Глава IX. Злоба, пёс, мертвец и дерево
4 октября 2020 г., 11:40
Дорога через Троллистую Пущу на запад обошлась без приключений. Под ногами мягким бурым ковром стелилась прелая листва, на голых ветвях появлялись редкие пока нежно-зелёные почки. Ранион и Курундил брели неприметной тропой, отмеченной белыми камешками. Они были уложены так, что непосвящённому путнику казались случайной частью местности, однако эльфы Ривенделла и следопыты угадывали в них путевые вехи.
На привалах Ранион старался расположить Курундила к себе непринуждёнными беседами, а заодно — вдруг получится? — и вовсе отговорить от похода за сильмарилом. Когда странники развели костёр в первую ночь, следопыт сказал:
— Положим, ты не ошибся в расчётах, и сильмарил действительно покоится в Форохеле. Как же ты собираешься достать камень из моря? Наверняка он зарыт в толще дна, да и вода на севере ледяная. Даже эльфийского здоровья не хватит, чтобы нырнуть на достаточное для поисков время.
— Я разрабатываю особый подводный доспех, — ответил Курундил.
В голосе его звучала затаённая гордость изобретением, однако дальнейших объяснений не последовало. Ранион припомнил чуднóй шлем, который эльф рисовал в Имладрисе, и смекнул, что он, видать, был частью ныряльного костюма. А длинная штуковина, принятая за плюмаж, — не иначе, как трубка для подачи воздуха с поверхности. Умнó, Умнó…
— Он и от холода защитит? — спросил Ранион.
Курундил посмотрел на следопыта с осуждением, дескать: «Ты правда думаешь, что я дурак, который об этом не позаботится?» — но ничего не сказал. Повисла тишина, нарушаемая лишь потрескиваньем хвороста в костре да бульканьем кипящей похлёбки.
Рассудив, что всякий горазд поговорить о собственных печалях и радостях, Ранион решил расспросить нолдо о его жене. «Кирсиэль умерла давно, — подумал следопыт. — Боль утраты никогда не угасает полностью, но всё же сейчас она не такая жгучая, как раньше. Пожалуй, Курундилу будет приятно вспомнить светлые времена своей жизни. Или хотя бы найти жалостливого слушателя».
— Не твоё дело, — набычился Курундил, стоило заикнуться о Кирсиэли.
— Да ты ведь сам начал мне о ней рассказывать, — напомнил Ранион. — Тогда, в пещере… ну, что она покон…
«Нет, напрасно я. Не стоит бередить», — одёрнул себя следопыт и замолчал.
— Я сказал о том, что случилось с Кирсиэлью, только, чтобы показать, как лжив Митрандир, — фыркнул эльф. — Не обольщайся, будто я тебе доверился.
«Ну, хоть какой-то разговор завязался», — не унывал Ранион и надавил:
— Разве тебе не хочется поделиться своими горестями? Мне всё ещё слабо верится, что эльфы отвергают тебя, потому что ты мол «ублюдок», но в любом случае я-то человек. У меня нет таких предубеждений. Я выслушаю тебя и посочувствую.
— Получится нечестно, — покачал головой нолдо. — Если я откроюсь тебе, ты тоже должен будешь мне открыться.
— Охотно, — с готовностью закивал Ранион. — Мы спутники в опасном походе, поэтому нам надобно сдружиться, узнать друг друга получше. Не вижу, в чём загвоздка.
— В том, что ты мне неинтересен, — бесстыдно заявил Курундил. — Ты хочешь узнать обо мне, а мне на тебя плевать. Обмен сведениями выйдет неравноценным.
— А есть ли вероятность, — прищурился обиженный следопыт, — что ты одинок не из-за порицаемого твоим народом происхождения, а из-за того, что постоянно оскорбляешь тех, кто предлагает тебе дружбу?
— Дружба — пустой звук, утихающее эхо мимолётной приязни. А если тебе не по нраву мои речи, так и ступай восвояси. Я не просил за мной увязываться, — проворчал Курундил и хлопнул себя по лбу: — Ах, да! Ты же вынужден терпеть моё злословье, потому что тебя приставил ко мне Митрандир. Соглядатай подлого колдуна — вот ты кто, и не надо притворяться, что печёшься обо мне.
Так и не отведав похлёбки, Курундил отвернулся и, поплотнее укутавшись в плащ, завалился на бок. Ранион поел, а потом всю ночь прислушивался к его тишайшему сопению: судя по частоте и глубине вдохов, эльф вовсе не спал — оставался начеку подле «чародейского наймита», а то как бы нож в спину не воткнул.
— Гэндальф желает помочь тебе, — мягко молвил Ранион.
Курундил не ответил.
Вдругорядь Ранион спросил Курундила о его странствиях по Гондору — даже не имей следопыт цели завоевать приязнь эльфа, ему бы всё равно хотелось узнать о далёких южных родичах. На сей раз тема была выбрана удачно: Курундил не держал на людей никаких обид, потому рассказывал, не брызгая ядом. Увы, у этого имелась и обратная сторона: люди были безразличны Курундилу, поэтому рассказы выходили слишком уж спокойными — сухими и неинтересными: «Ну, семиярусный город в скале. Ну, узкие круговые улочки. Ну, дерево растёт на вершине. Ну, наместники».
