Половина пустоты

1608 год Второй Эпохи

      Предвкушая долгожданную встречу, Курундил не мог заснуть. Ночь напролёт он вострил крючки да полировал блёсны, а с первым лучом солнца вышел из комнаты. Прокрался мимо спальни матери, спустился вниз и наскоро ополоснулся под рукомойником. Завтракать не стал — от волнения кусок не лез в горло, — подхватил собранную загодя котомку с провизией, взял удочку и выскользнул за дверь.       Наконец, он снова встретится с друзьями!       За годы детских игр соседские ребятишки так сроднились, что упросили старших провести их эссэкильме* в один день. С тех пор приятели дали зарок звать друг друга только избранными именами и прилежно учиться, дабы соответствовать им.       Курундил, к примеру, назвался так, ибо мечтал, подобно отцу, достичь высот в ремёслах. Отца он видел, может быть, пару раз в жизни, да и то много лет назад. Толком его не помнил, но знал, что он искусный кузнец. Бывая в плохом настроении, Курундил обижался на родителя, который предпочёл работу воспитанию сына. Однако многие элдар полностью отдаются любимому делу, что уж говорить о великих мастерах Гвайт-и-Мирдайн! Величайший из них, владыка Келебримбор, вовсе не завёл семьи, дабы ничто не отвлекало его от ковки металлов и граненья самоцветов. Курундил рассчитывал, что когда-нибудь станет достоин трудиться рядом с отцом и заслужит его признанье.       Его ближайший друг Норнион обожал ухаживать за деревьями, а близнецы Турмион и Мегилет, брат с сестрою, хотели сравниться доблестью с воителями Первой Эпохи. Что до Луиндаль… ну, она усердно носила синее. Этак её дразнили товарищи, она картинно дулась, а Курундил вступался за неё, разъясняя, что пока он в кузнице, Луиндаль у него дома — учится у портнихи Нинквелет тонкостям шитья.       Увы, чтобы чаяния юных эльфов исполнились, им пришлось пожертвовать проводимым вместе временем. Они трудились под надзором разных наставников, и с годами им всё реже удавалось собраться полной компанией.       И вот, наконец, каждый сумел выкроить свободный день, и друзья детства уговорились порыбачить на Сиранноне.       Курундил шагал через городок к дому Норниона. Ранний летний восход окрашивал белокаменную мостовую розовым цветом, окна зданий сверкали рубинами. Юноша поминутно оглядывался: далеко-далеко на востоке вздымался восхитительный и суровый Карадрас, сейчас ослепительно сияющий, будто раскалённый металл или огромная капля, сорвавшаяся с солнца на землю.       Не верилось, что за Хитаэглиром царит тьма. По слухам, в Мордоре объявился бывший наместник Врага, ныне ставший единовластным господином всех чёрных тварей. Смертные Рованиона страдали под его тенью, но в хранимом Валар и родом Феанора Эрегионе жизнь текла бестревожно и мирно.       Иные доброхоты отправлялись сражаться с тьмой. Турмион и Мегилет тоже рвались на восток, но отец не пускал их, ведь им было всего по двадцать пять — на три года старше Курундила. Курундил никогда не видел людей, но слышал, что они в этом возрасте уже могучие зрелые мужи. Эльфийские же хроа растут медленнее, достигая взрослого облика к пятидесяти.       Словом, подвиги и свершения, которые судьба уготовала юным эрегионцам, были ещё впереди. А покамест Курундил спешил повидаться с друзьями.       Рукава рубахи были закатаны, по предплечьям бегали мурашки — ночами с заснеженных пиков спускалась прохлада, но когда солнце войдёт в зенит, она сменится теплынью.       На улицах показывались первые прохожие. Курундил приветствовал их, улыбаясь во весь рот, справлялся о планах и самочувствии, но они ограничивались короткими кивками — видно, спешили в мастерские.       Семья Норниона жила в одноэтажном доме с увитой виноградными лозами решётчатой беседкой на крыше. Курундил постучал. За окном шелохнулся плотный занавес, но открывать хозяева отчего-то не спешили. Едва Курундил занёс руку, чтобы постучать снова, дверь отворилась, и на пороге встала матушка Норниона.       — Здравствуйте, Россиэль. Доброго утречка.       — Ты чего здесь? — подозрительно спросила она; изумрудные глаза были испуганно-круглыми, осанка — напряжённой.       — А Норнион не сказал вам? — удивился Курундил. — Мы условились сходить на Сираннон с Турмионом и остальными.       — Норнион п-приболел, — выдавила Россиэль. — Он не сможет с тобой…       — Что с ним? — встрепенулся Курундил; мало недугов могли одолеть элдар: если бессмертный болен, значит, чем-то опасным.       — Болен — и всё, — отрезала Россиэль, бледная и хмурая; резкость матери нетрудно понять: верно, переживает за сына.       — Можно его проведать? — спросил юный эльф. Он жалел друга, который пропустит долгожданное воссоединение, и стыдился, что будет веселиться с товарищами, пока тому худо.       — Нет! — выпалила Россиэль и поспешно добавила: — Он… он заразный.       — А принести чего-нибудь не нужно? — вызвался Курундил. Мысленно он уже попрощался с Луиндаль и близнецами и приготовился провести день на посылках у Россиэль. Помочь больному другу важнее, чем развлечься со здоровыми.       — Нет, нет! Иди своей дорогой, — отмахнулась хозяйка, захлопнула дверь перед носом Курундила и, запоздало вспомнив о вежливости, крикнула: — Спасибо за заботу, ничего не надо!       «Бедняга Норнион, — вздохнул Курундил и пошёл дальше по улочке, размышляя: — Когда соберёмся, надо будет ещё раз заглянуть к нему. Хоть через окно свидимся, а заодно спросим, не обидно ли ему, что мы пойдём на рыбалку без него. И, может, Россиэль всё-таки что-нибудь понадобится».       Накануне Турмион сказал, что встретит Курундила на углу, но в назначенном месте не ждали ни он, ни его сестра. «Эх, сони! И где ж их воинская выправка? — хмыкнул Курундил. — Или я слишком рано поднялся?» Подождав четверть часа, он направился к дому близнецов.       — Они упражняются.       Хвэстадил, отец Турмиона и Мегилет, расставил руки, упершись ладонями в косяки. Задняя дверь была распахнута, по коридору за спиной Хвэстадила разносился звон клинков из внутреннего дворика.       — Но они говорили, что свободны сегодня, — озадачился Курундил. — Они нарочно отпросились у наставника…       — Наставник Эдельмир пришёл к нам сам. Сказал, что юнцам нельзя пропускать тренировки, а то привыкнут отлынивать. Так что не отвлекай моих маленьких воителей, — строго сказал Хвэстадил, сдвинув брови.       «Что на него нашло? — подумал Курундил. — Не он ли больше всех боялся, что Мегилет надорвётся?» Владеть клинком учились все элдар, но женщин, которые предпочитали ратные ремёсла мирным, можно было пересчитать по пальцам. По правде, Курундил в глаза не видел ни единой воительницы, кроме Мегилет.       — Ясно, — понурился он. — Передайте им привет, пожалуйста, и скажите, что Норнион захворал. Если не сильно устанут после тренировки, может, проведают его.       Хвэстадил неуверенно покивал и затворил дверь. С той стороны громко хлопнул засов.       Прежде, чем двинуться дальше, ошеломлённый Курундил простоял на пороге несколько мгновений. Да что ж творится такое? Вот напасть! И, получается, ему придётся рыбачить лишь вдвоём с Луиндаль? Он не возражал — девица была ему как сестра, — но тогда смысл теряется, ведь они хотели пойти на реку всей компанией.       «Скажу ей, что рыбалка отменяется, — решил Курундил. — А потом навестим Норниона».       — Убирайся! — гневно приказал Рингамир из-за запертой двери.       — Чего? — опешил Курундил.       — Прочь! — рявкнул отец Луиндаль.       — Оставь нас, умоляю, — вторила мужу Лирулин и всхлипывала: — О, Эру, Нинквелет! Все эти годы… Нет, нет, немыслимо!       — Да что стряслось? — воскликнул Курундил и в сердцах снова заколотил в дверь кулаком. — Что с моей мамой? Она дома, спит, с ней всё в порядке… Хотя, пожалуй, уже проснулась.       — Настырная тварь! — прорычал Рингамир. — Сказано тебе: уходи. Луиндаль не хочет тебя видеть.       Курундил не узнавал добряка Рингамира. Не он ли катал его на одном плече, а свою дочь — на другом, когда те были совсем крошками? А Лирулин, давнишняя мамина приятельница, потчевала их вкусностями…       Из окна левой башенки по пояс высунулась Луиндаль. Её льняные волосы были растрёпаны, глаза и щёки красны.       — Курундил! — крикнула она. — Не бойся, я им не верю! Я же знаю тебя, как облупленного, ты не…       В окне мелькнула длинная рука Лирулин. Мать схватила дочку за ворот синего платья, втащила её в комнату и захлопнула ставни с такой силой, что стёкла звякнули.       — Вон отсюда, а не то я выйду и спущу тебя с лестницы, — пригрозил Рингамир, оставшийся за входной дверью.       Спину Курундила продрал озноб: здоровенный Рингамир ударит — мало не покажется. Но сильнее страха быть побитым юного эльфа терзало чувство несправедливости. Почему все родители друзей ополчились на него? Неужели Россиэль даже солгала о болезни сына, чтобы Курундил с ним не встретился? Луиндаль, похоже, знала ответы, и могла бы объяснить, чем Курундил провинился, но мать не дала ей высказаться.       — А… Луиндаль… придёт шить к моей маме? — спросил Курундил с робкой надеждой.       — Ноги её больше не будет… — отозвался Рингамир. — Вон!       К горлу Курундила подступили слёзы. Сглотнув, он сошёл по ступеням крыльца и побрёл восвояси, бросая на дом Луиндаль тоскливые взгляды.       Улицы наполнились народом. Погружённый в мрачные мысли, Курундил то и дело натыкался на кого-нибудь, и эльфы шарахались от него. Он ничего не замечал, гадая, что же такого случилось.       «О, Эру, Нинквелет!» — жалость в голосе Лирулин мешалась с отвращением. Она даже Единого помянула! Почему? Очевидно, минувшей ночью или вечером случилось нечто, настроившее взрослых против Курундила, а может, и против Нинквелет. «Мама знает, — твердил себе юный эльф. — Она всё объяснит, это какое-то недоразумение… Россиэль назвала Норниона заразным. С чего ей на ум пришло такое слово? Может, если не Норнион, то мы с мамой чем-то больны, и потому нас сторонятся?» Курундил прислушался к ощущениям хроа, но, кажется, его тело было совершенно здоровым.       «Да что я навыдумывал, в самом деле? — попенял себе Курундил. — Мне досадно, что воссоединение сорвалось, вот я и ищу причины. Но это просто совпадение! Какой родитель будет ложью накликивать недуг на своё дитя? Конечно, Россиэль не врала. Норниону правда плохо. А наставник Эдельмир действительно раздумал давать Турмиону и Мегилет выходной. А Рингамир и Лирулин, наверно, поссорились, а я попал под горячую руку… Хотя прежде они жили душа в душу».       