большие члены? то есть ты хочешь сказать, что у меня большой член?». стоп. до него доходит смысл первых двух предложений. — я не знаю, с чем это связано, наверное, просто вот так получилось. он не смотрел на Цзян Чэна, боясь увидеть отвращение и крайнюю степень шока на его лице. когда напротив втягивают воздух — он поворачивает голову и видит сосредоточенно нахмуренные брови, пятна алого смущения на щеках и то открывающиеся, то закрывающиеся губы, как у рыбы. ни грани отвращения, выдыхает Хуайсан, лишь много недопонимания и, кажется, он слышит звук скрипа шестеренок в голове господина Цзяна. — то есть, понятное дело, что я не имею желания круглые сутки находиться под чьей-то опекой или быть неспособным постоять за себя меня заводит. нет, — он дергает плечами, подбирая слова. — просто, наверное… в определенные моменты это заводит, и иногда хочется, ну… блин, я не знаю, как объяснить, я никогда не пытался кому-то об этом рассказать. он волнительно смотрит на любовника, считываю его реакцию. — ладно. я понял. наверное. — мне казалось, ты знаешь. разве все те разы… кхм, ты поступал так не ради того, чтобы сделать мне хорошо?.. не потому что нам обоим было хорошо? теперь и я сам не совсем понимаю. — ну… мне казалось, что это ты позволяешь мне так… так. в глазах Не Хуайсана мелькнуло смутное осознание. — то есть ты думал, что я делаю это ради тебя, а я думал, что ты делаешь это ради меня, — с улыбкой произнёс он. — ага. они рассмеялись, а затем Цзян-сюн резко посерьезнел, в его глазах мелькнуло замешательство от неумения подобрать слова, и он неуверенно распахнул губы, издавая странное «э-э». кажется, настала его очередь откровенничать. — в реальной жизни… я не всегда чувствую, что у меня есть контроль. не всегда есть сила. рядом с тобой я ощущаю, что… блин, — он почесал затылок, ероша прическу, — не знаю как сказать, чтобы не звучало… странно и унизительно. — забей и говори, как есть. не один ты тут странный, — хихикают с другой стороны кровати. — хорошо, — облегченно выдыхает Цзян Чэн. — как будто весь мир против меня. всегда чувствую сопротивление. но рядом с тобой такого нет. моих сил всегда достаточно, чтобы держать все под контролем, и нет этого чувства… постоянного хаоса. он смотрит на свои руки, даже не замечая, что они дрожат. Хуайсан замечает — и придвигает его ближе, облокачивая на спинку кровати и сам ложась на его грудь спиной. Цзян-сюн привычно укладывает руку на его плечо, начиная дышать спокойно. шторка скрывает их от света ламп, и оттого положение кажется еще более интимным и безопасным. Хуайсан удовлетворенно вздыхает. — в общем, нам повезло друг с другом. наши кинки идеально совпадают. Цзян Чэн хихикает, целуя его волосы, едва уловимо угукает. — но, знаешь, — начал Не Хуайсан со смешинкой в голосе. — мои кинки это не все, что мне нравится в тебе. хотя, — он задумался под напряженным взглядом любовника, — можно сказать, все, что мне нравится в тебе, становится моими кинками. — ой-ой-ой, мистер романтичность, — рассмеялся Цзян Чэн над его ухом, и от этого звука бульканья в чужой груди стало очень правильно хорошо. — нет, я серьезно! я думал об этом. мне нравится не только когда ты груб со мной, но и когда мы… просто сидим вот так. и разговариваем. и ты нежен со мной. и заботишься. на контрасте обе вещи ощущаются ярче, — слова сладким потоком льются из его рта, а язык слегка заплетается, когда Цзян Чэн убирает волосы и начинает выцеловывать его шею. — чувствую себя гораздо надежнее, чем с… он замолкает. остался еще один… секрет? он готов его рассказать, но от готовности волнение не исчезает. Цзян Чэн перестает касаться губами чужой шеи и выпрямляется, становится удивительно суровым, и, неожиданно, это напрягает Хуайсана в том самом плохом смысле. — ну. договаривай. ты меня с кем то сравнивал? — в голосе нет того холода, который он боялся услышать, но контраст (который удивительно перестает заводить) все равно впечатывается в сознание. он отодвигается, как это возможно, но руки с плеча не убирает, позволяя Не Хуайсану и дальше лежать на его груди, старается всмотреться в чужое лицо. — ну… э… Хуайсан берет веер и начинает им обмахиваться, мечтая сдуть тревогу. кинки и собственную «бракованность» можно назвать причиной для тревоги, но вот отношения с единокровным старшим братом… это, вероятно, повод для паники. напряженное пыхтение, опаляющее мокрую от поцелуев шею, совсем не помогает. — Хуайсан. был кто-то, благодаря кому ты осознал собственные предпочтения, я прав? и то, почему ты так уверен в постели… — да. ты прав, — стараясь оставаться равнодушным и смотреть куда угодно, отвечает он. — да прекрати, — Цзян