Половина пустоты

      В таверне было не протолкнуться. За длинными столами теснились компании завсегдатаев — купцов, мастеровых, отдежуривших своё стражников, — собравшихся отдохнуть после трудового дня. Между столами сновали подавальщицы с подносами яств и выпивки, пивная пена осыпáлась с кружек снежинками.       Гэндальфу повезло — он пришёл за четверть часа до закрытия рынков и успел занять маленький столик в углу прежде, чем дэйлцы и гости города ломанулись по трактирам. Маг жевал жареную курицу да поглядывал из-под кустистых бровей, как в таверну набивается всё больше и больше народу. Для разнообразия было приятно посмотреть на мирную жизнь.       Вождь северных следопытов Арассуил и его сын Араторн успешно теснили вторгшихся в Эриадор орков, и Гэндальф сумел выкроить немного времени, чтобы разобраться со странным поручением владычицы Галадриэли.       В Средиземье есть много поверий. Гномы, например, полагают, что душа их праотца Дурина возрождается в его потомках. И уж какую только чепуху об эльфах не измысливают люди! Казалось бы, элдар, сами ставшие предметом бессчётных суеверий непосвящённых, должны видеть мир таким, каков он есть, однако же и бессмертные подвержены тяге сочинять легенды. Словно в их вечных жизнях не хватает настоящих событий!       Одна из таких небылиц — «сын Саурона»: будто бы, нося прекрасную личину Аннатара, Враг женился на одной из нолдор Эрегиона, и у него появился отпрыск. Гэндальф слышал эту байку лишь однажды и сильно осерчал тогда на рассказчика — чуть в жабу не превратил. «Ты ври, да не завирайся, — отчитал он выдумщика. — Враг тебе не герой-любвник, от повестей о похождениях которого сохнут смертные девицы».       И вот сама владычица Галадриэль прислала весть, что держит в заточении «сына Саурона» и просит разобраться, правдива ли легенда. Гэндальф ни на грош не верил, что Враг может иметь детей, однако, разбираться было в чём: жена Курундила действительно умерла, и где-то в Дэйле находилась книжица, таящая в себе причину её гибели.       Итак, предоставив следопытам добивать орков, Гэндальф отправился на восток — выйдя из Ривенделла, перевалил Мглистые Горы и двинулся Лихолесским Трактом. По пути маг заглянул в чертоги Трандуила: король имел сказать о Курундиле много нелестного, но всё это не выходило за рамки древней неприязни лесных эльфов и нолдор.       — Мало ли взбалмошных нолдор со скверным нравом? — по привычке бормотал под нос Гэндальф. — Увлечённость машинами ещё ничего не значит, ведь Курундил и Кирсиэль употребляли свою изобретательность во благо.       — Позволите? — спросил кто-то, подойдя к столику.       Гэндальф резко замолчал и поднял голову. Перед ним стоял высокий — головы на полторы выше волшебника — старик. Длинные руки и ноги его были тонковаты, зато через кушак переваливалось заметное пузико. Окинув взглядом битком набитый зал, Гэндальф неохотно кивнул, и нарушитель спокойствия опустился на табурет подле него.       — Ой, спасибо вам, добрый человек, а то уж и кости мои дряхлые пристроить негде. Сегодня-то давка поболее обычного… Лекарь Алфорд, к вашим услугам.       Гэндальф представился, и Алфорд посмотрел на него с подозрением:       — А у вас, простите, нет тёзок-родственников? А то, я, знаете ли, смутно припоминаю одного Гэндальфа. Когда я был маленьким, он меня от лихорадки вылечил — я, можно сказать, потому и стал целителем. Вдохновил он меня людей врачевать.       — Дело хорошее, — одобрил волшебник. Откровенно говоря, он не помнил каждого, с кем сводила его судьба в Средиземье, но не исключал, что когда-то встречался с этим Алфордом.       — Хорошее-то хорошее, а я что сапожник без сапог. Других-то лечу, а у самого язва. Вот у вас, к примеру, есть язва? Пожалуй, есть, годы-то, так сказать, обязывают. А бьюсь об заклад, у меня язва больше. И не одна!..       Алфорд основательно присел Гэндальфу на ухо, сетуя на свои язвы, чиреи, одышку, расширение вен, шумы в сердце, подагру и облысение. При этом лекарь непрестанно чавкал тыквенным пирогом, который ему принесли. Маг терпеливо слушал, ибо всякая немощь заслуживает сострадания. Покончив с курочкой, он достал трубку. При виде её Алфорд не преминул сообщить, что последние полгода работает над трактатом, содержащим убедительные доказательства вреда курения.       Гэндальф расстроился: мало того, что под этакие речи невозможно насладиться душистым «Старым Тоби», так ещё и сделалось совестно. Дым есть дым — что от ароматных листьев, что от Ородруина. Посланца Бессмертных Земель едва ли заботило влияние гари на одежду-хроа, но ведь курило большинство хоббитов, а также многие люди и гномы, причём некоторые — подражая встреченному однажды «мудрому волшебнику». Трубочное зелье, служившее Гэндальфу приятным досугом, сокращало жизни, которые, быть может, продлились бы дольше, кабы не оно. Но ведь так вкусно, так успокаивает и помогает упорядочить мысли!       