Очередным прохожим, в которого врезался Курундил, был Норнион. Бодрый и крепкий, он волок мешок подкормки для падубов. Щёки румянились, курчавились густые каштановые волосы.       — Так ты не болен! — возмутился Курундил: «Россиэль всё-таки солгала! Но ничего, мы с Норнионом встретились вопреки её воле, и сейчас всё прояснится». — Слушай, а зачем твоя мама…       Норнион швырнул мешок в приятеля. Тяжёлая ноша сшибла Курундила с ног — он повалился навзничь, выронив удочку. В котомке за спиной что-то хрустнуло. Норнион перепрыгнул растянувшегося на его пути друга и помчался прочь. Он не оглядывался, а Курундил, вскочив, поражённо смотрел ему вслед.       «Не только взрослые, но и мои сверстники тоже? Почему все в одночасье меня возненавидели?» Обуянный бессильным гневом и непониманием, Курундил бросил котомку озёмь, пнул её ногой, а потом подобрал удочку и сломал её об колено. А потом снова пнул поклажу, которую так долго и заботливо собирал, припасая еды для друзей. Отличный пикник на берегу вышел бы, но теперь ничто уже не пригодится.       Прохожие огибали бушующего юнца, опасливо косясь на него.       Устыдившись вспышки ярости, случившейся на глазах множества эльфов, Курундил понёсся домой с такой скоростью, что запыхался.       Часто дыша, он ввалился в прихожую, прислонился к стене и прижал ладонь к горящей огнём груди. «Не может быть, — вновь говорил он себе. — Есть причина. Мы ведь дружили, сколько себя помним. Норнион и остальные не могли просто взять и расхотеть со мной знаться!»       Взгляд Курундила упёрся в противоположную стену. Среди маминых платков и накидок висел незнакомый серебристый плащ. «У нас гости!» Дыхание выравнивалось, кровь прекращала стучать в ушах, и с кухни до юного эльфа донёсся голос:       — … слишком поздно, Нинквелет. Хотел бы явиться раньше, но моего внимания требовали более насущные дела. Увы, пока я разрешал их, молва доползла и досюда.       — А я-то думала, почему Лирулин вчера не пришла, — омертвело прошептала мать. — Как же… я же… что же нам теперь делать?       Курундил никогда не слышал маму такой подавленной и отчаявшейся. Среди горожан Нинквелет слыла хохотушкой, но в домашнем уединении часто приунывала. Наверно, скучала по супругу больше, чем сын — по отцу. Впрочем, дурное расположение духа она прятала и от Курундила, поверяя свои сокровенные мысли лишь дневнику в толстом переплёте. С кем сейчас она могла говорить настолько открыто, не тая горечи и смятения?       Курундил двинулся на голос и недоверчиво окликнул:       — Папа?       Курундил разлепил веки. Перед глазами возникла луна на ночном небе — бледное круглое лицо, обрамлённое чёрными волосами, пышными и волнистыми.       — Мама? — просипел Курундил и застонал — затылок взорвался болью, голова закружилась       — Лежи, отдыхай, — мягко сказала Нинквелет и поднесла к губам сына чарку целебного отвара.       Несмотря на боль, настроение Курундила улучшилось. Ну, разумеется! Вчерашний день был лишь муторным кошмаром. Как и все грёзы, он рассыпáлся, стоило прикоснуться к нему мыслью. Курундил даже не помнил, чем сон кончился: вот он прибежал домой, а вот уже лежит в постели на горячей белой подушке.       «Помстится же такое! — с облегчением думал Курундил, глотая освежающую терпковатую влагу, поданную матерью. — Я, наверно, и впрямь заболел и бредил, а ложь о хвори Норниона — эхо того, что я слышал наяву».       — Вчера приходил лекарь? — спросил Курундил.       — Никто не приходил. Набирайся сил, сынок, засыпай.       На покрытый испариной лоб Курундила легла нежная мамина ладонь. «Как только поправлюсь, сразу навещу Норниона, — подумал юный эльф. — Буду подсоблять ему в саду целый день, а урок в кузнице пропущу».

***

      Но отвержение Курундилу не пригрезилось.       С того злосчастного дня между ним и друзьями словно выросла незримая стена.       Норнион пропадал в окрестных рощах и прятался от Курундила за деревьями. Как Курундил ни выспрашивал, чем не угодил приятелю, тот отмалчивался.       Турмион и Мегилет при встрече предлагали вместе поупражняться с деревянными мечами. Сердце Курундила лежало к творчеству, а не сражениям, но ради того, чтобы побыть с товарищами, он брался за оружие. Турмион с усмешкой говорил, что в настоящем бою противники друг с другом не церемонятся, и налетал на Курундила вместе с Мегилет. «Им виднее. Надо привыкать к трудностям, тем более что на востоке растёт тень. Орки-то и не по двое, а целой оравой нападают», — рассуждал Курундил, пока не смекнул, что близнецы попросту дубасят его палками. Тогда он сам начал сторониться этой воинственной парочки.       Только Луиндаль, кажется, не затаила на Курундила непонятного зла. Увы, он мог судить об этом лишь по их последней встрече — когда она высунулась из окна и кричала ему что-то утешительное. Рингамир и Лирулин не пускали его на порог.       Не только ближайшие друзья, но и прочие сверстники, и все взрослые отвернулись от Курундила. Улыбчивое лицо, обратившись к нему, мгновенно омрачалось. На его приветствия не отвечали, заводимые им разговоры если и поддерживали, то с явной неохотой, отчего Курундил сам не желал длить беседу.       