— Неужто Гондор настолько тебя не впечатлил? — огорчился Ранион. — Последнее королевство дунэдайн прекрасно! Вот, послушай-ка, как подобает говорить о нём:
Тёплый солёный ветер Волны о скалы бьёт, Ветер морской с рассветом Чайку несёт в полёт. Белая птица реет, Воздух вспоров, как меч, Пашни, сады, деревни Чайке бегут навстречь. Пашни, сады, деревни Брошены позади, А Минас-Тирит древний Ждёт её впереди…
— Ты зарифмовал «позади» и «впереди»? — с напускным недоумением перебил Курундил. — Воистину, искусство дунэдайн умалилось. — Ну, покажи, как надо, сладкоголосый эльф. — Нет. — Получается нечестно, — подловил Ранион и переиначил недавние слова Курундила: — Я спел тебе, значит, и ты мне спеть должен. — Orcor tarner andossё Angbando, — проскрежетал нолдо. — Eldar senner pilindi. Firnentё. — Это даже не песня! — возмутился Ранион. — Песня, — заверил Курундил. — Разве не слышишь, как в ней превозносится доблесть воителей, сражавшихся с Тьмой в Первую Эпоху? А рифма порой необязательна. Самый смак в ритме и созвучности. — «Орки стояли у врат Ангбанда. Эльфы пускали стрелы. Они умирали», — проговорил следопыт и усмехнулся: — В моей-то песне просто рифма безыскусная, а у тебя даже непонятно, кто «они». Кто умирал? Орки, эльфы? Или, может, стрелы, или врата умирали? — Все, — уронил Курундил, посерьёзнев. — Все умирали. Что до твоего драгоценного Гондора… Половину Второй и бóльшую часть нынешней Эпохи я провёл на востоке. За исключением малочисленных гномов — не из колена Дурина, а из других шести, — там обитают одни люди. Вы зовёте их скопом истерлингами, но они делятся на множество различных народов. Некоторые их королевства были столь могучи и богаты, что захолустная деревушка в них выглядела, как три твоих Минас-Тирита. Я видел, как время обратило те казавшиеся незыблемыми царства в руины. Всё в этом искажённом мире обречено на смерть: не только материя, но и связи между живущими непрестанно гниют. Союзы разрушаются, любовь увядает, дороги друзей расходятся. Предательство — природа живущих. — Не предательство, а изменения, — поправил Ранион. — А какая разница? — хмыкнул Курундил. — Не всякие изменения разрушительны, если найти в себе силы принять их и приспособиться. Подчас желание сохранить мир неизменным приносит больше вреда, чем самые пугающие и досадные перемены. Мне ли говорить тебе об этом, нолдо из Эрегиона? Ты сам знаешь: Кольца ковались как раз для этого. — Кольца Власти были великим изобретением, — убеждённо сказал Курундил. — Мой отец Келебримбор спас бы Средиземье, уподобив его вечно благому Валинору, если бы уповал только на себя, а не доверялся подхалиму Аннатару. Видишь? Саурон — тот, кто помешал нам уберечь Средиземье от тлена. Следовательно, изменения, которые ты так превозносишь, суть угодное Врагу Искажение. — По-моему, переменчивость Мира Сущего была в изначальном замысле Творца, — возразил Ранион. — Нуменорские лекари писали, что старость, а за нею и смерть наступают, когда наши тела перестают обновляться, разум же слабеет от однообразности, если не занимать его новыми и новыми задачами. Понимаешь? Перемены — не только телесные, но и духовные — залог жизни. Кто пресекает их в себе, тот, считай, мертвец. «И как шутливый спор о поэзии превратился в разглагольствования двух доморощенных любомудров? — подивился следопыт. Что ж, зато Курундил как будто был непрочь поболтать о высоком. Ранион поделился с нолдо своей догадкой о том, что Сводобные Народы делают оркам милость, убивая их: души чёрных тварей запятнаны не по их собственной воле, а значит, покидая тело — и пределы Арды Искажённой, — они мигом освобождаются от Морготовой Тени, и исцеляются в Чертогах Илуватара. — Молодец, ты открыл одну из загадок нашего мира, — хмыкнул Курундил. — Происхождение орков. По твоим словам выходит, что они сделаны из людей. Пожалуй, наносную Морготову скверну и впрямь под силу развеять лишь Эру, к которому отправляются ваши души. А эльфийские-то фэа неспособны покинуть Мир и улетают в Валинор после смерти хроа. Будь орки искажёнными эльфами, Чертоги Мандоса ломились бы от тысяч орочьих душ, которые Валар не могут очистить. Или, если принять как данность, что отказ откликнуться на зов Валар есть признак порчи, Средиземье кишело бы орочьими тенями. — Правда? — аж подпрыгнул Ранион. — Не знаю, — пожал плечами Курундил и неожиданно оживился: — Ох, я только что сообразил! Глорфиндел ведь побывал в Чертогах Мандоса, переродился и во второй раз приплыл в Средиземье. Если тебе так интересно, может, сходишь обратно в Имладрис и спросишь его, не видал ли он орков в Мандосе? Ранион недоверчиво посмотрел на эльфа: — Сдаётся мне, ты пытаешься меня спровадить. — Да, — признал Курундил, вновь насупившись. — Убирайся. Следопыт почесал висок. Не может же нолдо, которому почти четыре тысячи лет, быть таким наивным, чтобы верить, что отделяется от спутника столь бесхитростной уловкой? Скорее уж это какая-то своеобразная шутка — солгать, заранее зная, что ложь раскусят. Ранион рассмеялся, и у Курундила едва заметно задёргался уголок губы. — Ты хороший человек, — сказал нолдо. — Но правда — уходи. Пока нам по пути — ладно уж, но потом возвращайся к сородичам, а я пойду дальше. — Не стоит тебе оставаться одному, — покачал головой следопыт. — Тебе нужен надёжный товарищ. — Единственное существо, которое мне нужно, умерло двадцать один год назад, — отрезал Курундил и буркнул: — Спи, я покараулю. — Не вздумай сбежать, — предупредил Ранион, укладываясь. — Может, эльфы и легконоги, но ты не знаешь здешних дебрей, и я всё равно тебя нагоню.***
Вскоре после того, как странники перешли каменный Последний Мост, густая Пуща сменилась унылым редколесьем. Курундил сторонился Тракта — его нелюдимость удачно согласовывалась с наказом Гэндальфа: «Феанорова клятва подобна чуме: наша задача — помешать ей распространиться», — чем меньше людей будут причастны к походу хотя бы и косвенно, тем лучше. Эльф и следопыт двигались на запад, то поднимаясь долгими пологими склонами, то спускаясь в широкие болотистые долины. Под ногами торчали пучки серой травы, порой приходилось продираться сквозь квёлые, но удивительно цепкие кустарники, покрытые длинными сухими иглами. Чахлые деревца скрипели под холодными ветрами, от которых Ранион простыл. Он изо всех сил терпел мучительное щекотание в груди и горле, но в конце концов разражался трескучим кашлем. Хорошо хоть кровью не плевался — спасибо владыке Элронду. Курундил хмурился сильнее обычного — на его вечноюном лице возникала единственная глубокая морщина, шрамом рассекающая лоб на две доли. Видать, его раздражало карканье следопыта. Впрочем, с тем же успехом можно было предположить, что эльф строил в уме