Увы, в Мире Сущем у всего две половины. Тот, кто никогда не горевал, не поймёт, что такое радость. Кто не утрачивал — не познает счастье обретения. Кто не бывал одинок — не научиться ценить внимание и заботу окружающих. А такие добротетели, как отвага, доблесть и верность, вовсе не были бы нужны, если бы мир не полнился лихими врагами, подлецами и предателями… И даже покурить нельзя без последствий. Порой Гэндальф задумывался, в чём причина этой досадной двойственности: в деяниях Моргота, исказивших изначальный благой замысел, или такова воля Эру? Быть может, как всё в Эа подчиняется законам природы, так и сам Единый вынужден подчиняться законам творения: создать мир, в котором есть только хорошее и ничего плохого, попросту невозможно?       Убрав трубку с кисетом, Гэндальф попытался сменить русло разговора:       — Вы, кажется, обмолвились, что обычно здесь не так многолюдно.       — А то как же, да! Велеречивый Вилф сегодня представляет новую песню, все собрались послушать. Он, поверите ли, раньше был стражником, а лет семь назад бросил работу и заделался поэтом. Жаль, дядька Вулфвард его помер, не успев увидеть, как племянник добился успеха. Очень уж ему было досадно, что племяш променял надёжную уважаемую работу на, как он говорил, менестрельщину.       «Семь лет… Семь лет назад Курундил пустился в бега. Занятное совпадение», — отметил волшебник и спросил:       — Любопытно, что сподвигло городского стража отложить меч и взяться за перо?       — Да он всегда стихи писать рвался, но ничего толкового не получалось. А потом как прорвало. Поди, количество его сочинённых на досуге виршей перешло в качество.       — Или он обрёл источник вдохновения, — прищурился Гэндальф. — Чем он занимался на посту стражника сразу перед увольнением?       — Дайте-ка припомнить, — задумчиво поскрёб бороду Алфорд. — Ах, да! Деревянная нога!       Лекарь рассказывал, но маг уже не слушал — понял, что речь о протезе Кирсиэли, и погрузился в размышления: «Итак, дневник Нинквелет присвоил Вилф. А я прибыл в Дэйл именно сегодня и остановился именно в том трактире, где он выступает. Это не совпадение. И это плохо: если само провидение ведёт меня к дневнику, значит, в нём сокрыто нечто поистине судьбоносное. Неужели он и впрямь повествует о ребёнке Врага?»       Внезапная тишина вырвала Гэндальфа из раздумий: взоры выпивох обратились к помосту для выступающих, на который взошёл Велерчивый Вилф. Он был плечист — других в городскую стражу не берут, — но годы вне службы пошли ему не на пользу. Лицо болезненно серело в бликах свечей и большого камина, под глазами темнели синяки, хребет держал его некогда мощное тело не так прямо, как раньше, и, хотя ему было едва за тридцать, его медные волосы покрыла густая паутина седины.       Без предисловий и расшаркиваний Вилф запел:

На мгновение померещилось, Будто лето ещё не кончилось: В небе тёплое эхо плещется, Голых крон ещё не чернеет кость. Но уже в прихожей стоит, молчит, Напоследок глядится в зеркало Лето, наскоро расчесав лучи, Убегает. Окликнуть некому. Пронеслось, опоздав, по улицам, Поднялись, как пыль, насекомые. Вдох — хрустит, в листопаде кружится. Выход — чавкает грязи комьями. Пробежали по небу слёзному Обнажённые ветви трещиной. Будто лето меня не бросило, На мгновение померещилось.

      Исполняя песню, Вилф преобразился: приосанился, расправил плечи, и в запавших глазах его ярко засверкали рыжие отражения огней. Гости и трактирная обслуга захлопали в ладоши, Вилф раскланялся.       — Он её каждый год поёт в эту пору, — шепнул Алфорд Гэндальфу. — Сейчас новая будет.       Прочистив горло, Вилф затянул:

Пройдя сквозь туман в млечном свете луны, Забытую правду найдём. Минувшее горе — лишь эхо весны. Но где мы? Куда мы бредём? В земле, где не могут сбываться мечты, О счастье притворно поём. Ветер осенний нас манит листвой, Но падают краски с дерев. Крýжит в завитках памяти златой Милейшая ложь из всех.*

      Гэндальф хмурился: сочинения Вилфа мало походили на людские. Обычно смертные были более предметны: из-под их пера выходили любовная песнь, живописующая прекрасную даму (зачастую называемую по имени), баллада о доблести (как правило, о вполне определённом сражении), плач о погибшем герое (тоже известном). В стихах же Вилфа была размытая тоска, не сосредоточенная ни на чём, но всеобъемлющая.       — Как бы мне перекинуться словечком с господином поэтом? — спросил Гэндальф Алфорда.       — Не получится, — вздохнул лекарь. — Не то, чтобы я не радовался за паренька, которого врачевал ещё крошкой, а всё ж обидно. Он нынче с простецами вроде нас знаться не желает. Ему теперь подавай только эльфов да волшебников.       — Как удачно, — хмыкнул Гэндальф в бороду.       Вилф исполнил ещё несколько песен и сошёл с помоста. Прежде, чем он успел покинуть зал, маг поднялся и громогласно провозгласил:       — А сейчас знаменитый чародей Гэндальф устроит для вас огненную потеху!       