Наставник в кузнице не прогонял его, но и внимания не уделял, предоставив самостоятельно разбираться с книгами о свойствах руд, горном и формами для выплавки. Крепко сжимая рукоять молота, Курундил яростно ударял по раскалённому докрасна куску металла, расплющивая его и разбрызгивая вокруг пылающие капли. Он был нарочно неосторожен, рассчитывая, что наставник хотя бы отругает его, однако добился лишь того, что ему закрыли ход в кузницу.       Сидя дома, Курундил маялся бездельем и тешился надеждой, что Луиндаль всё-таки придёт на урок к его матери и растолкует, что творится. Но, как и сулил Рингамир, нога его дочери не переступала порога Нинквелет. Да и другие ученики и заказчики больше её не посещали.       Мать и сын стали изгоями. Курундил наседал с расспросами, чем они провинились, но ответа не получал. Нинквелет лишь говорила: «Ты ни в чём не виноват. Мы расплачиваемся за мою гордыню и глупость», — и строчила, строчила, строчила в своём дневнике. Она берегла книжицу как зеницу ока, и Курундилу не представлялось ни малейшей возможность заглянуть в записи. Однажды ночью он хотел прокрасться в мамину спальню, чтобы выкрасть дневник, и обнаружил, что изнутри висит замок. От копошения сына Нинквелет проснулась и заявила, что если подобное повторится, она перестанет разговаривать с Курундилом подобно остальным.       Этот удар был больнее прочих. Курундил присмирел, и мать заботилась о нём, как прежде, но угроза воздвигла стену и между ними тоже.       День сменялся днём, неделя — неделей.       Наступила осенняя пора йавиэ — время жатвы.       Хоть мама и убеждала остаться дома, Курундил отправился на праздник плодов.       На загородных холмах горели костры, рыжие искры взвивались к небу, словно стремились влиться в сонмы голубых звёзд. Собравшиеся вокруг огня эльфы состязались в песнопениях и рассказывании историй, похвалялись плодами своих трудов и восхищались чужими.       Курундил бродил среди сородичей неприкаянным призраком. Их веселье было мукой. Что за пытка — видеть улыбки, обращённые не к нему, наблюдать со стороны за дружными хороводами, в которые его не звали, слушать песни не для его ушей. Переливчатые трели флейт всверливались в виски дребезжащим диссонансом.       Лучше бы Курундила и Нинквелет просто изгнали! Но тогда пришлось бы огласить причину, по которой они впали в немилость, а от Курундила тщательно её скрывали.       Единственная надежда — отыскать Луиндаль. Она сказала, что не верит наветам, значит, она на стороне Курундила. Им не позволяли встретиться, однако в праздничной толпе за ней не уследят, и Курундил непременно всё у неё выяснит.       Луиндаль сидела у костра вместе с Норнионом, Турмионом и Мегилет. Укрывшись в тени одинокого падуба, Куруднил смотрел, как друзья по очереди перебирают струны лютни, заливисто смеются, беззлобно толкаются, радостно болтают… Старая компания в сборе, только его с ними нет. Курундил закашлялся, душимый обидой и завистью.       Луиндаль поднялась и направилась к столу с угощением. Курундил отлепился от древесного ствола и, проскальзывая между гурьбами эльфов, двинулся к ней.       Держа тарелочку с ломтиком оленины, Луиндаль пристально изучала ряд плошек с подливками, выбирая, чем сдобрить мясо: клюквой, брусникой или крыжовником?       — Привет, — шепнул Курундил, встав рядом. Он охрип от волнения. Как же давно он не говорил с подругой! Да и вообще ни с кем, кроме матери.       Девичьи плечи под струистыми синими рукавами заметно напряглись. Она медленно повернула голову и принуждённо улыбнулась. Поставила тарелку на стол, вцепилась в льняные пряди, скрестив руки на груди. Не сбежала, как Норнион, — и то хорошо.       — Как поживаешь? — продолжал Курундил. — Ты, верно, сменила наставницу? Кто нынче учит тебя шитью?       — Ремесло портнихи мне прискучило, — тихо ответила Луиндаль. — Я теперь пытаюсь стать художницей. Говорят, мне удаётся море.       — Синее? — лукаво уточнил Курундил, памятуя о старинной шутке по поводу её имени.       — Да, — хихикнула Луиндаль и улыбнулась искренне и широко, как прежде.       На радостях, что удалось рассмешить подругу, Курундил порывисто обнял её. На его пояснице сплелись гибкие пальчики, в рёбра уткнулся носик.       — Ты вовсе не страшный, — промолвила Луиндаль. — Это же ты, несмотря ни на что…       — Да на что не смотря? — с жаром воскликнул Курундил, отстранив подругу и сжав её плечи. — Почему все чураются меня и матери?       — Запрещено обсуждать это, — виновато прошептала Луиндаль, отведя взгляд. — Тебя боятся. Но я уверена, никто не желает тебе зла.       — Особенно Турмион с Мегилет, — фыркнул Курундил; последний из оставленных близнецами синяков рассосался совсем недавно.       — Пожалуйста, прости их, ты же знаешь их горячность. Родители и наставник Эдельмир их уже отчитали.       — Прости? — прошипел Курундил, сильнее стиснув пальцы. — Я должен кого-то простить? А меня почему никто не прощает? И даже не говорят, в чём я повинен!       — Мне больно, — скривилась Луинадль. — Пусти…       — Отвечай! Ты же знаешь! Почему?       — Курундил, хватит, — взмолилась подруга. — Ты мне руку сломаешь!       Надежды юного эльфа разлетались пеплом. Луиндаль, единственная, кто, как он думал, поддержит его, хранила молчание. Горечь разочарования сдавила сердце, в глазах потемнело.       — Говори со мной! — заорал Курундил, тряся девицу за плечи.       Вдруг его отшвырнуло назад — Турмион схватил бывшего друга за воротник и бросил наземь. Курундил вскочил. Перед ним, нахмурившись, стояли близнецы, чуть поодаль Норнион обнимал прильнувшую к нему Луинадль. Она таращилась на Курундила, в голубых глазах плескались слёзы.       — Не приставай к ней, — велела Мегилет. — А то опять получишь.       — А к кому приставать? К тебе? Или к тебе, Турмион? Норнион, может, ты ответишь? Что я вам сделал?       — Ты напугал её! — обвинительно воскликнул Норнион и что-то зашептал на ухо Луиндаль, поглаживая её волосы.       — Ты показал своё истинное лицо, — жёстко сказал Турмион.       Курундил представил себя на месте Луиндаль, и его ожгло стыдом за то, как грубо он обошёлся с нею. Однако стыд быстро переплавился в злобу: «Меня не обманешь! Если бы они не отвергали меня, я бы так себя не вёл. Нам же было хорошо всем вместе, мы заботились друг о друге… Они первые начали! Они нарочно разозлили меня, чтобы было, в чём упрекнуть! А я, наивный дурак, ещё искал им оправдания, причины, отказывался верить, что меня попросту решили выкинуть… Подлецы! Лицемеры! Предатели!»       В слепой ярости Курундил бросился на близнецов. Турмион ловко уклонился, поставил подножку и ударил упавшего ногой под дых. Курундил со всей силы дёрнул его за щиколотку. Турмион рухнул, Курундил навалился сверху и сжал голову противника руками. Большие пальцы легли на закрытые веки.       — Я ему глаза выдавлю! — в отчаянии возопил Курундил. — Объясните!       Тут взрослые смекнули, что потасовка юнцов принимает серьёзный оборот, и вмешались. Мечник Эдельмир растащил Курундила и Турмиона, Норниона и плачущую Луиндаль увели родители.       Прибежал Хвэстадил, взял своих отпрысков-близнецов под локти и, опасливо косясь на Курундила, поволок их прочь.       — Тебе лучше уйти, — сурово сказал Эдельмир юному эльфу.       — С чего бы? — заупрямился Курундил; его сердце колотилось, руки и ноги немели от слабости, но злость ещё владела им. — Четыре месяца назад меня ниоткуда не прогоняли. Так что изменилось?       На строгом лице воина промелькнуло сочувствие, он вздохнул:       — Никто не знает, что с тобой делать.       — А раньше знали?       Лицо Эдельмира вновь сделалось безразличным и чуть брезгливым.       — Ступай домой, — повторил он.       Курундил угрюмо поплёлся с холма. Впереди в ночной черноте шептались ещё не облетевшие кроны, позади по-прежнему сверкали костры и звучали песни.       Весь следующий день Курундил не выходил из комнаты. Какой смысл? Его нигде не ждут, он никому не нужен. Разве что матери, но и она таилась от сына, не доверяла ему. Дважды она стучалась в дверь и звала поесть, но Курундил кричал из-под одеяла, что не голоден. Он бодал подушку, тщась снова забыться сном. Бодрое и отдохнувшее хроа укоряло своего ленивого носителя головной болью.       В третий раз Нинквелет окликнула:       — Сын, к тебе пришли!       Не ожидая ничего хорошего, Курундил вяло натянул штаны и рубаху и спустился в прихожую, морщась от каждого шага.       За порогом стояла Луиндаль с большим свёртком в руках. Она улыбнулась робко и заискивающе.       — Прости за вчерашнее, — склонил голову Курундил. — Ты здорова? Я не поранил тебя?       — Всё хорошо, — проговорила Луиндаль, потупившись. — Я не сержусь, но нам больше нельзя видеться.       — Кто запретил?       — Я, — выдавила Луиндаль; её брови страдальчески искривились.       — Как это понимать? — подался Курундил к подруге.       Она отпрянула и выставила вперёд руки со свёртком:       — Вот. Это тебе. Я давно шила для тебя, но отдать не получалось. Я делала мерки на глаз. Надеюсь, подойдёт. Это… прощальный подарок.       — Откупиться от меня вздумала? — Курундил выхватил у Луинадль свёрток и швырнул его ей за спину. Подарок упал на мостовую, под ноги редким вечерним прохожим. — Мне не нужно от тебя дурацких тряпок! Только… только…       Всхлипнув, Луиндаль кинулась наутёк.       Из кухни выглянула Нинквелет и сказала с упрёком:       — Кто же так принимает дары? Поди-ка подними, она ведь для тебя старалась.       Курундил повиновался — забрал свёрток с улицы и разорвал его. Внутри был длиннополый тёмно-синий камзол.       — Примерь, — велела мать.       Курундил нехотя просунул руки в рукава. Обновка была великовата — видать, Луиндаль не слишком-то верно оценивала размеры приятеля. Курундил сбросил камзол на пол, однако Нинквелет, похоже, была довольна работой бывшей ученицы.       — Это тебе на вырост, — сказала она. — Скоро сядет, как влитой. Пойдём поужинаем, я разогрею.       «Как мама может вести себя, будто ничего не случилось? — поразился Курундил. — Сородичи порвали связи с нами обоими, а ей хоть бы что! Неужто мама никогда по-настоящему не любила тех, кого называла друзьями, и ей что с ними, что без них, всё едино?»       Курундил бессильно опустился на пол. Скрестив ноги, нагнулся к синей груде камзола и провёл ладонью по плотной бархатистой ткани.       «Надо оставить», — решил он. Всё-таки это была последняя память о невозвратных временах, когда кто-то о нём думал.