свой «подводный костюм» и злился, потому что что-то там не складывалось. За дни пути Ранион усвоил, что глухая ярость была обычным состоянием Курундила. Эльф тщательно сдерживал её, как следопыт — кашель, и прикладывал немалые усилия, чтобы участвовать в навязываемых спутником отвлечённых беседах. То, что Ранион поначалу принял за резкие перепады настроения, на деле было набором масок, за которыми Курундил прятал неизбывную злобу — крышек на клокочущей кастрюле с ядом. Когда запас холодного безразличия истаивал под напором пылающего гнева, Курундил быстро сменял его на издевательские кривляния. По счастью, Раниону пока не привелось узнать, что случится, когда нолдо недостанет и едких насмешек, чтобы стравливать гнев безопасными дозами. Когда болезный совсем занемог, путники устроили днёвку в заросшем терновником распадке. Сотрясаемый ознобом, Ранион скрючился на земле и перхал без остановки. Дышать он мог только ртом, ибо обе ноздри заложило намертво. Утешало лишь то, что Гэндальф велел замедлять поход любыми средствами, а лихорадка — способ не хуже прочих. Курундил наломал жёстких веток, развёл подле следопыта костёр и, порывшись в мешке, достал кулёк сушёного атэласа. — Не, — пробормотал Ранион. — Я скоро оклемаюсь, атэлас нужно беречь. — Или я поднимаю тебя на ноги, чтобы ты больше меня не задерживал, или оставляю тебя здесь подыхать, — проворчал Курундил. — Выбирай. «Помереть-то я не помру, — подумал Ранион, взаправду верящий в свою дунаданскую крепость, — но в нынешнем состоянии, пожалуй, всё-таки не настигну Курундила, если он меня бросит. Ищи-свищи его потом». Следопыт покорно кивнул. Эльф повесил над огнём котелок, вылил в него воду из фляги и кинул листики. Покрутил головой, едва не прядая ушами, будто лошадь, и сказал: — Тут где-то рядом журчит ручей. Я скоро. Подобрал пару фляг и полупустую баклажку и скрылся из виду. Перевернувшись на спину, Ранион уставился в широкую полосу неба меж сжимающих распадок холмов. Ветер гнал рваные серые облака на запад, сквозь прорехи подмигивало мутно-жёлтое солнце. Вода в котелке нагревалась, до следопыта долетал свежий запах атэласа, и дышать становилось капельку легче. Курундил вернулся. Первым делом он накрыл рот и нос Раниона смоченной аэтасом тряпицей, затем устроил лежбище поудобнее из двух шерстяных одеял и мешка крупы заместо подушки. Перекатив на него Раниона, эльф укутал его своим плащом и по-матерински подоткнул покрывало под бока. Всё это время он непрестанно бубнил, что смертные-де измельчали, неразборчиво ворчал и кряхтел, как старый дед, всячески показывая, сколь тяготит его уход за дунаданом. Ранион стыдился своей немощи: следопыты ведь призваны оберегать Свободные Народы, а не быть обузой. Когда Курундил кормил его похлёбкой с ложечки, он даже просипел: — Иди. Я тебя попозже догоню. Курундил не удостоил его ответом. Вручил плошку с ложкой, а сам уселся с другой стороны костра. От атэласа и горячей пищи Раниону стало лучше. «Курундил, конечно, не подарок, но эльф есть эльф — в беде не бросит», — подумал он. К ночи ветер согнал с неба все облака, однако не унялся, только похолодел. Ранион крутился под плащами, скользя в собственной пропотевшей одежде, скрёб горящую грудь и гулко дохлил. Как следопыт ни жмурился, кашель не давал ему заснуть. Вдруг грудь Ранион сдавило особенно сильно. Он открыл глаза и увидел, что на нём сидит Курундил. Тонкое лицо эльфа бледнело в серебристом лунном сиянии, а волосы растворялись в темени. Курундил сдвинул брови — его лоб взрезала морщина, будто треснула фарфоровая маска. Шею следопыта стиснули длинные пальцы. — Ты чего? — прохрипел Ранион. Эльф скривился, душа спутника. В глазах темнело, и чудилось, будто тьма сочится из трещины во лбу душителя. Ослабший следопыт беспомощно дрыгал ногами, выпростал руку из-под покрывала и слабо бил нолдо по плечу. «Отмучался, — подумалось Раниону. — Надо было уходить, пока мог. Верно, Курундилу действительно не нужны соратники, и он решил от меня избавиться». — Сильмарил, — на последнем издыхании просипел следопыт. — Обожжёт. Запятнаешь себя убийством человека. Курундил зарычал и оскалился. Между его зубов по острому подбородку потекла кровь, чёрная в лунном свете. Когда Ранион очнулся, небо алело зарёю, а Курундил, как ни в чём не бывало, помешивал пшёнку в котелке над костром. Подхватив ножны, следопыт вскочил и приготовился обнажить клинок. — Ты что ночью устроил? — вскричал он. — Не ори, — буркнул Курундил, не поднимая взгляда. — Я устал. Внезапно Ранион сообразил, что ноги держат его крепко, горло не болит, нос не забит, и жар не чувствуется. «У Курундила шла кровь, — промелькнуло в памяти. — Как у меня». — Так ты лечил меня? — воскликнул Ранион. — Ну, знаешь, у тебя и повадки. Я думал, ты меня прибьёшь. — Прибью, если ты не прекратишь вопить, — проворчал нолдо; его голос, казалось, звучал чуть ниже, чем накануне. — Понятия не имею, что взбрело тебе в голову. Ты всю ночь бредил и гаркал вороном. Дай хоть немного тишины. Присмирев, Ранион сел у огня и потупился: «Неужто мне всё пригрезилось? Если Курундил и исцелил меня, то обычной заботой, а не какой-то жуткой магией». Четверть часа спустя Курундил объявил, что его очередь спать, и растянулся на земле, не закрывая глаз. На взбодрившегося Раниона напал жор — он уписывал кашу за обе щеки, пока не опустошил котелок. Насытившись, следопыт вновь задумался: «А ну как это всё же не лихорадочный морок? Вдруг Курундил таки пытался меня убить, но я переубедил его, напомнив, что сильмарил можно взять лишь чистыми руками? Или он с самого начала хотел меня вылечить? Поди разбери… Интересно, как именно он это сделал? Если, конечно, мне не привиделось». Ранион поразмялся, поупражнялся с мечом, потом взобрался на холм и огляделся. Тракт пустовал, далеко на северо-западе темнела гора, увенчанная каменной короной развалин — Амон Сул. К полудню Курундил пробудился. Ранион уже варил обед и сказал эльфу, что готов продолжить путь, когда подкрепится. За едой он как бы невзначай заметил: — Забавно, конечно, объяснять Людям Сумерек, что деяния эльфов — вовсе не магия, а некое искусство. Весело видеть их озадаченные лица. Однако, я, признаться, сам не разберу, в чём разница между Вражьим колдовством и вашими чудесами. Как вы творите их? — Как ты ходишь? Ты ведь не умел ходить во младенчестве. — Да вроде само получается. Научился, наверное. Не знаю насчёт эльфов, а люди не шибко-то помнят своё раннее детство. — Именно — научился, — покивал Курундил. — С годами ты проникся пониманием, как управлять своим телом. А то, что люди называют магией, есть глубинное понимание того, как устроена природа. Но чтобы это осознание возникло, потребно неизмеримо больше