Вилф забился в угол (ему предлагали сесть, но он и впрямь не хотел тесниться с «простецами») и вперил взгляд в волшебника. Гэндальф направился к помосту.       — Куда же вы? Постойте! Не заявлено! — кричал магу трактирщик.       — Нечаянное развлечение вдвойне веселее.       — Но с минуты на минуту должна явиться эреборская труппа «Подземельница»! Гномы оскорбятся, если им придётся ждать выхода.       — Я не займу много времени, — пообещал Гэндальф. Ему всего-то и нужно было показать пару трюков, чтобы заинтересовать Вилфа.       Ракет и шутих волшебник с собою не захватил (да и опасно запускать их под крышей), поэтому обратился к силе Кольца Нарья, хоть и не подобало употреблять её на подобные пустяки. По воле мага огоньки сорвались со свечей на столах, взвились под потолок и заводили хороводы, окрашиваясь всевозможными цветами.       Люди гомонили и хлопали, озорно взвизгивали, шарахались и пригибались, когда огонёк пролетал рядом с ними. Гэндальф улыбался, довольный собой, да искоса посматривал на Вилфа. Тот таращился, будто восторженное дитя.       Вскоре прибыли гномы. Гэндальф покинул помост и двинулся к столику, у которого оставил плащ, шляпу и посох. Нарочито медленно собравшись, он попрощался с Алфордом.       — А я думал, вы здесь остановились, — удивился лекарь.       — Доброго вечера, — кивнул Гэндальф и направился к выходу. Маг действительно снял комнату во втором этаже, но теперь рассчитывал провести нынешнюю ночь, допрашивая Вилфа.       Как и предполагалось, жадный до чудес поэт стерёг волшебника у дверей таверны.       Стылый порывистый ветер швырял по воздуху мелкую морось. Уютно желтели окна домов, поодаль, будто болотные огни, парили факелы невидимых в осенней темноте стражников.       — Здравствуйте, господин чародей, — поклонился Вилф и сказал подобострастно: — Промозгло нынче, не находите? Ежели у вас нет неотложных дел, не угодно ли переждать непогоду в моей скромной обители?       — Нахожу, — с напускной важностью ответствовал Гэндальф. — Угодно.       Вилф повёл мага сырыми каменными улочками, на ходу восхищаясь его искусством.       — Да вы и сами неплохи, — в тон ему сказал Гэндальф. — Похвала одного даровитого творца приятнее восторга дюжины простецов, и я весьма польщён вашим приглашением.       — Я и по-эльфийски могу, — похвастался воодушевлённый Вилф и с придыханием изрёк:

Minё porосё, Cainen orvar, Limрё — atta olpi, Massa, tyur.

      Гэндальф огладил усы и бороду, пряча усмешку, ибо Вилф выразительно зачитывал список покупок: «Одна курица, десяток яблок, вино — две бутылки, хлеб, сыр». Очевидно, бывший стражник сумел выучить буквы-тенгвар и, может, даже кое-что из современного синдарина, но мало смертных водили знакомство с теми, кто мог бы научить их древнему квенья. И ещё меньшее число людей эльфы стали бы учить языку изгнанников. Вилф читал дневник Нинквелет, не понимая ни слова, однако старинная речь, которую мироздание помнило живее нынешних изменчивых говоров, завораживала его, пожалуй, и впрямь придавая вдохновения.       Гэндальф улыбался, не только забавляясь несведущим поэтом. От такой невинной вещи, как список покупок, на душе у мага полегчало. Ну что страшного может найтись в обыденных записках обычной портнихи, пусть и жившей в Эрегионе?       — Инид! — закричал Вилф с порога. — Инид!       В прихожую вышла бледная русоволосая женщина за ручку с мальчуганом лет семи. Вид у обоих был печальный, но они натянули улыбки и поклонились Гэндальфу. Маг насторожился. И домашний тон поэта ему не нравился.       — Накрывай на стол, — распорядился Вилф. — Надеюсь, ты сготовила что-нибудь, чем не стыдно попотчевать гостя. Настоящий волшебник почтил нас своим присутствием!       — Благодарствую, я уже отужинал, — сказал Гэндальф. — Не утруждайтесь.       — Вы слишком добры, — возразил Вилф. — Должна же эта клуша хоть что-то делать! К тому же, за едой и рассказ пойдёт бодрее. Вы ведь поведаете мне о своих странствиях? О, я сложу о них прекрасную песню!       — Подчас прекраснейшие вещи обретаются не в скитаниях, а находятся у нас под боком, — заметил Гэндальф.       — Вы про Инид и Вистана? — догадался Вилф. — Они и капли чернил не стоят! Постоянно отвлекают меня от творчества своими мелочными бытовыми делишками. Мешают воспарять духом! Я, признаться, завидую вам, поскольку вы не обременены назойливыми нахлебниками.       Семейство и гость прошли в кухню. Инид подала баранье жаркое с картошкой, все четверо уселись за стол, и Вилф принялся расспрашивать Гэндальфа о дальних краях. Маг отвечал, а сам раздумывал, как бы повернуть беседу к дневнику Нинквелет. Вилф производил не лучшее впечатление, и велико было искушение отнять книжицу силой, но так неправильно.       — … орки с горы Гундабад, — рассказывал Гэндальф о вторжении в Эриадор. — Но гоблинов встретили следопыты…       — А какая разница между орками и гоблинами? — спросил Вистан; ясные мальчишеские глаза лучились любопытством.       — По сути, разницы нет, это лишь слова из разных языков… — охотно начал объяснять Гэндальф.       — Не смей перебивать, неслух! — воскликнул Вилф. — Сколько раз повторять, чтобы ты не встревал, когда говорят старшие? А ты опять лезешь со своими дурацкими вопросами! У, тупорылый! Иди-ка спать, рано тебе ещё с умными людьми общаться.       Вистан притих, прильнув к матери. Та втянула голову в плечи и смотрела на супруга со страхом и осуждением.       — Что вылупилась? — буркнул Вилф. — Убери этого спиногрыза с моих глаз!       Инид поднялась, но Гэндальф остановил её жестом и обратился к хозяину дома:       — Как же ваш сын поумнеет, если вы так злитесь, когда он просит о знаниях? Пусть остаётся.       — Дураку и тайны вселенной раскрой — а всё без толку, — сказал Вилф. — Вы-то, великий кудесник, должны понимать, что большинство людей — дубины безмозглые, не видящие подлинной красоты нашего мира, озабоченные лишь сиюминутной суетой, наносным, преходящим. А такие, как мы с вами, преисполнившиеся в познании, вынуждены страдать, окружённые быдлом.       Очень хотелось вразумить Вилфа крепкой затрещиной, но, пересилив себя, маг спросил:       — И какой же путь привёл вас к «познанию»? Древнеэльфийский, на котором вы изъяснялись, сам собой в голову не приходит.       Терпение волшебника окупилось: Вилф доверился ему и таинственно прошептал:       — О! Я обрёл колдовскую книгу.       — Покажете? Я и сам в некотором роде языковед. Быть может, вместе мы сможем разъяснить некоторые смутные места, коими книга, несомненно, изобилует.       — Она у меня в кабинете, — с готовностью закивал Вилф. — Ваша помощь будет неоценима. Однако дело это надолго, поэтому вы всё-таки покушайте сперва. Да и я уже проголодался.       Вилф зачерпнул ложкой подостывшее жаркое, к которому, как и маг, доселе не притрагивался, попробовал — и выплюнул. Грозно повернулся к Инид:       — Что за помои? Я этой пересоленной отравой должен угощать господина волшебника? Тупая бесполезная дрянь! Ничего не умеешь сделать правильно!       Вскочив, Вилф схватил жену за косу, вздёрнул на ноги и хлестнул по лицу. Тут-то Гэндальф и не выдержал: с лиходеями, бьющими тех, кто слабее них, разговор у мага был короткий.       Гэндальф встал — свечные огоньки сжались, сдавленные его сгустившейся тенью — и раскатисто прогремел:       — Отпусти жену, ничтожество! Ты не мудрец, коим мнишь себя, а подлый вор, присвоивший чужое. Принеси мне книгу. Она не твоя.       — Так вот, зачем ты явился! — вскричал Вилф, выпустив супругу (та шёпотом велела остолбеневшему от страха сыну идти в спальню, и в темноте застучал детский топоток). — Ты ничего от меня не получишь, жалкий штукарь!       Поэт ринулся мага. Гэндальф поразил его посохом, на время вышибив дух. Вилф рухнул, задев стол, и кухня зазвенела бьющимися об пол тарелками. Неожиданно Инид припала к бездыханному мужу и, заслонив его собою, посмотрела на волшебника снизу вверх.       — Пожалуйста, не трогайте его! — слёзно взмолилась она. — Это всё проклятая книга! Вилф… он был таким добрым и заботливым, пока не притащил её откуда-то. Избавьте же нас от неё!       Гэндальф напрягся. Если Инид права насчёт мужа, значит, дневник всё-таки непрост. Пусть не понимая смысла, Вилф мог вычитать из него какие-то заклинания. А хорошие-то чары не заставят человека третировать семью.       Инид посеменила вперёд, показывая дорогу к кабинету. Дверь была заперта, но это не остановило мага. Он заклял замок открыться и, засветив набалдашник посоха, вошёл в тёмную комнату.       Дневник Нинквелет нашёлся в ящике письменного стола — тоже запертом и тоже взломанном. Толком не разглядывая, Гэндальф убрал обгоревшую книжицу в сумку и направился к выходу.       В прихожей стоял Вилф с мечом наголо.       — Naur! — повелел Гэндальф.       Тусклая сталь раскалилась. Поэт зашипел от боли и выронил оружие.       — Если ты ещё раз поднимешь руку на жену или сына, я узнаю об этом, вернусь и превращу тебя в червяка, — пригрозил волшебник.       — Превращай сейчас, — бросил Вилф с вызовом и горечью. — Всё равно без книги я никто!       — Как же никто? — чуть смягчился Гэндальф, увидев муку на его болезненном лице. — Ты муж и отец. Не каждый наделён даром сочинителя — это верно. Однако куда важнее — и реже! — умение искренне любить и прощать, которое упорно проявляют твои близкие. Книгу я заберу, но твою семью никто у тебя не отнимет. Лишь ты сам способен потерять её — оттолкнуть жестокостью и пренебрежением.       Поэт сглотнул, на его запавших глазах выступили слёзы. Оттеснив мага, Инид подбежала к Вилфу и обняла его. Он уткнулся лбом в узкое женское плечо, а его широкие плечи задрожали. Гэндальф расслышал всхлипы:       — Прости. Прости меня.       Инид гладила Вилфа по голове и тоже плакала. Казалось, супруги забыли, что рядом стоит волшебник. Оно и к лучшему — истинное счастье достигается без помощи колдовства.       Гэндальф тихонько прошёл мимо них и выскользнул за дверь.