1609–1693 годы Второй Эпохи

      «Не податься ли в Ост-ин-Эдиль? — размышлял Курундил, затворившись дома. — Если эльфы меня отвергают, может, хоть спознаюсь с гномами, что приезжают в столицу из Казад-Дума?» Но из подслушанных обрывков разговоров следовало, что гномов стало меньше и вообще врата подгорного царства то ли закрыты, то ли вот-вот закроются. К тому же, мать утверждала, что в столице им будет не лучше, и не хотела никуда уходить.       Как ни тягостно было Курундилу шататься по знакомым, но ставшим чужими улицам и видеть издали безразличных или враждебных друзей, он не покидал городка. «Разве могу я бросить матушку? — рассуждал он. — Если оставлю её ради поисков новых приятелей, чем я лучше тех, кто бросил меня? Пусть мать что-то утаивает, но она хотя бы не гонит и не клянёт меня, как прочие. Я должен отплатить за верность верностью».       Годы существования слились для маленькой семьи изгоев в единый день, бесконечный и безрадостный.       Голодом не морили — когда Нинквелет ходила за покупками, всё что она пожелает, ей давали бесплатно, правда, не по доброте душевной, а будто брезгуя брать от неё золото.       Глядя на это, Курундил нагло заявился в кузницу, за сутки выволок оттуда наковальню и вынес пару молотов, и никто ему не помешал. Затем он вырубил садик во внутреннем дворе дома, выстроил из яблоневых досок навес, смастерил меха и горнило и возобновил кузнечные занятия, руководствуясь тем, чему успел научиться от наставника. Путём проб и ошибок Курундил достигал некоторых успехов. Во всяком случае, тяжёлый молот постепенно легчал в его мозолистой ладони; тонкие юношеские руки крепли, плечи раздавались вширь, и прощальный камзол приходился Курундилу впору.       Между тем Луиндаль вышла замуж за Норниона. Курундила на свадьбу, естественно, не пригласили, он прослышал о радостном событии краем уха. Тем же краем он слышал, что новобрачным не терпится завести детей, но старшие остерегают их — мол, не время, война на пороге.       И впрямь.       Мимо городка всё чаще маршировали рати. Они двигались на юг, огибали Хитаэглир и поворачивали к востоку. В 1693 году, когда Турмиону и Мегилет исполнилось по сто пять, они примкнули к уходящему войску. Больше Курундил никогда их не видел.       Война была всё ближе, Эрегион пустел. Женщины, малочисленные дети и юные эльфы, ещё не годные к битвам, уходили на юг. Оставались бойцы, кузнецы и знахари.       Однажды, когда беженцы встали лагерем у городка, чтобы передохнуть и принять в свои ряды местных жителей, Нинквелет вошла во внутренний дворик.       Курундил бил молотом по раскалённому стальному брусу — ковал клинок, чтобы защитить матушку в чёрный час. Сквозь звон металла и гул пламени в горне чуткое ухо уловило знакомую поступь. Отложив молот, Курундил повернулся к матери. Она была бледнее обычного, тонкие губы решительно сжаты, меж точёных бровей пролегла глубокая морщина, рассекшая лоб на две доли.       — Беги отсюда, сынок, — сказала Нинквелет. — Скоро явится враг, тебе нельзя с ним встречаться.       — А кому можно? — хмыкнул Курундил. — Ладно, всё равно нет смысла сражаться за отвергнувшую нас землю. Давай собираться.       Маленький подбородок Нинквелет дрогнул, она проговорила словно бы через силу:       — Ты не понял меня, сын. Беги один. Я остаюсь.       — Что за шутки? — испугался Курундил. — Мама, ты погибнешь! Ведь Саурон идё…       — Не называй его! — резко перебила Нинквелет и молвила мягче: — Я чувствую, что должна быть здесь, должна ждать… Прости, что не могу выразиться яснее. Но я не хочу, чтобы ты подвергался опасности. Уходи.       Несколько мгновений Курундил молчал, осмысливая услышанное, потом возмутился:       — Зато ты, видно, хочешь, чтобы я странствовал один бок о бок с теми, кому и смотреть на меня противно. Лучше сгинуть в бою с орками! Они хотя бы честнее — не прячут ненависть за светлой наружностью.       — Уходи с беженцами, — повторила Нинквелет. — Они не прогонят тебя, вы доберётесь до Эделлонда и уплывёте на запад. Твои дедушка и бабушка говорили, что там хорошо.       — Великолепие Амана не для меня, — горько сказал Курундил. — Я едва выносил здешнее веселье, из которого был исключён, а заморские эльфы ведь ещё краше и радостнее. Если и там меня не примут, я сойду с ума. Я поплыву только с тобой. Идём вместе или оба останемся здесь. Прошу, не отсылай меня, мама. Мне нужен хоть кто-то, хоть один…       Нинквелет покачала головой, приблизилась к сыну и, встав на цыпочки, поцеловала его в лоб.       — Я люблю тебя, — сказала она. — Но ты должен уйти.       — Нет.       — Я… я твоя мать, я… приказываю! — выпалила Нинквелет. — Уходи отсюда! Вон! И не возвращайся!       Курундил оттолкнул её с такой силой, что она упала на жухлую траву. В глазах матери, смотрящих снизу вверх, застыл тот же страх, что и во взорах бросивших Курундила друзей.       — Лжёшь, — прошипел он, тенью нависнув над Нинквелет. — Ты презираешь меня так же, как прочие, и вот нашла удобный повод от меня избавиться. Люби ты меня, рассказала бы, отчего нас возненавидели. И не прогоняла бы родного сына!       — Курундил, я… — заикнулась Нинквелет.       — Хорошо! Уйду! Хорошо! Пребуду, наконец, в совершенном одиночестве, и тогда уже никто не сможет меня предать. Прекрасно! Так даже лучше!       Не подав Нинквелет руки, Курундил прошёл мимо — в дом, собирать пожитки. Оглушительный гнев барабанил в его висках, и он не услышал, как, сидя на траве, мать растерянно бормочет:       — В совершенном одиночестве? В совершенном… Пэрфэа.**