времени, чем чтобы освоить прямохождение. Смертным столько не отпущено. В общем-то, вы тоже могли бы «колдовать», если бы успевали научиться. — А как же чародеи, которые служили Врагу? — спросил Ранион. — Чёрные нуменорцы, ведьмаки Ангмара? — Жулики. Враг выдал им готовые ответы — заклинания, — но утаил извилистые пути решения, приведшие к этим ответам. — А ты, значит, умеешь «решать» подобные задачи? — прищурился следопыт, силясь понять, колдовал ли над ним Курундил, или всё-таки нет. — Довольно болтовни, — резко сказал эльф. — И так засиделись. Странники собрали поклажу, замели следы лагеря — таиться было как будто не от кого, но такая уж у следопытов привычка, — и продолжили путь на запад. Ранион чувствовал себя прекрасно, шагалось легко, да и погода исправилась. Остатки зимней стужи покинули гуляющие по пустынным местам ветра, серая трава под ногами наливалась зеленцой, на кустарниках и редких деревцах набухали почки. Через три дня Ранион и Курундил остановились на ночлег близ безымянного селения. Следопыт столовался в тамошней корчме по дороге в Имладрис, и вовсе не возражал, когда эльф не захотел заходить в деревню. Умирающий посёлок навевал тоску: большинство покосившихся трухлявых домов пустовали, в прочих доживали свой век старики, ибо молодёжь уезжала на поиски лучшей доли — в Бри, а то и на юг и восток, надеясь найти приют в богатом Гондоре, Дэйле или Эсгароте. После падения Арнора жизнь неумолимо покидала северо-запад, и ныне теплилась лишь в малочисленных очагах. Враг же не оставлял попыток окончательно истребить население Эриадора, насылая орочьи орды раз в лет десять-пятнадцать. Курундил сидел, вперив невидящий взгляд в пламя костра. Ранион курил да считал струйки дыма из труб, поднимающиеся вдали к закатному небу: «Один, два… четыре… шесть. Только в шести домах топят печи. Скоро никто и не вспомнит, что здесь жили люди». Впереди показался трусящий от околицы приземистый чёрный силуэт. Приглядевшись, Ранион рассмотрел облезлого пса, бегущего на тепло костра и запах дорожной еды. Длинные уши тряслись, куцый хвост быстро вилял. Ранион взял ломтик вяленого мяса и призывно поцокал языком: — Иди сюда, дружок. Иди, угощу. Тощий пёс остановился в дрожащем огненном свете, повёл носом и шумно задышал, скалясь будто бы в улыбке. — Ну же, не страшись, — подбодрил следопыт, вытянув руку с мясом. — Никто тебя не кормит, никто не приголубит, да? Иди, поглажу. Пёс радостно тявкнул, подбежал и ткнулся в руку Раниона мокрым носом. По пальцам клацнули зубы — не со зла, а от голода и избытка чувств, — и ломтик исчез в собачьей пасти. Пёс завилял хвостом с удвоенным усердием. Ранион вытер обслюнявленную ладонь о штаны и нагнулся к мешку, чтобы достать новое угощение. Вдруг Курундил вскочил и со всей дури пнул пса ногой в живот. Несчастное животное отлетело с визгом, приземлилось и глухо зарычало, буравя эльфа блестящими глазками. — Пшёл, — по-кошачьи шикнул нолдо. Поддел носком сапога камень и послал его псу в лоб. Уклонившись от снаряда, пёс помчался прочь и скрылся из виду, а в сумраке ещё долго отдавалось эхо его обиженного лая. — Ты совсем озверел? — возмутился Ранион, поражённый внезапной жестокостью эльфа. — Не всякий разбойник позволяет себе так обращаться с бедной животнинкой! — Я поступил с псом милосерднее, чем ты, — сердито сказал Курундил. — Он привык, приспособился к бесприютной жизни и голоду. И тут нарисовываешься ты с пищей, теплом и ласковым словом. Но тобой движет не жалость к животному, не искреннее стремление помочь ему, а самолюбие — желание потискать милого «дружка», ощутить его простецкую радость, а себя — благодетелем, её подарившим. Ах, какой добряк! Но ты не собираешься поселиться здесь. Наигравшись, ты уйдёшь и бросишь «дружка» в том же одиночестве, в котором он пребывал до тебя, только теперь ещё и познакомив его с горечью предательства. Удары псу нипочём, иначе он бы давно издох, а вот твоя мимолётная самовлюблённая прихоть, которую животное принимает за чистую монету… Курундил осёкся и втянул воздух сквозь сжатые зубы. Похоже, горячно распекая следопыта, он запутался в собственных мыслях и не знал, как закончить речь. Но суть Ранион уловил. — Да ты брехаешь почище пса, — сказал он строго. — Коли тебе так уж в тягость моё общество, ты сто раз мог ускользнуть от меня. Но ты даже не пытался, потому что тебе нравится, когда рядом кто-то есть. Ты отталкиваешь людей, твердя, будто тебе никто не нужен, а на деле просто боишься, что тебе причинят боль. Представь, не ты один бывал обманут или разочарован, но большинство находит в себе силы жить, не замыкаясь, и снова доверяться окружающим. Курундил словно смазался, полы его распахнутого камзола хлопнули в ночи, а в следующий миг он крепко держал Раниона, поставив его на колени и поднеся его руку к костру. Кончики пламенных языков лизали ладонь, и было это совсем не так щекотно и приятно, как от собачьей пасти. Пожалуй, грубой силой дунадан превосходил эльфа, но бессмертный обладал врождённой ловкостью и опытом бессчётных поединков. Как Ранион ни рыпался, вырваться из хитромудрого захвата не получалось. — Что же ты дёргаешься? Ты же смелый силач, который не боится боли. Ну, так терпи! Покажи мне правильный пример! — прошипел Курундил следопыту в ухо, затем погрузил его ладонь глубже в пламя и пригрозил: — Я сносил такие удары судьбы, какие тебе, с детства окружённому множеством верных братьев, и в кошмарах не снились. Если ты ещё раз назовёшь меня слабаком, я отсеку тебе руки и ноги, прижгу культи, чтобы ты не сдох, и брошу на обочине. Может, сердобольные прохожие будут тебя подкармливать, под настроение играть с тобой и чесать за ушком. Может, кто-то даже возьмёт тебя домой и сколотит тебе уютную конурку. Курундил выпустил Раниона. Отпрыгнул и положил ладони на рукояти кинжалов за поясом — на случай, если следопыт вздумает продолжить драку. Но Ранион решил не нарываться. Бинтуя покрывшуюся волдырями кисть, он опасливо косился на эльфа. Тот стоял в ночи, застыв, словно статуя.***