***

      Трактирный зал уже опустел. Свечи на столах и люстрах под потолком потухли, в камине дотлевали поленья. Гэндальф подтащил к камину тарубет и, усевшись, разжёг огонь заново. Раскрыл дневник, пролистал обгоревшие страницы, плотно покрытые мелким тенгваром и рисунками нарядов.       Сохранившиеся обрывки фраз не содержали ничего ужасного: по большей части Нинквелет писала о погоде и о том, как веселилась с подружкой Лирулин. Волшебнику вспомнились рассуждения Вилфа о «простецах»: мать Курундила определённо была простушкой, не отличающейся ни обширными познаниями, ни даровитостью в чём-либо, помимо кройки и шитья. Что ж, не каждому же быть мудрецом, героем или великим умельцем… А между тем на «простецах» мир и держится.       Однажды в городок, где жила Нинквелет, наведалась Галадриэль. Портниха сшила ей платье, и оно так понравилось владычице, что она пригласила Нинквелет в столицу.       Здесь Гэндальфу на глаза впервые попалось имя «Аннатар». Чтобы не пропустить ничего важного, маг приказал:       — Enyaliё náro! — и прищурился.       Ресницы замутнили взгляд снизу и сверху, а посередине осталась узкая полоска ясного зрения. В ней огнистые блики из камина обратились мерцающими письменами, дополняющими сгоревшие строчки. Гэндальф углубился в чтение. 12 декабря 1497       Алтариэль и Тэлэпорно явились на праздник, одевшись в пошитые мною мантии, и любезно пригласили меня сесть рядом с ними. Они расположились поодаль от главы стола, однако поближе многих других гостей, поэтому я неплохо рассмотрела нашего владыку Келебримбора и его советника Аннатара. Говорят, Аннатар прибыл с Запада. Он высок, светловолос, и лик его прекрасен, хотя улыбка кажется несколько принуждённой. Быть может, пиры видятся ему пустой тратой времени, которое можно было бы употребить на полезные труды. Я спросила Алтариэль, похожи ли на него прочие майар, но она не ответила. 17 декабря 1497       Аннатар у всех на устах, но никто не решается заговорить с ним. Наверно, похвалы Алтариэли и Тэлэпорно пробудили во мне гордыню, ибо я не чувствую, будто мне не по чину побеседовать с ним. Пусть я и родилась в Средиземье, но я — нолдо, а не какая-то лесная эльфийка! Вот Лирулин поразится, узнав, что я спозналась с настоящим майа! Только как бы его подкараулить? 2 января 1498       Аннатар речист. Вблизи он ещё краше, но в глазах его пустота. Бедняга! Ради нашего процветания он покинул Валинор. Верно, тоскует по дому. Мне теперь стыдно, что я досадила ему. 7 января 1498       Так стыдно, что подмывает снова его выловить и попросить прощения за то, что давеча отвлекала его своей пустой болтовнёй. Но ведь это неразумно — заговорить с ним, чтобы извиниться за то, что заговорила. 23 января 1498       Тэлэпорно хмурится который день кряду. Он всё-таки синда, ему не по нраву, когда вокруг одни нолдор. Алтариэль же пока не хочет уезжать — постоянно что-то обсуждает с самим владыкой Келебримбором. 1 февраля 1498       Шью им плащи. Надеюсь, обновка поднимет настроение Тэлэпорно, и он раздумает уезжать. Если он и Алтариэль покинут столицу, одной, без их покровительства, мне будет неловко оставаться при дворе владыки. А хочется задержаться. Письмецо Лирулин третий день без ответа, но мне недосуг. Я очарована — Аннатар нейдёт из головы. 10 февраля 1498       Вместо работы подсматривала за Аннатаром в кузнице. Он поймал мой взгляд, и от страха я с ним заговорила — предложила сшить плащ и ему. Он был вежлив, как и в прошлый раз, но отказался. Мне почудилось, что он согласился бы, если бы я не сказала, что обшиваю Алтариэль. Кажется, они друг друга недолюбливают. Немудрено: Алтариэль ведь, несмотря на своё величие, — изгнанница. Впрочем, и Келебримбор (да и я тоже) — потомок изгнанников, но с ним Аннатар дружбу водит. Верно, полагает, что дети не отвечают за деяния родителей. Он очень добрый. 14 февраля 1498       Не могу работать. Такая обида берёт, что Аннатар не желает, чтобы я для него шила! Зачем я вообще рот раскрывала? 3 марта 1498       Владыка Келебримбор сказал, что Алтариэль приходила к нему на закате, и в числе прочего посоветовала мои портняжные услуги. Может, если я и для него что-нибудь сошью, Аннатар тоже захочет? 22 марта 1498       Примеряя плащ, Алтариэль была печальна и задумчива. Я отважилась спросить её о владыке, но она сказала, что это не моего ума дело. Естественно, не столь прямо. Она права. Меня больше заботит, увижусь ли я вновь с Аннатаром перед отъездом. 6 апреля 1498       Как быстро пролетело время! Алтариэль и Тэлэпорно уехали. 17 апреля 1498       Аннатар отправился на прогулку по роще, а я снова подсматривала за ним. Он неприкаянно бродил под сенью падубов. Я хотела приблизиться и развеясь его одиночество, да не смела. 28 апреля 1498       Так и не решилась снова заговорить с Аннатаром. Неловко долее злоупотреблять гостеприимством владыки Келебримбора, поэтому уезжаю домой. 15 мая 1498       Думала, что похвастаюсь перед Лирулин встречей с Аннатаром, но почему-то не хочется. 19 мая 1498       Тоска. 4 июня 1498       Нет вдохновения. 21 августа 1498       Вот и лето прошло, словно и не бывало. 2 сентярбя 1498       Уколола палец иголкой и разрыдалась. Кажется, я разучилась шить. Ничего не могу, ничего не хочу. 13 сентября 1498       Лирулин придётся праздновать свадьбу с Рингамиром в старом платье. То, что я сшила сейчас, красивее разве только мешка из-под картошки. Кстати, надо на рынок. Я не ела шесть дней. 15 сентября 1498       В кладовой опять шаром покати. Когда есть еда, я поглощаю её без остановки. Живот набит, но мой разум, мою душу терзает неутолимый голод. Я будто пустая внутри. 