Чэн вновь прижимает его к себе, проводя рукой по предплечьям. умелыми движениями убирает веер в сторону. утыкается носом в сгиб шеи, сложно желая заверить в еще несказанных словах. — я не буду тебя винить за то, что ты с кем-то был до меня. только если это не Вэй Усянь. в любимых больших объятиях хуай сан расслабляется и на вторую фразу отвечает слегка нервным смехом. — это не Вэй-сюн. в нем нет этой… хм, — он окончательно ложится на Цзян Чэна и закидывает голову ему на плечо, глядя в глаза, — энергии ведущего. да и не думаю, что в нем есть садистские нотки. Цзян Чэн успокаивается, расслабляясь под весом любимого, и мурчит почти по- кошачьи: — тогда я не вижу причин скрывать от меня его личность. я же не направлюсь убивать его. все же ты предпочел меня, а не его, я прав? — ага… — задумчиво говорит Хуайсан, собирая всю решимость, что в нем когда-либо была, — даже если захочешь его убить, не сможешь. он сильнее. самодовольная улыбка на лице Цзян Чэна кривится. эти родные эмоции окончательно топят бьющееся в тревоге сердце юноши и он набирает в рот воздуха, чтобы сказать: — это Не Минцзюэ. — где?! — Цзян Чэн отпрыгивает от него, словно они не сидели только что в обнимку, и озирается. словно любовник предупредил его о надвижении опасности. о, боги… — нет… в смысле этот человек. это Не Минцзюэ, — во второй раз голос ощутимо дрожит, а без поддержки крепких рук он чувствует себя словно без земли под ногами. сердце вновь начинает топить тревога. Цзян Чэн смотрит сначала непонимающе, но после глаза его расширяются, когда он вспоминает, что это за человек. он, кажется, представляет их рядом, а потом глаза делаются ещё шире, когда он понимает, что фамилия у Хуайсана и Минцзюэ одна. — подожди. как, — интонация звучит до того шокирована, что вопроса в ней не ощущается. — ну. мы просто еще с детства были довольно близки, а потом постепенно начали делать вещи, которые братья не делают. мы даже не знали, что так нельзя, что это непростительно, — начинает мямлить Хуайсан и ощущает себя действительно беспомощным, как когда большой брат жег его вещи. — я пойму, если ты уйдешь, прости, что рассказал, прости, — его речь становится бессвязной. — я просто… привык, что так было, сначала было это все, а потом понимание этой неправильности, я и не успел ничего толком… обдумать. да и смысла не видел. прости. Цзян Чэн смотрит тусклым взглядом не на него вовсе, думает. отвращение, что он испытывал к единокровным отношениям, никогда не пылало слишком сильно, чтобы сейчас заставить откинуть самое дорогое, что у него есть. краем уха слышит слова Хуайсана — волнительные, беспомощные, и понимает, что тот, должно быть, неправильно его реакцию понял и что все может быть гораздо хуже, чем кажется. он чувствует чужую беспомощность и берет инициативу на себя. юноша придвигается к юноше у изголовья, заботливо берет мельтешащие руки и нежно обхватывает. смотрит уверенно и однозначно. — Не Хуайсан, — юноша вздрагивает, слыша фамилию, — успокойся. не извиняйся. скажи мне одну вещь, — он приближает свое лицо, пытаясь уловить в любимых глазах страх или подступающие слезы. к сожалению, они там есть. — это было добровольно? он не принуждал тебя? — нет. да, — Не Хуайсан вздыхает глубоко, понимая, что так просто на эти вопросы не ответит, — добровольно. мы оба хотели этого. от волнения губы начинают дрожать. Цзян Чэн подносит руку к его лицу, накрывая большим пальцем их красные лепестки. — ты уверен? он делал тебе больно? — нет. да, — попадается на те же грабли, черт, — один раз, когда сжег мои веера., но мы говорили об этом. он просто не знал, как… прекратить это, — тяжело выдавливает он. — тебе не противно? — неверяще говорит он. — нет. да. наверное. Цзян Чэн глубоко вздыхает, опираясь на изголовье рядом с Хуайсаном, тянет за собой, и тот неуверенно поддается. сжимается в его объятиях, убаюкиваемый крепкими руками. Ваньинь рассуждает вслух, и его тихий голос звучит до одури приятно прямо над ухом: — я действительно не знаю. мне, наверное, должно быть противно, но… — он переводит взгляд на взволнованное лицо напротив, — но это ведь ты. многие бы сказали, что отношения мужчины с мужчиной противны. неужели стоит и их слушать? — скорее убеждает себя, чем любовника, проводит рукой по чужому плечу. — к тому же, это в прошлом, — голос звучит с ноткой вопроса, и Хуайсан спешит подтвердить слова парня тихим мычанием. — каково бы ни было мое отношение, факт того, что ты состоял в отношениях с родным братом, останется правдой, — он словно специально проговаривает это полностью, осознавая сам и давая Не Хуайсану уверенность, почву под ногами — «да, я все понял верно, тебе