Два дня спутники брели молча, дуясь друг на друга. Под второй вечер Курундил недовольно сказал: — Ты заворачиваешь слишком круто к северу, слишком близко к Тракту и людским сёлам. — Не будет большого вреда, если мы разок и переночуем в городке или деревеньке, — откликнулся следопыт. — А если продолжим идти строго на запад, вопрёмся в самые Кардоланские Могильники. Даже непосвящённым людям и полуросликам хватает ума держаться от них подальше. — Что же ты, храбрец? Нежити боишься? — спросил Курундил с издёвкой и ободрил: — Призраки смертных бессильны перед элдар. Они не посмеют напасть на тебя, пока мы вместе. — Вождь Арассуил рассказывал, что души у мертвяков не человеческие, — предостерёг Ранион. — Потомки нуменорцев сохранили некоторые знания о том, как сберегать покойников от разложения. В захороненные под курганами нетленные трупы вселяюся злые духи, служившие ещё Морготу, а затем Ангмарскому Королю-Чародею. Вдобавок я слыхал, что иные эльфы, лишившись телесной оболочки, отвергают зов Валинора и остаются в Средиземье бесплотными тенями. Постепенно они забывают, кем были, теряют рассудок и становятся одержимы завистью к живой плоти. Они тоже могут использовать мёртвые тела как вместилище. Предупреждение Раниона подействовало совершенно противоположным образом. Глаза Курундила загорелись жадным интересом, и он объявил: — Хочу посмотреть! Надеюсь, удастся поймать эльфа-призрака и расспросить, как ему живётся без родного хроа. — Ты, верно, шутишь! — воскликнул Ранион, подумав: «Не эльф, а некромант какой-то! Умертвий ему подавай!» Курундил помрачнел и вдруг заговорил тоном, который Ранион никогда от него не слышал, — не приказным, не грубым или насмешливым, а мягким и просительным, растерянным и печальным: — Если не хочешь, просто укажи мне направление к Могильникам, а сам подожди у Тракта. Обещаю, что не сбегу, а вернусь к тебе. Но мне туда нужно… Кирсиэль была подвержена… порывам. Помнишь, я говорил, что она, возможно, пожалела о содеянном за мгновение до того, как жизнь покинула её хроа? Вдруг она не отправилась за Море, как я всегда полагал, а осталась здесь? Я должен понять, каково ей. — Ладно, — вздохнул Ранион. — Пойдём вместе. Только не рассчитывай, что прямо там найдёшь свою жену. С чего бы ей быть здесь, если она погибла на востоке? Может, и вовсе эльфйских духов не встретится. Я ведь просто для примера про них сказал. Могильники опасны. Назавтра странники перевалили кручу, у подножия которой простёрлась туманная ложбина. Над влажной серостью поднимались плоские зелёные вершины курганов, на некоторых обломанными клыками торчали белые обелиски. Путники сошли в туман и двинулись между холмов на северо-запад. Под ногами стелилась росистая трава. Бледное солнце в мутной дымке совсем не грело, Ранион зябко ёжился и переживал, как бы опять не простудиться. В вышине каркали вороны — от каждого звука следопыт непроизвольно втягивал голову в плечи, озирался и крепче сжимал рукоять меча в ножнах. Ожог уже почти не болел, Ранион вполне мог ухватить оружие обеими руками и изрубить умертвие на мелкие кусочки, если приведётся. Но хорошо бы, чтоб не привелось. — Я уважил твою просьбу, — сказал Ранион. — Уважь и ты мою. Не кликай нежить нарочно. Если мертвецы преградят нам путь, так тому и быть, но лучше бы нам спокойно пройти Могильники наискосок. — Угу, — буркнул Курундил. Минул час, другой, но ничего ужасного не случилось. То ли могильные духи нападали лишь ночью, то ли страшились эльфа, то ли дурная слава Кардоланских Курганов была преувеличена. Путники взобрались на холм с широкой впалой вершиной, похожей на блюдце. Поперёк неё лежал упавший обелиск; от времени он наполовину вдавился в землю, но не замшел — его видимая часть была белой и холодной, как снег. Зато солнце щедро припекало макушки поднявшихся над туманом странников. Ранион поспешил развести костёр — ему хотелось огня — и между делом спросил Курундила: — Как же ты поймёшь, отлетела ли Кирсиэль на Запад, или осталась здесь призраком? И как отыщешь её душу, если она в Средиземье? — В сильмарилах заточено великое могущество, — ответил Курундил, прислонившись к обелиску. — Думаю, оно поможет мне в поисках Кирсиэли. Если она здесь, я вселю её в подходящий труп, мы сядем на корабль и уплывём в Валинор. Не то, чтобы я стремился туда, но сомневаюсь, что мощи сильмарила достанет, чтобы сотворить полноценное живое хроа. Однако сперва попробую. Вдруг да получится обойтись без помощи Валар? — Не слишком ли ты уповаешь на сильмарил? — покачал головой Ранион. — Послушать тебя, так стоит найти камень, и всё сразу станет по-твоему. — Если откажусь от поисков, по-моему уж точно не станет. Я лишь хочу вернуть жену. Когда Кирсиэль вновь будет со мной, я отдам сильмарил Валар. А если — что, конечно, пустые мечты — нам таки не придётся плыть за Море, чтобы создать тело для Кирсиэли… — эльф задумчиво помычал и беспечно предложил: — Хочешь, тебе отдам? В уплату за ожог. — Тьфу на тебя! — замахав руками, отшатнулся Ранион. Одно дело — быть проводником взбалмошного нолдо, другое — самому претендовать на сильмарил. Тут уж клятвенный рок настигнет — мало не покажется. После еды Ранион собрался идти дальше. Сидя на траве, эльф смотрел, как следопыт тушит и затаптывает кострище и потуже затягивает мешок с провизией, изрядно полегчавший за недели пути. — Ждём темноты, — сказал Курундил. — Может, тогда умертвия покажутся. — Ты обещал не рисковать, — напомнил Ранион. — Идём скорее. — Ты просил меня не призывать их, — уточнил Курундил. — И я не стану. Но про ожидание уговора не было. Следопыт тяжко вздохнул и уселся напротив эльфа, положив на колени обнажённый клинок. Небо приобрело цвет жжёного сахара, затем покраснело, и вскоре солнце закатилось. Вызвездило, проявилась ущербная луна. Вороньего грая больше не было слышно, над Могильниками воцарилась необычайная тишина, даже трава не шевелилась под ветром. — Гэндальф говорил, ты бывал в Дол Гулдуре, — шепнул Ранион. — Разве там не водятся умертвия? — Тогда я их не изучал, — раздражённо откликнулся Курундил. — Откуда мне было знать, что понадобится? Кирсиэль была жива и здорова, да и вообще я тогда не чаял, что мы воссоединимся. Думал, она давно замужем за другим, и бессмысленно срывал злость на лихолесских орках. «Эвон, как», — подивился Ранион. Следопыт предполагал, что после знакомства с Кирсиэлью жизнь Курундила сразу наладилась, но, похоже, и в отношениях с будущей супругой у него возникали сложности. Впрочем, учитывая выкрутасы Курундила, дивиться нечему. Верно, испугавшись, что не обретёт с Кирсиэлью счастья, он сам велел ей убираться, как давеча следопыту, и сам же расстроился, когда она послушалась. А потом они как-то снова встретились, и тогда уж никому из них не хватило воли (и глупости), чтобы отказаться от любви. Праздные раздумья прервал оглушительный рокот. Сначала Ранион решил, что началась гроза, но небо по-прежнему было чистым, и гремело не сверху, а под землёй. — В сторону! — вскричал Курундил, вскочив. Ранион подбежал к нему — и вовремя. Упавший обелиск провалился внутрь кургана. В образовавшуюся дыру полетели пожитки путников, поползла задрожавшая почва. «Сейчас и мы сверзимся в могилу», — смекнул Ранион и потянул Курундила с холма. Эльф застыл как вкопанный, зачарованно глядя в чёрный провал. Затем, легко ступая по осыпающейся земле, приблизился к яме и спрыгнул