8 октября 1498       Ради подруги я укрепилась духом и пошла на свадьбу. Счастливый день для Лирулин и Рингамира! 18 января 1499       Работа не спорится. Раньше я заботилась лишь о том, чтобы наряд был хорош, а теперь постоянно мысленно примеряю всё на Аннатара и гадаю, понравилась бы ему моя одежда. Пытаюсь угодить тому, кого совершенно не интересую.       Далее следовали ещё десятки записей о том, как Нинквелет томится и чахнет. Гэндальф отметил, что после знакомства с Аннатаром из дневника почти пропали цветистые описания погоды и природы, коими он изобиловал поначалу. После третьего сентября 1506 года сразу последовал 1521 — верно, несколько лет у Нинквелет не было сил даже писать. 16 июля 1521       Решено! Еду обратно в Ост-ин-Эдиль. 7 августа 1521       Аннатар не узнал меня. Ну, конечно! Он каждый день видит стольких нолдор! Мастеров и мастериц. Да что я о себе возомнила? 25 августа 1521       Я подстерегла Аннатара в его излюбленной рощице. После работы он приходит сюда в поисках уединения, и явно был не рад встрече.       — С тех пор, как впервые увидела вас, я не нахожу покоя, мой господин, — сказала я без обиняков. — Творческая искра во мне угасла, и мастерство умалилось.       — При чём же здесь я? — удивился Аннатар. — Быть может, все свои навыки ты вложила в одеяния Алтариэли и Тэлэпорно? Ты столь усердно трудилась ради них, но так и осталась в их глазах лишь одной из эльфов.       — Нет, дело не в них. Я точно знаю, я чувствую…       Я замялась, но Аннатар понял, к чему я клоню, и сказал:       — Элдар дано любить лишь раз, поэтому выбирай с умом. Ошибка отравит твою жизнь, и никто не исцелит тебя.       — Какая расчётливость! — поразилась я. — Разве в любви место подобной корысти?       — Любовь и есть корысть, — жёстко сказал Аннатар. — Все ищут выгоды, всё продаётся, и всё покупается. Самая подлость в том, что не всегда за золото. Ответь, обратила ли бы ты на меня внимание, будь я уродлив, глуп или бездарен? Это прекрасное обличье, мудрость и искусность — мои богатства, и ты купилась на них.       Я не нашлась, что возразить. Лишь пролепетала:       — Я отдала вам своё сердце, господин.       — Досадно, — вздохнул Аннатар. — Я не просил его.       — Разумеется! — горько воскликнула я. — Ведь по сравнению с вами я уродлива, глупа и бездарна. Мне нечем купить вас.       — Ты упрекаешь меня в своей нищете? — спросил Аннатар.       Осознав свою ничтожность, я поклонилась и поспешила прочь. 9 сентября 1521       Я должна уехать и найти утешение в дружбе Лирулин и Рингамира. Но я не хочу. Всякий час, когда я не вижу Аннатара и не знаю, чем он занят, наполнен мукой. 21 сентярбя 1521       Владыка Келебримбор позволил мне остаться в замке. Чтобы не прослыть бездельницей, подметаю коридоры. Только на это и гожусь. 5 ноября 1521       Завидев Аннатара, сгораю со стыда и прячу метлу за спину. Сама Алтариэль восхищалась моими нарядами, а ныне я уборщица. 7 января 1522       Аннатар смотрел в окно в глубокой задумчивости. Я отважилась приблизиться, но он поспешно откланялся. 11 марта 1522       Опять следила за Аннатаром. В роще он встретился с неведомым горбатым коротышкой. Я приняла бы незнакомца за орка, но разве чёрные твари посмеют приблизиться к посланнику Запада? Да и вообще войти в наш славный Эрегион? Верно, это был заплутавший смертный. Вроде бы они обитают южнее Гландуина. 1 апреля 1522       Я не верю своему счастью! Аннатар сказал, что пришёл принести эльфам процветание, а не страдания, и потому не в силах смотреть на мои мучения. Он предложил взять меня в жёны, однако во мне возобладала гордыня, и я ответила:       — Если вами движет жалость, то не нужно. Я достаточно сильна, чтобы принять уготованную мне одинокую судьбу.       — Странная вещь, — озадаченно проговорил Аннатар. — Очень часто от Детей Эру я слышу речи наподобие «она слишком сильна, чтобы её жалеть», или «я слишком уважаю его, чтобы жалеть», или «я не оскорблю его жалостью», и даже фраза «мне вас жаль» звучит с презрением. Отчего так? Разве не жалости учит почтенная Валиэ Ниенна? Быть может, Враг отвратил вас от жалости так же, как исказил представление людей о смерти, коя есть Дар Илуватара? Вспоминая наш последний разговор, я хочу уточнить свои тогдашние слова: без жалости любовь и дружба — просто корысть. 27 апреля 1522       Я сказала «да». Да, да, да! 2 мая 1522       Мы обменялись кольцами, и владыка Келебримбор был свидетелем нашей помолвки. 9 мая 1522       На сей раз я покидаю Аннатара с лёгким сердцем, ибо знаю, что непременно вернусь к нему. Еду домой сообщить друзьям радостную весть и поработать над приданым. 4 июня 1522       Отвисшая челюсть Лирулин до сих пор болтается где-то около коленей. А я вновь могу творить!       Похоже, на радостях от возвращения созидательной искры Нинквелет позабыла даже об Аннатаре, потому что в течение следующих лет шестидесяти записей о нём почти не было — только рисунки выкроек и заметки о качестве пряжи. 7 октября 1583       Владыка Келебримбор засвидетельствовал наш брак. Аннатар не пожелал устраивать пир (какой скромник!), поэтому мы отметили лишь втроём с владыкой. 