1694 год Второй Эпохи

      Ветер наполнял паруса, и Средиземский берег медленно удалялся. Облокотившись о перила, Курундил смотрел, как истончаются белые башни Эделлонда. В южной гавани его принимали не радушнее, чем в родном Эрегионе. Вряд ли здешние корабелы знали что-либо о Курундиле, но беженцы, с которыми он прибыл, быстро нашептали им, что вон с тем мрачным эльфом в засаленном синем камзоле лучше не водиться.       Курундил и не надеялся найти в пути новых друзей. Поначалу отвержение сородичей приводило его в замешательство и наполняло бессильной горечью, но с течением лет он обрёл уют в уединении. Больше не надо было ни о ком беспокоиться, ни от кого зависеть, ни на кого полагаться. Все достижения и неудачи Курундила принадлежали лишь ему. Никто его не любил и не чествовал, но никто и не упрекал, не давил, ничего не требовал. Курундил наслаждался бытием облечённого плотью призрака, незаметного для всех вокруг. Порой ему даже казалось, что нынешнее положение возвышает его над остальными эльфами — будто он познал о мире нечто, что им было невдомёк.       — Как страшно жизнь повернулась, — причитал кто-то поодаль. — Раз — и века мирных трудов пошли насмарку. Всё рухнуло в один миг!       Курундил презрительно кривился, пряча лицо длинными волосами. Что эти ничтожества понимают о «рухнувших в один миг» вещах? Уже столетия было известно, что Саурон воцарился на востоке, но большинство эльфов сидело сиднем, а теперь вдруг удивляются: как же так всё рухнуло?       Жизнь Курундила — вот, что разрушилось, словно по щелчку. В один час у него были верные добрые друзья и надежды на будущее, а в следующий ничего не осталось. Да, счастье всегда висит на волоске, оно всегда ненадёжно, зыбко, изменчиво. Счастье — величайший из предателей. Лишь горе незыблемо. Лишь злоба верна, ибо любовь увядает, товарищи отворачиваются, а ненависть только крепнет.       — Тебе к лицу.       Курундил вздрогнул, вырванный из упоительно мрачных раздумий. Подле него на палубе стояла Луиндаль.       — Хороший камзол я тебе сшила, правда? И прочный — вон, сколько зим минуло, а ему сносу нет.       — Чем обязан? — буркнул Курундил.       Он старался сохранять невозмутимость, но давалось это трудно. Давно же с ним не заводили пустых бесед, особенно старые друзья-предатели. Что ей нужно? Чего пристала? Почему Норнион не следит за женой?       — Мы на пороге новой жизни, — сказала Луиндаль. — В Благословенном Краю всё иначе. Я надеюсь, там всё разрешится, и мы снова сможем дружить. Валар рассудят…       Ссутулившись, Курундил проворчал:       — Верно ли я понял, что ты почитаешь меня за псину, которую можно прогнать, а потом поманить обратно, и она прибежит, радостно виляя хвостом? Ты припозднилась на восемьдесят шесть лет.       — И все эти годы я скучала по тебе. Но я не могла… — Луиндаль легонько тронула плечо Курундила. — Прости. Я знаю, каково тебе было…       — Ты ничего не знаешь! — огрызнулся Курундил, сбросив её руку. — Не тебя предали, и мне уже плевать на причины! Настоящие друзья так не поступают.       — Отойди от неё! — раздался голос Норниона.       — Я — отойди? — вскинулся Курундил. — Она сама припёрлась!       — Лжец! — воскликнул Норнион. — Она бы никогда, я ведь предупреждал её… Это всё ты! Думаешь, я не знаю, как ты на неё смотрел? Она моя жена! Она любит меня, а не тебя, ты… oubliudoc!       Незнакомое слово, похоже, принадлежало одному из человеческих наречий. Судя по тону, оно было оскорбительным. Терпение Курундила иссякло, и он обнажил клинок. Норнион ответил тем же.       — Драка! — загомонили эльфы. — Капитан, драка!       Моряки и беженцы окружили неприятелей и увещевали их утихомириться. Луиндаль слёзно умоляла друзей сложить оружие.       — Так вот, в чём дело? — вопросил Курундил. — Поэтому ты настроил всех против меня? Ревнивый глупец! Луиндаль была мне как семья и без всяких свадеб, она мне за сестру.       — Сам глупец! Как я мог настроить против тебя целый Эрегион? Тебя ненавидят, потому что ты oubliudoc.       Курундил ринулся в бой. Эльфийские клинки зазвенели. Противники закружили, обмениваясь ударами.       Курундил владел лишь парой-тройкой основных движений и не имел опыта, однако после кузнечного молота меч казался ему былинкой. Он делал выпад за выпадом. Норнион пятился, но гордыня не позволяла сдаться.       Курундил выбил у Норниона меч и поверг недруга на груду канатов у борта. Поставил ногу ему на грудь, прижал острие к горлу.       — Вот и твой истинный лик, — прошептал Норнион; в его глазах был предсмертный ужас, а на устах — злобное торжество.       Сейчас все увидят, что недаром чурались Курундила! Сейчас он совершит страшнейшее из преступление элдар — родоубийство, подобное тем, что окрасили воды Алквалондэ кровью.       Ужаснувшись себе, Курундил выронил меч из ослабших пальцев. Сталь лязгнула о палубу. «Я же не Враг, — проносились мысли в голове Курундила. — Это он губит эльфов. Я же не такой! Хоть и скверный, Норнион мой сородич… А я чуть не убил его… Но не убил же! Так пусть он поймёт, что судил неправедно! Что я не заслуживаю порицаний… Быть может, Луиндаль права, и на западе всё наладится?»       Курундил нагнулся, протянув соплеменнику руку, чтобы помочь подняться. Норнион обхватил его предплечье. Дёрнул на себя, врезал сапогом промеж ног и перекинул противника через борт.       