во тьму. Ранион перехватил меч поудобнее и рухнул следом. Он упал на каменный пол, присыпанный потревоженной землёй. Прытко поднялся, воздел клинок и воскликнул: — Именем Элендила, сгинь, нечисть! Из мрака раздался железный лязг, складывающийся в слоги: — Забытый король смертных — ничто перед моим Властелином! Ранион прищурился, ища врага взглядом. Из дыры в потолке струилось тусклое серое мерцанье. Вдоль стен круглого зала стояли толстые каменные колонны, изрезанные рунами: поверх старинных кардоланских письмен были выцарапаны лиходейские заклятья и зловещие знаки Ока. Но где же Курундил? — Свет угаснет, хлынет тьма, и исчахнет плоть твоя, — проскрежетало умертвие. Судя по звуку, оно двигалось вплотную к стене от северного края усыпальницы; похоже, огибало рухнувшую колонну, сторонясь широкого лунного луча из проделанной ею дыры. — Курундил! — позвал Ранион. — Не спасёт твой друг-предатель, станет моим твоё горячее гибкое мясо. Кровь течёт по венам, я вырвусь из подземного плена и убью, убью, убью… Клацая стальными зубами, обтянутый кожей скелет надвигался на Раниона слева. Лысый череп венчал тусклый венец, по полу волочился рваный подол савана, костлявые пальцы правой руки сжимали иззубренный меч, а левой руки не было. Из пустых глазниц чёрными слезами капал замогильный холод, по сравнению с которым Форохель показался бы Харадом. Ноги Раниона будто примёрзли к полу, сердце заледенело… Нет, следопыт не боялся. Во всяком случае, он думал, что стычка с умертвием будет куда страшнее. Он просто не мог двигаться. «Курундил заманил меня сюда! — прозрел Ранион в отчаянии. — Он не прикончил меня сам лишь из-за веры, что сможет прикоснуться к сильмарилу, если не запятнает себя убийством кого-либо из Свободных Народов. Но он мастак находить лазейки в собственных правилах: мол, если со мной разделается умертвие, то не считается!» Откуда-то справа вылетело отрубленное предплечье с длиннопалой кистью и стукнулось в лоб мертвеца. Умертвие нелепо закрутило черепом, а Ранион вмиг понял, что всё-таки испугался: именно страх заставил его усомниться в спутнике. Теперь же давящий ужас отступил, и следопыт почувствовал, что может шевелиться. — Ты обронил, — сказал Курундил умертвию, выйдя в лунный луч, и мельком глянул на Раниона: — Извини за задержку, эта дрянь меня душила. — Ты! — скрежетнул зубами скелет. — Ты! Муж мертвецов! Знаю, помню, знаю, помню… Чёрная бездна в тебе… нет, нет, — заскрипел он, выронив меч и схватившись за голову, — наоборот, ты в Чёрной Бездне… в Мории, мы бились в Мории. Я сражался с эльфами, нет, наоборот, с орками… ты проклятый, ты… несчастной! Сделал несчастной — кого? Кого? Кого? Кого? Умертвие бормотало, бродя кругами, и било себя костяшками по голове, то и дело обращая на эльфа ненавидящий чёрный взор. Ранион подался было вперёд, чтобы разрубить ходячий труп, но Курундил ухватил его за запястье и затолкал себе за спину, точно родитель — лезущего куда не следует ребёнка. — Я остался, — лязгало умертвие, — отомстить тебе… я ждал, ждал… Но Властелин вернулся, возвращается, вернётся, послал служить Ангмару годы, годы, годы… я нёс смерть смертным годы… приказ здесь, ждать тебя, ты придёшь, тебя потянет… смерть влечёт тебя, нет, наоборот, смерть следует за тобой, ты несчастье, ты несёшь несчастье, горе ей, горе ей… Кому? Кому? Кому? Одинока среди друзей, бедная моя, бедняжечка, ты забрал её у меня, у всех забрал… Кого? Мертвец вдруг остановился, выпрямился, обратившись к Курундилу, и сказал внятно и горько: — Ответь, за кого я мщу. Я должен знать, за что убью тебя. — За Кирсиэль, — выдохнул Курундил. Ранион не видел его лица, лишь слышал, как дрожит сдавленный голос. — Но твоя месть устарела. Ты думаешь, что ныне она просто несчастна… а она мертва. Нет, она не в Средиземье. Она не выносит одиночества, поэтому, стань она призраком, обязательно нашла бы тебя — своего отца. А раз с тобой её нет, значит, она за Морем. Как же низко ты пал, сотник Файрэдир. Винишь меня во всех бедах, но я, по крайней мере, не раб Врага. — Нолдо! Золотарь! — взревело умертвие и бросилось на эльфа, не озаботившись тем, чтобы подобрать меч. Курундил поймал скелет за горло, оторвал его от пола и поднёс под лунный луч. — Отправляйся в Мандос, Файрэдир, и передай дочери, что я скоро приду за нею, — сказал он и сжал кулак. Хрустнули древние кости. Туловище и голова по отдельности упали на пол, череп раскололся. В кулаке Курундила осталась только пара раздробленных шейных позвонков, но в серебристом свете чудилось, что он продолжает держать кого-то за горло — бесформенную дымчатую фигуру, в глубине которой теплится крохотный белёсый огонёк. Дым потянулся ввысь, вылетел в дыру в потолке. Ранион подбежал к Курундилу, посмотрел вверх и успел увидеть, как душа эльфа медленно плывёт на запад, растворяясь в небе. Курундил опустился на корточки, разжал кулак, и на пол посыпалась струйка мелких костяных осколков. Отвечая на незаданный вопрос следопыта, он проговорил: — Это отец Кирсиэли. Когда-то я ненавидел его за то, что он не позволял дочери быть со мною. Но сейчас, когда я поистине вправе презирать его, ибо он продался силам зла… мне его жаль. Когда я принесу в Чертоги Мандоса сильмарил, надеюсь, мы помиримся… Ты проницателен: меня действительно терзает страх. Но я боюсь не душевной боли — я и так живу с ней много веков. Я боюсь уподобиться этому умертвию, забывшему всё, кроме ненависти. — Ты хороший эльф. Хоть и грубиян, но я был бы рад называть тебя другом, — ободряюще сказал Ранион; подал Курундилу руку, помог подняться и тупо спросил: — Ты правда был золотарём?***
К тому времени, как путники отыскали в гробнице свою поклажу и выбрались наверх, уже рассвело. Туман между курганами розовел, небо прочертили штрихи перистых облаков, и снова каркали вороны. Курундил молчал и воротил лицо от Раниона, казалось, стыдясь вспышки искренности. Следопыт вёл эльфа на северо-запад, размышляя: «Какое, однако, странное совпадение, что мы вот так натолкнулись на знакомца Курундила. Быть может, Курундил учуял его и нарочно взобрался именно на тот курган? И как ему удалось отправить мятежный дух Файрэдира на Запад?» Насколько дунадан знал, даже Валар не имели такой власти — либо им претило притягивать души эльфов силой, — они лишь посылали зов, и фэа сама решала, откликнуться ли. И вот ещё что подозрительно: умертвие вроде бы обмолвилось, что Властелин велел ему поджидать Курундила здесь. С чего бы Врагу точно знать про какого-то эльфа, что он объявится в Могильниках? Верней всего, Ранион чего-то недопонял из путанных причитаний мертвеца. А может, умертвие солгало — ему не впервой. Оно ведь назвало Курундила предателем, чтобы сломить дух Раниона, тогда