10 ноября 1583       Аннатар по-прежнему не вылезает из кузницы с Келебримбором. Даже ночевать в наши покои не каждый раз приходит. 23 сентября 1586       Малыш краснощёкий, крупный и тяжёлый. И очень-очень твёдрый! По сравнению с ним всё вокруг кажется зыбким мороком… Никогда не забуду лица Аннатара! Похоже, только таинство появления новой жизни способно ошарашить воплощённых айнур, ибо они были сотворены иначе. Осторожно, словно страшась сломать хрупкую вещицу, Аннатар взял сына на руки и недоверчиво спросил:       — Это я создал?       — Моих трудов тут гораздо больше, — устало усмехнулась я. 24 сентября 1586       Сынок спит. В родах мне открылось его эссэ теркенье. Пэрфэа. Звучит ужасно грубо, противно моему ламатьявэ,** и значение его представляется мне неясным и таящим угрозу. Утешаюсь лишь тем, что звучание его напоминает слово «совершенный» в одном из языков Людей Сумерек. Быть может, это знак, что мой сын достигнет совершенства в любом избранном ремесле? Хорошо бы так, недаром же он сын великого мастера Аннатара. Однако странно. Отчего бы мне явилось имя из языка смертных? Пожалуй, не стану оглашать его. 25 сентября 1586       Напомнила мужу, что ребёнка нужно как-то называть, и он пожал плечами:       — Аннатарион?       — Для столь великого искусника у тебя удивительно мало воображения, — заметила я с игривым укором.       — Я чту древние традиции нолдор, — объяснился муж.       И впрямь. Ведь сам владыка Финвэ нарёк своего первенца… Финвэ! Позже, разглядев его мастерство, отец прозвал дитя Нолофинвэ… Лишь потом тот вошёл в историю под именем Феанор.       — Аннатарион, — выдохнул Гэндальф и зажал рот ладонью. — Сын Саурона. Так это правда.       Первым порывом мага было бросить дневник в огонь, чтобы довершить начатое несчастной Кирсиэлью, но он совладал с собою и продолжил чтение. 8 октября 1586       Качаю, кормлю, умываю. Тку, глядя, как малыш спит. Так устаю, что нет сил даже сердиться на Аннатара за то, что он совсем нами не интересуется. 10 октября 1586       Зато у меня теперь есть маленький Аннатарион. Ненаглядный! Ну, вот — кричит, проснулся. Пойду прове… ноябрь 1586       Забыла, какое сегодня число. Совсем замоталась. Аннатар принёс резную люльку-качалку. Оказывается, он и с деревом умеет работать. Прелесть! Аннатар убаюкал сына, и я позвала его в спальню, но он сказал, что сумел лишь ненадолго отпроситься у владыки Келебримбора. Поцеловал меня в лоб и ушёл. 2 февраля 1587       Аннатар отсылает меня из Ост-ин-Эдиля. Во-первых, сказал он, негоже мне забывать старых друзей. Во-вторых, маленькие городки лучше подходят малышам. Дескать, мир должен расти вместе с ребёнком: когда Аннатарион подрастёт, переедет в столицу, а после наверняка исходит всё Средиземье. 4 марта 1587       А у Лирулин и Рингамира тоже дитя народилось! Милейшая крошка! Надеюсь, они с Аннатарионом подружатся. Сейчас они спят в одной кроватке, ибо Лирулин пригласила меня пожить вместе. Так намного веселее. Я только теперь сообразила, как мне было одиноко в столице. Я близко не водилась там ни с кем, кроме Аннатара и, пожалуй, владыки Келебримбора. Хотя не то, чтобы я особо крепко сдружилась с последним. В любом случае, отныне уныние в прошлом. Правда, уже хочется тишины и уединения. Увы, у каждой монеты две стороны. 6 мая 1589       Наконец, получила ответное письмо от Аннатара. Он не приедет. Пишет, что его труды слишком важны: он и владыка Келебримбор создают лучший мир для нашего сына. 13 сентября 1591       От Аннатара совсем нет вестей. И владыка до сих пор не ответил на моё послание. Лирулин вызвалась присмотреть за Аннатарионом, пока я езжу в столицу проведать мужа, но я не хочу расставаться со своим прелестным сыночком. 11 июня 1594       С этого дня Аннатарион зовёт себя Курундилом и всех просит так к нему обращаться. Жаль, отец не видит, каким открытым, весёлым и отзывчивым мальчиком растёт его сын. И сколько у него прекрасных друзей! 20 августа 1594       Дочурка Лирулин поступила ко мне в ученицы. 17 сентрября 1594       Луиндаль не в духе. Подозреваю, она решила ходить ко мне на уроки в надежде, что вместо них будет играть с Курундилом. А Курундил-то в это время учится в кузнице. Весь в отца! 2 декабря 1594       Луиндаль начинает нравиться шитьё. Я рада.       По чести сказать, Гэндальф проглядывал многое наискосок. Ему и без подробностей стало ясно, что Нинквелет зажила в своё удовольствие вместе с сыном, и разлука с Аннатаром тяготила её лишь изредка.       Похоже, на то Враг и рассчитывал: неотступно следя за ним, очарованная простушка могла ненароком раскрыть его истинный лик, поэтому он решился заключить с нею брак, чтобы отвлечь её заботами о ребёнке. Вероятно, попросту убить настырную поклонницу он не мог, потому что её внезапное исчезновение вызвало бы подозрения Келебримбора.       К чему же привела Нинквелет её злосчастная любовь? 8 июня 1608       Владыка Келебримбор пришёл тайком. Он поведал, что Аннатар — лишь маска, которую носил Враг, — и забрал моё обручальное кольцо. Когда вернулся Курундил, владыка применил осанвэ — забрал его скудные воспоминания об отце, чтобы защитить мальчика от страшной правды. К сожалению, всех памяти не лишить. 12 июня 1608       Хотя у Курундила было мало воспоминаний об Аннатаре, боюсь, их изъятие всё-таки навредило его разуму. События последних недель смешались в его голове в единый день: он думает, будто друзья и сородичи отвернулись от нас в одночасье, тогда как слухи расползались постепенно. 