В ноздри ударила соль, уши заложило. Курундил заметался под водой, не соображая, плывёт он наверх, или вглубь. Наконец, он вынырнул. В рот и нос плескала горькая морская синь. Отплёвываясь, Курундил задрал голову.       У борта столпились эльфы.       — И меч свой забери! — победно осклабился Норнион. — В Валиноре не место такому уродству!       Клинок Курундила булькнул рядом с ним и ушёл под воду. Луиндаль ударила мужа в бок.       — Держись, Курундил! — крикнула она. — Кто-нибудь, помогите!       С борта сбросили толстый канат.       — Плыви сюда! — звала Луиндаль. — Хватайся! Скорее!       Раскинув руки, Курундил покачивался на волнах. Под ним не было опоры. Всякий раз, когда он думал, что у него есть, на что опереться, его постигало жестокое разочарование. «Вовсе я не мудрец, — сокрушался Курундил. — Луиндаль посулила новую жизнь, а я, дурак, и уши развесил. Не пёс я, как же! Но впредь я на эти обманы не поведусь… Зря я пощадил подлеца Норниона. Хотели видеть во мне врага — так пусть бы его и получили».       — Мне с вами не по пути, крысы! — прорычал Курундил. — Крысы, бегущие на корабле! Трусы и предатели! Я остаюсь.       Курундил погрёб обратно к берегу. Какое-то время ему кричали вслед, но вскоре голоса стихли. Никто не прыгнул, чтобы его вытащить.       А берег был уже далеко — башни Эделлонда дразняще белели в дневном мареве. Руки Курундила наливались свинцом, дыхание перехватывало. «Зачем я надрываюсь? — думал он. — Кому я нужен в Средиземье? Даже если я один вломлюсь в Барад-Дур и прикончу Саурона, никто меня не похвалит… Проклятье! Впереди Чертоги Мандоса. Ну, хоть отдохну… Как же всё надоело».       Курундил сдался.       Он погружался в холодную тёмную пучину, гадая, мертва ли уже его мать, и как бы поязвительнее нагрубить ей-предательнице, если они встретятся в Чертогах.       Что-то крепко стиснуло его запястье и потянуло вверх. В уши хлынул шум ветра, в живот врезался борт лодки, а затем чьё-то колено. Курундил изверг изо рта и ноздрей солёную воду, отфыркался и проморгался.       — Ты что учудил? — гневно вопросил его спаситель, взявшись за вёсла. — Ты бы сгинул, если б не мой зоркий глаз. Твоё счастье, что море спокойно, а в шторм как пить дать утоп бы.       — Зачем ты меня спас?       Светловолосый эльф-гребец непонимающе уставился на Курундила:       — Как, то есть, зачем? Ты погибал.       — Ты знаешь, кто я? — спросил Курундил, не верящий, что кто-то мог прийти ему на помощь.       Эльф пожал плечами и полюбопытствовал в ответ:       — А ты знаешь, кто я?       Курундил тоже пожал плечами. Оба рассмеялись, и как же давно Курундил так не веселился! Всё-таки умирать страшно даже бессмертным. Сырой воздух казался Курундилу очень вкусным, а с плеч словно свалился неподъёмный груз.       А главное — молодой эльф впервые сообразил, что мир не ограничивается его родным городком. Все, кто гнобил Курундила, ныне уплывали на запад или погибали в Эрегионе и уносили с собой тайну, заставлявшую всех его ненавидеть. Вот и его спаситель держится так непринуждённо, будто Курундил для него не хуже любого другого сородича.       — Я Амрот, сын Амдира, — представился гребец.       — Приятно познакомиться, — склонил голову Курундил, прижав ладонь к груди. — Спасибо тебе. Меня зовут Курундил, сын…       Курундил осёкся. Он вдруг понял, что не помнит отцовского имени. В детстве он только и думал, как бы сравниться с родителем и добиться возможности работать вместе с ним, но, лишившись друзей, предался другим мыслям. А отец так ни разу и не навестил сына — наверно, отрёкся от него так же, как мать…       И тут до Курундила дошло, кто перед ним.       — Амрот? — аж подпрыгнул он. — Принц Амрот Лориэнский? Я слышал о вас… То есть, великая честь для меня… Простите, что доставил неудоб…       — Пустяки, давай без церемоний, — отмахнулся Амрот. — Скажи лучше, как ты очутился за бортом?       — Спрыгнул. Раздумал уплывать, — соврал Курундил. Он не хотел признаваться, что поднимал оружие на сородича, но не хотел также и возводить напраслину на Норниона, утверждая, будто его скинули без причины. Как-никак, Курундил первым взялся за меч.       — Да, в Средиземье нынче интересно, — с напускной беспечностью заметил Амрот. — Приплывают нуменорцы. Думаю, скоро они помогут нам одолеть Врага, ибо в них сочетаются сила эдайн и искусность элдар. Отец отправил меня к ним послом — они строят порт неподалёку. Называется Тирит-Азар.       Повисло молчание. Не желая упускать шанса ещё немного поговорить с другой живой душой, Курундил беседы ради поинтересовался:       — Вы говорите по-людски? Случайно не знаете, что такое oubliudoc? Я краем уха где-то слышал.       Амрот призадумался, а потом просиял:       — А, понял! Это не адунаик, а вестрон. «Ублюдок» значит помесь животных. Вроде мула. Ещё смертные называют так незаконнорождённых детей… и ругаются. В общем, не стоит бросаться такими словами.       Курундил поблагодарил Амрота за разъяснения и промолвил с замиранием сердца:       — Вы спасли мне жизнь. Признаюсь, я неопытен в бою, но не прикажете ли оплатить долг перед вами службой? Могу и в кузнице потрудиться.       Амрот как-то сразу сник. Оно и понятно: единожды спасти утопающего — не столь уж хлопотно, а вот принять деятельное участие в судьбе незнакомца — уже обременительно. Да и не станет же принц Лотлориэна приглашать в свою свиту первого встречного эльфа.       — Посмотрим, — неопределённо протянул Амрот. — Теперь нигде лишних рук не бывает.