как эльф вовсе не собирался бросать товарища на погибель. Незадолго до полудня под ногами запетляла тропинка, на склонах холмов стали появляться невысокие деревца и кустарники. Постепенно вётлы вырастали выше и гуще, а кусты почти пропали — им не хватало света под раскидистыми кронами. — Мы входим в Вековечный Лес, — нарушил тишину Ранион. — Сразу признаюсь: я здесь не бывал, ибо Лес не жалует двуногих и не видит разницы между орком и человеком. Однако он невелик, так что к ночи я выведу нас на границу Шира. Тропинка куда-то делась. Подлесок совсем исчез, но деревья росли так тесно, и так высоко выпирали из земли их сплетшиеся корни, что пробираться вперёд было трудновато. Во влажной затхлости недобро скрипели стволы, узловатые ветви норовили сорвать с путников капюшоны. То и дело приходилось пересекать глубокие рытвины, заросшие терновником. Чем дольше шёл Ранион, тем больше его одолевало беспокойство. Солнце скрывалось за кронами, мха на стволах не росло, и следопыт угадывал нужное направление, полагаясь лишь на выработанное годами скитаний чутьё. Прежде оно не подводило, но сейчас бывалому страннику становилось не по себе. В лесу не было признаков зверей — ни медведя, ни лисы, ни даже белочки, — однако Ранион всё сильнее ощущал на затылке чей-то враждебный взгляд. Сперва он подумал, что на него пялится Курундил, вернувшийся к своим обычным повадкам, но эльф шагал, опустив голову, погружённый в неведомые думы. Спёртый зеленоватый сумрак сгущался, ноги заплетались, и дышать делалось неприятно. В горле Раниона скребло и булькало, он покашливал, но эхо не разлеталось по лесу, а замирало на устах следопыта. — Устроим привал, — попросил он. — Кажется, я переоценил свои способности. Деревья будто намеренно сбивают нас с пути! Подходящей прогалины не попалось, поэтому странники где шли, там и сели. Курундил начал разворачивать мешок с провизией, Ранион бродил окрест, подбирая редкие павшие веточки — сырые и гнилые насквозь. Обламывать ветки с деревьев он не решался. — Не надо, — сказал Курундил. — Лучше не разводить огонь, чтобы не прогневать лес ещё сильнее. Ты потерпишь без тепла? Ранион кивнул, сел подле эльфа, и путники принялись за еду. Стемнело — хоть глаз выколи. Днём весеннее солнце старательно пригревало, но ночами было ещё холодно. Ранион кашлял да мелко дрожал, свернувшись калачиком на двух одеялах, закутавшись в свой плащ и плащ Курундила. Из ночной черноты доносилось тихое брюзжание эльфа, мол, назвался следопытом, а сам в лесочке с гулькин нос заблудился. — Ты слышал о Йарвене Бен-Адаре? — шепнул Ранион. — Говорят, он — всевластный хозяин Вековечного Леса, однако не злой, как здешние деревья. Вот бы встретить его, он бы помог нам выбраться. — «Старик без отца»? — переспросил Курундил. — Чародей вроде Митрандира? Мне хватило стычки и с одним волшебником. — Он не такой, как Гэндальф, — сказал Ранион. — Не маг, а… ну, просто… хозяин. — Ясно, — безразлично отозвался Курундил. — Спи уже. Наутро путники забрели в заросли осоки и камышей. Почва под ними чавкала и хлюпала — поблизости текла река. Ивняк расступался перед топкими берегами, мутно-жёлтое солнце пекло макушки и жарило плечи. Поначалу Ранион наслаждался теплом после ночной холодины, но затем начал изнывать от жары и духоты. На потное лицо норовили сесть толстые чёрные мухи, следопыт отмахивался, и гнус разлетался с низким жирным жужжанием. Курундил зевал во весь рот, да и Ранион, хотя ему удалось покемарить, чувствовал усталость, несоразмерную пройденному за сегодня пути. — Прости, — пробормотал он, еле ворочая языком, — из меня нынче и впрямь скверный следопыт. Всё дурацкая болезнь! Похоже, я недолечился. — Нет, тут дело нечисто, — протянул Курундил, подавляя зевок. — Только не пойму, в воде лихо, или в деревьях. Нас зачаровывают. Будь начеку. Ранион похлопал себя ладонями по щекам и, слегка взбодрившись, зашагал резвее. Камыши разошлись, странникам открылась скользкая глинистая полянка, посреди которой рос могучий вяз. Корни его, изгибаясь змиями, впивались в медленную бурую речку. Ветра не было, но узловатые ветви, покрытые почками, покачивались, напоминая многопалые старческие руки в зелёных гнойных язвах. — Это он, — поднял руку Курундил. — Надо уходить отсюда. Сказав так, нолдо закрыл глаза и начал валиться на бок. Упал бы в реку, но Ранион успел подхватить его и оттащить от кромки воды. — Невесомые эльфы, легконогие эльфы, как же, — пыхтел следопыт, а Курундил мирно посапывал. Ранион попрыскал товарищу в лицо водой из фляги, но тот не очнулся. Попытался взвалить на спину и отволочь подальше от берега — ноги подломились, и следопыт сам грохнулся в липкую глину. Лежать было очень удобно, уютно, уши ласкал нежный плеск реки, а ветви выскрипывали чудную колыбельную: «Вода у вяза, вода увяжет…» Укротив сонливость, Ранион поднялся, нагнулся к дремлющему Курундилу и крикнул ему в ухо: — Вставай! Пожар! Эльф перевернулся на другой бок, подложил ладони под голову и пробормотал: — Нет, Кирсиэль, чернил слишком много, печать смажется. — Орки напали! — Поздравляю, милая, твой станок работает отлично, — ответил Курундил с блаженной улыбкой. Больше Ранион ничего от него не добился, как ни кричал, как ни тряс за плечи. Усталость сделалась совершенно необоримой. — Йарвен Бен-Адар, молю, помоги нам, — прохрипел Ранион. Он чуть было не рухнул навзничь, но сумел шагнуть и удержаться на ногах. Затем шагнул снова и ещё раз. Следопыта влекло к вязу. Он вытащил меч и погрозил зловредному дереву: — Перед тобой дунадан — потомок нуменорцев! Мои предки устояли перед самим Врагом, а перед тобой я устою и подавно! Из памяти Раниона выпало несколько мгновений. Он вдруг обнаружил, что стоит вплотную к могучему стволу, а клинок его застрял в узкой трещине. Следопыт потянул меч на себя — клинок не подался. Тогда он упёрся ногой в ствол — кора разошлась с жутким скрипом, ступня провалилась в чёрную древесную глубь, и расщелина сомкнулась. Ранион попался! В щиколотку следопыта вонзилась боль, словно топором ударили. Он вскрикнул, и эхо его голоса разнеслось по поляне многократно размноженным дробным стуком, будто где-то в дебрях работали сотни лесорубов. «Напрасно я стращал вяз своими предками, — запоздало спохватился Ранион. — Он только пуще рассердился, ведь его лес — последний клочок великой чащи, вырубленной нуменорцами». — Отпусти его, — раздался сзади рык. Оглянувшись, Ранион увидел, что Курундил очнулся и движется к вязу. Эльф сжимал тусклый кинжал, его лицо перекосило от гнева. — Этот несчастный больной человек нуждался в тепле, но отказался от него, чтобы не оскорбить тебя огнём. Он проявил уважение, а ты отплатил ему подлостью. Курундил ухватил нижний