9 июля 1608       Меня презирают. Не за то, что я вступила в брак с Аннатаром — тогда ведь никто не знал, кто он, — а за то, что я осталась жива после того, как правда открылась. Почему моя фэа не преисполнилась ужаса и отвращения от осознания, что моё хроа делило ложе с Врагом? Почему моя душа не покинула тело и не отправилась в Чертоги Мандоса, ища исцеления? Неужели я настолько испорчена? Видимо так, потому что я тоскую по временам, когда мы были вместе. Враг — лжец, но мои чувства к нему были настоящими… и остаются. 15 июля 1608       Я не верю, что Аннатар не любил меня. Наш сын — тому порукой, ибо невозможно сотворить жизнь без любви. Я должна крепиться ради Курундила. Ему несладко. Да и мне тоже. Только мы остались друг у друга.       Гэндальф отлистал дневник назад и отыскал материнское имя Курундила: Пэрфэа, «половина души». Тёмные силы неспособны творить жизнь, но Нинквелет-то не злодейка. Быть может, если тела живущих получают часть свойств от хроа матери, а часть от отца, то же самое касается и душ? Курундил унаследовал половину материнской души — нежной, заботливой, любящей. Но от Аннатара ему не досталось ничего.       И «ничего» это — в лучшем случае просто отсутствие чего-либо. В худшем — провал в Авакуму, Изначальную Тьму, Бесконечную Пустоту, окружающую Чертоги Безвременья, где обитает Эру, и Мир Сущий, юдоль его детей. Истинное Ничто, из которого появилась Унголиант, прядильщица не-света, вечно голодная и ненасытная, пожирающая всё на своём пути.       Гэндальф продолжил чтение.       Если бы живую половину души Курундила питали любовь и забота, возможно, их хватило бы, чтобы закупорить крохотную дырку в Пустоту. Увы, мало нолдор отличались здравомыслием. Поддавшись страху и ненависти к Врагу, сородичи отвергали Курундила, и тот всё сильнее озлоблялся, начиная видеть недруга даже в родной матери. Между тем Саурон вступил в открытую войну с Келебримбором и приближался к Эрегиону. 17 апреля 1693       Больно! Больно! Курундил ударил меня. Он не понимает, почему я прогоняю его. И ему нельзя понимать! Ему нельзя встречаться с Сауроном — вдруг он пожелает обзавестись наследником (или, скорее, верным сподвижником, ибо он не делится властью) и склонит сына ко Тьме? В сердце Курундила пылает такая ярость, что это будет нетрудно. Пусть мой милый малыш ненавидит меня, зато он останется незапятнанным. 18 апреля 1693       Курундил уехал с беженцами, а я осталась. Умом я понимаю, что это глупо, но… я жду Аннатара. Хочу посмотреть ему в глаза и спросить, действительно ли всё случившееся было ложью. Я ведь помню его лицо в день, когда родился Курундил! Он был растерян — и счастлив. Я не верю, что в нём совсем нет любви. Он придёт ко мне. листопад 1697       Бой снаружи стих, тянет гарью. От торжествующих орочьих воплей дрожат стёкла. Кто-то ломился в дверь, да, верно, отвлёкся на другую поживу и убежал. Я иду искать Аннатара.

***

      В зазоры между занавесками просачивалась рассветная серость, потолок поскрипывал: хозяева и постояльцы трактира просыпались и выходили из комнат во втором этаже.       Прочтя последнюю запись, Гэндальф бросил книжицу в камин и убедился, что она сгорела дотла. Затем раскурил трубку и погрузился в раздумья.       Вопреки опасениям мага, никаких злых заклинаний дневник не содержал, однако его наполняли помыслы о Сауроне, и этого, пожалуй, было достаточно, чтобы отравить душу Вилфа. Что ж, больше дневник не навредит никому, и знание, заключённое в нём, останется сокрытым.       Очевидно, Саурон сохранил книгу Нинквелет, и так она попала к оркам. Волшебник сразу отверг нелепую догадку, будто Враг взял дневник на память о том, что был любим хоть кем-то. Саурон не из тех, кто может растрогаться; он намеревался использовать записки в качестве оружия. Пожалуй, и впрямь хотел превратить сына в своего прислужника, и дневник предназначался ему. Однако судьба распорядилась так, что книжицу прочла Кирсиэль. Бедняга не вынесла обрушившегося на неё знания, и Курундил остался один.       В общем-то, того Враг и добивался — лишить Курундила уютной домашней гавани, где он нашёл успокоение, заново озлобить его и выгнать в большой мир. Где бы ни таился Саурон, он явно уготовал сыну некую роль в затеянном плане.       А если Тёмный Властелин намеревался открыть Курундилу его сущность, значит, Светлым Силам надлежит сделать наоборот. Курундил ни в коем случае не должен узнать, кто его родитель. Особенно сейчас, ибо он одинок и отчаянно ищет принадлежности: он с готовностью примет судьбу «наследника Саурона» просто чтобы почувствовать себя на своём месте.       Однако нолдо с половиной души опасен и будучи слепым орудием в руках Врага. Хорошо, что сейчас Курундила держат в Лориэне. Плохо — что против воли. Ему и так повсюду мерещатся злокозненные обидчики, и плен только сильнее разъедает его ущербную душу.       — Желаете позавтракать, господин волшебник? — спросил трактирщик, подойдя к Гэндальфу.       Тот очнулся. По залу уже витали запахи готовящейся еды, и мага слегка от них подташнивало. Покачав головой, он расплатился за ночь, погасил трубку и поспешил на конюшню.       Нужно как можно быстрее добраться до Лориэна — потолковать с Галадриэлью, увидеть Курундила воочию и понять, что с ним делать, чтобы окончательно не загубить его душу.