не нужно волноваться о подводных камнях». — а еще от этого я не стану любить тебя меньше. это обесценит все то, что между нами было, а мне было хорошо. сердце Не Хуайсана пропускает удар, в груди сжимается. хочется по-глупому улыбнуться. — к тому же факт того, что ты выбрал постороннего человека вместо родного брата… льстит, — добавляет он хихиканьем. Не Хуайсан чувствует, как разрастается почва под ногами, и начинает говорить. — потому что мы были братьями, — говорит он так, словно это кристально ясно, но осекается, чувствуя как тело над ним недоуменно замирает. — ну, то есть. помимо того, что мы были… любовниками, — он замирает, проталкивая слово из глотки словно со скрипом, — у нас было еще несколько родов отношений. они словно были и без того нагружены, э-э… запачканы. переполнены, — перебирает он слова, словно старые игрушки. — было такое чувство, будто от этих… ярлыков дышать сложнее. и поэтому мы оба решили это прекратить, просто большой брат не знал, как, — голос дрогнул от неприятных воспоминаний. — но в конце концов мы поговорили и оставили все в прошлом. все же похоть не живет вечно. у нас с тобой есть что-то, чего не было у меня и большого брата. и чувствую я себя по-другому. он скребет пальчиками по широкой груди, лелея тепло в своей. — как? оборачивается вопрос, смотрит в родные глаза. — так, словно мне не нужно каждый день отстаивать себя перед собой же. это, наверное, прозвучит странно, но после того, как с Минцзюэ у нас все закончилось, я почувствовал себя… чище. проще. Цзян Чэн улыбается и обнимает Хуайсана крепче, вдыхая запах его волос. тот обхватывает руками чужие, поглаживая тонкими пальцами, сгибая ноги в коленях, улыбаясь по-детски. — а еще это позволило мне понять, что я чувствую к тебе. раньше я и не думал об этом, — он неловко хихикнул, чувствуя мстительный укус на плече. тревога, что так мучила его до сих пор, отступила наконец, чувство безопасности затопило его до краев. его приняли, не оттолкнули, его любят, всего и целиком. хотелось кричать на каждом шагу или свернуться к клубочек и спрятать это знание у себя в груди. он жмурится счастливо, льнет к Цзян Чэну, а тот и рад — поглаживает сжимает так, словно ребра переломать хочет, а после опрокидывает его на кровать, неумело, что Хуайсан затылком чувствует твердость изголовья, и долго, тягуче целует, прижимаясь всем телом. они превращаются в сгусток чего-то целого, пока большая рука пролезает под одежду, вытаскивая начавший подавать признаки жизни член. Хуайсан проделывает то же самое с чужим, заботливо обводя большим пальцем дырочку уретры, но дальше ему пройти не позволяют — Цзян Чэн, но отлипая от чужих губ, обхватывает их обоих рукой и дрочит медленно, почти лениво растягивая удовольствие. Хуайсану что-либо предпринять не позволяет, второй рукой сжимая его, переплетая пальцы. вторая рука сана безвольно лежит рядом с головой, то сжимаясь в кулак, то растопыривая все пальцы, подобно кошачьей лапе. у младшего не, кажется, сейчас мозги вытекут. он выгибается в спине, но сильно извиться все равно не может, придавленный чужим телом. Цзян Чэн все еще целует его, довольно мыча ему в губы, а потом спускается ниже и начинает так же мучать его шею. рот Хуайсана остается пустым, и от затопившей его слюны первый стон звучит булькающе. ему не позволяют взять инициативу, ускориться или замедлиться, оставляя лишь один вариант — расслабиться и выплывать вместе с мозгами. он не улавливает, когда они заканчивают, но спустя какое то время оба лежат под одеялами в нижних одеждах и прижимаются друг к другу. Хуайсан сопит довольно, уткнувшись в чужую грудь, он бы в комочек сжался — да согнуть колени никак. ничего, так тоже хорошо. рука нежно гладит волосы, иногда вплетаясь в пряди. — Сан, — звучит сверху сонный, но задумчивый голос. — м-м? — почти погрузившись в дрему, он отвечает не сразу, и на слова сил не хватает. — ты сказал, что похоть не живет вечно. не боишься, что с нами случится то же, что и с… — он не договаривает, то ли выдохшись, то ли не желая произносить вслух. Хуайсан понимает без слов, глубоко вздыхая. — не боюсь, — он ерзает в чужих руках, устраиваясь поудобнее, — потому что у нас с тобой есть то, чего не было у меня и Минцзюэ, — он, кажется, вновь опускается в дрему и не договаривает. — ты уже говорил это. о чем ты? — чужой голос звучит прямо над ухом, пуская по телу табун приятных мурашек. — любовь. Цзян Чэн над ним замирает, а его сердце, кажется, пропускает удар, а потом он прыскает смехом и обхватывает тело в руках покрепче. — да. ты прав. и засыпает вслед за Не Хуайсаном, даже не думая, что утром зайдет Не Минцзюэ и наругает их.