сук вяза, отсек его и, вложив кинжал в ножны, принялся отрывать мелкие сучки и почки. Ступню Раниона сдавило с утроенной силой, и следопыт крикнул: — Прекрати! Он откусит мне ногу! — Я сделаю тебе новую, — проговорил Курундил сквозь зубы. — Нельзя сюсюкаться с этой тварью. На зло следует отвечать злом, ибо злодеи не понимают иных языков, а доброту принимают за слабость и лишь больше распаляются, упиваясь безнаказанностью. Очистив сук от почек и веточек, Курундил начал сдирать ногтями кору. Вязовая крона зашелестела, ветви затряслись, и сверху на Раниона посыпались чёрные чешуйки. Расселина раздалась в стороны. Следопыт вырвался и с удивлением увидел, что его нога в полном порядке. Он без труда вытащил меч из вяза и подбежал к Курундилу: — Спасибо, вызволил. Быстрей уходим. — Я не закончил, — прошипел эльф. — Я проучу эту дрянь, чтобы больше не губила невинных путников. Курундил стиснул сук ладонями, будто душил. Крутил его, и от зеленоватой древесной плоти отделялись тонкие волокна. Вяз трепетал, трещал и скрипел, крепкие ветви выгибались, сведённые судорогой. — Хватит, — попросил Ранион. — Его разум отличен от нашего, значит, и спроса с него нет. Ты же не станешь винить медведя, который защищает от тебя свои владения? Родичи здешних деревьев натерпелись от людей и имеют право гневаться. Они такие старые, что не видят разницы между поколениями смертных. — Разве ты вырубал тут леса? Разве ты в ответе за деяния своих предков? — отозвался Курундил. — Что ж, если вяз считает так, то и я подойду к нему с такой меркой. Слышишь, подлое дерево, посмевшее напасть на моего др… соратника? Когда я выкорчую тебя, я брошу твою тушу в горнило, выкую топор и вырублю жалкие остатки твоего леса. А потом я выслежу каждое твоё семечко, унесённое отсюда ветром, и срублю, сожгу, сгною каждого твоего отпрыска. Как тебе такое «право гневаться»? Хочешь враждовать с нами? Хочешь войны? Будь по-твоему. Я покажу тебя подлинный гнев! Реки вскипят, и небо закроют тучи, чтобы твоему племени было нечем питаться. Средиземье обратится голой каменной пустыней, и последняя травинка иссохнет из-за того, что ты… Ранион попятился. С одной стороны, ему было лестно, что Курундил этак за него вступается. С другой — непонятно, действительно ли эльфом владеет забота о товарище, или он попросту выплёскивает ярость, копившуюся многие годы. Глаза Курундила пылали злобой, а искажённое лицо застыло маской ненависти. Бледные губы не шевелились, как у чревовещателя, чуждый гремящий голос словно доносился из глубин его естества. Вдруг слева послышался другой голос, бодрый и певучий, но исполненный затаённой мощи: — Ишь ты, нолдо расшумелся, воздух сотрясать-то! Лучше грубые слова забери обратно. Ранион обернулся. На берег вышел человечек самую малость повыше гнома. Красное лицо его обрамляла курчавая каштановая борода, он носил ярко-голубой кафтан, ноги в жёлтых ботинках пританцовывали на глине, и пёстрое перо в шляпе весело болталось туда-сюда. Однако брови его были сурово сдвинуты. — Старый Вяз тебя обидел? — строго спросил человечек и погрозил пальцем эльфу и дереву. — Ну-ка оба — полно! Выбрось ветку, Курундил, Вяз уже всё понял. Курундил сам будто одеревенел. Ярость в его глазах сменилась замешательством, он выронил истерзанный сук и вытянулся по стойке смирно, казалось, утратив власть над собственным телом. «Неужели это и есть Йарвен Бен-Адар?» — поразился Ранион. Не так он представлял себе могучего хозяина Вековечного Леса. Следопыт кашлянул, привлекая внимание, и сказал с поклоном: — Благодарю, что разрешил наш спор с вязом, господин. Я угодил в ловушку, а мой спутник спасал меня и слегка... перегнул палку. Я, кстати, Ранион, а это Курундил, но тебе, похоже, наши имена известны. А как величать тебя? — Я Том Бомбадил, вековечный старожил, — со смехом отчеканил Йарвен Бен-Адар, изысканно коснувшись полей шляпы. — Редкий странник забредает в Лес из дальних далей, Старый Вяз людей хватает — озорник, видали? Приглашаю вас домой, вы, поди, устали, — вновь посмотрев на Курундила, Том добавил: — Только больше не буянь, дома-то порядок, тишь да гладь, да Золотинка угостит медвяной вкусной сладенькой наливкой, не хмельной, да пряной. — Воздержусь, — проскрипел Курундил, с трудом качнув головой. — Не упрямься, — сказал ему Ранион. — Господин Бомбадил добрый, он нам козней строить не станет. — Я покалечил твоё дерево, — потупился Курундил. — Я не достоин твоего гостеприимства. Если, несмотря ни на что, ты нам благоволишь, укажи нам дорогу до северной опушки, чтобы мы поскорее выбрались из леса и больше не чинили неприятностей. — Указать-то укажу, — задумчиво почесал бороду Том, — да опять собьётесь. Лучше я вас провожу, будет мне прогулка. Нагуляю аппетит — после соберёмся с Золотинкой за столом, белый хлеб и масло… Что же, пошли скорей, покуда солнце не погасло. Том Бомбадил направился прочь от берега. На ходу он подпрыгивал, насвистывал и размахивал руками, словно хотел обратиться птицей и взлететь. Ивы, дубы и буки, казалось, уступали ему дорогу. Ранион с Курундилом поспешали следом, опасаясь, что деревья снова их окружат, если они слишком отстанут от проводника. — Чем Йарвен Бен-Адар не угодил тебе? — шёпотом спросил Ранион. — Ты его боишься, что ли? Или тебе взаправду совестно из-за Вяза? — Он чересчур быстро перестал сердиться на меня, — ответил Курундил. — Он легко поделился с нами своей добротой, а что легко даётся, легко и отнимается. Он — воплощённое безразличие. Ему нет дела до нас, и я не желаю пользоваться его подачками, которые для него ничего не стоят. — Что же, ты хочешь, чтобы всякое благо, которое ты получаешь, люди отрывали для тебя от сердца? — укорил Ранион. — А другие блага — пустышка, — сказал Курундил и признался со вздохом: — Ещё мне было бы тяжко гостить у Бомбадила, потому что я завидую ему. Ему не нужен никто, кроме этого леса и его Золотинки: им хорошо тут вдвоём, как было нам с Кирсиэлью. Под ногами возникла извилистая натоптанная тропка. Путники петляли по ней часа полтора, затем впереди меж высоких стволов показался просвет — лес обрывался у обочины Тракта. — Настаёт пора прощаться, эльф и дунадан, — объявил Том, подскочив к странникам. — Я, пожалуй, напоследок вам совет подам. Вы на север не ходите — лихо дремлет там, злые духи Властелина бродят по снегам. Не будите древней клятвы, что дана за Морем, и в Эпоху Первую обернулась горем. Пусть с небес вам светят звёзды синими глазами, своё счастье в Средиземье сотворите сами, не нужны для этого никакие камни. Том отвесил странникам шутливый поклон, на который оба ответили, и вприпрыжку побежал обратно в дебри. Ранион смотрел ему вслед, пока голубой кафтан не скрылся за деревьями.
