Половина пустоты

            Зевая во весь рот, Ранион сладко потянулся и открыл глаза. Напоённые солнечными лучами, снежные стены светились белизной. Следопыт уселся на лежбище из шкур и огляделся: дом вождя Вейкко пустовал.       В памяти всплыли обрывки вчерашней ночи, когда Ранион был слишком измотан битвой, холодом и голодом, чтобы что-то соображать. Сперва лоссоты встретили чужаков неприветливо, но, увидев с ними живую Лемпи, возликовали. Вейкко долго обнимался с сестрой, потом отчитал её за непослушание и, наконец, обратился к южанам с сердечной благодарностью.       Гостей привели в дом вождя. Лемпи восторженно щебетала о спасших её «дунаданцах», а Ранион, помнится, скромно отмечал, что без её собственной находчивости, доблести и навыков в управлении собачьей упряжкой «дунаданцы» не сбежали бы далеко. Тем временем один лоссот чем-то мазал и туго перевязывал его рану, а другой поднёс глиняную миску с жирным-прежирным бульоном. Ранион проглотил угощение залпом, обжигая горло. Следопыту сразу стало тепло и уютно, а затем он проснулся.       И чувствовал себя отлично.       Однако где же все? Ещё раз зевнув и потянувшись, Ранион оделся и выбрался наружу.       В глаза ударил яркий свет. Сощурившись на солнце, давно перевалившее зенит, Ранион посовестился: «Ну и дал же я храпака!» Кругом шумел город, гораздо больший, чем ледяная крепость Арво. Между белыми куполами деловито сновали лоссоты, отовсюду слышались звуки их незнакомого языка. Некоторые носили на лицах тонкие костяные пластинки с узкими прорезями для глаз, верно, служащие защитой от слепящей белизны.       Следопыт поёжился: какой бы тёплый приём ему ни оказали, Форохель есть Форохель, и было знобко.       Спиной к входу, словно часовой, стояла Лемпи. При виде плотненькой коренастой фигурки Ранион отчего-то не подумал, что может перепутать её с кем-то из соплеменников. Встав подле девицы, он бодро сказал:       — Сегодня свежо, правда?       Лепми аж подпрыгнула и воззрилась на Раниона. Её правый глаз испуганно расширился, от пухлых подрумяненных морозом щёк быстро отливал цвет. Пустую левую глазницу закрывала кожаная повязка. Ранион мысленно хлопнул себя по лбу: «Я ведь подошёл с той стороны, с которой она теперь не видит! Ещё и бесшумно — хорош следопыт!»       — Извини. Я не хотел тебя…       — Пустяки, — хихикнула Лемпи. — Я просто задумалась. Ждала, пока ты проснёшься, да отваживала любопытных, чтоб тебе не мешали.       — Спасибо, я и впрямь прекрасно отдохнул. А где Курундил и вождь Вейкко? Нам надо бы обсудить, как быть дальше.       — На вечер назначен совет, — ответила Лемпи. — А пока брат и Курундил заняты. Он его выселяет.       — Кто кого выселяет? — вытаращился Ранион. Нолдо, поди, в ярости, что вместо обещанного за спасение Лемпи союза с лоссотами его изгоняют! С другой стороны, из слов девицы вроде бы выходило, что на вечерний совет Курундил таки приглашён…       — Из-за чародейского ожерелья, — объяснила она. — Вейкко, Илмари и Тойво строят Курундилу дом за пределами селения, потому что Курундил отказался выбросить кости, в которых заперты Туурнгаит. Брат с радостью приветил бы его, как тебя, но среди добрых людей Туурнгаит не место. Курундилу позволено приходить сюда, если он будет оставлять амулет за границей посёлка.       — А он не возражает? — насторожился Ранион. Ещё не хватало, чтобы эльф рассорился с лоссотами!       — Нет, Курундил согласен. То есть, он кивнул, когда брат дал ему выбор избавиться от Туурнгаит и жить с нами или оставить их и жить поодаль.       У Раниона чуть-чуть отлегло от сердца, но всё же он попросил Лемпи отвести его к Курундилу, чтобы убедиться, что тот не сердится на суеверных северян.       Лоссоты поселились между двумя округлыми скальными грядами, отходящими от огромной горы — чёрной, с белыми снежными шапками на многочисленных уступах. Встречные северяне улыбались Лемпи и приветливо махали Раниону — слава о южанах уже разлетелась по городу: они вернули домой не просто младшую сестру вождя, но всеобщую любимицу. Следопыт ещё прихрамывал, однако рана в ноге не болела.       — Вообще-то, прежде мы так тесно не жили, — рассказывала на ходу Лемпи. — Оленеводы сопровождали стада: строили времянки и загоны, а через несколько дней, когда олени подъедали всё окрест, меняли место. Стадов… стад… раньше скота было много, и люди рассеивались. Но сейчас далеко оленей не отпустишь: воины Лоухи убивают пастухов и угоняют скот к себе, поэтому мы вынуждены ютиться здесь. К тому же, в это время обычно уже теплее, снег кое-где сходит, и ягеля растёт больше. Видно, из-за Лоухи Туурнгаит лютуют и прогоняют лето. Олени тощают, а должны бы набирать жирок на зиму. Мы пока не голодаем — отчасти, увы, потому что война уменьшила число ртов, — но зимой, боюсь, придётся плохо.       — Значит, нужно поскорее разобраться с Лоухи, — сказал Ранион. — Когда ты сражалась на севере, ты не видела в её войске иноземцев с востока или чудищ-орков?       — Нет, были только северяне, предавшие наш народ, — вздохнула Лемпи.       «Враг предпочитает загребать жар чужими руками, — смекнул следопыт. — Кто-то научил Лоухи повелевать духами с помощью амулетов и поставляет оружие, но сам сюда не суётся».       — У них железная броня и прочные клинки, — продолжала Лемпи, — но и их мы могли бы одолеть, кабы не Туурнгаит. Метель слепила нас, ужасная стужа сковывала по рукам и ногам. Вой ледяного ветра, безжизненный и безжалостный, будто выдувал из тел всё тепло, а из душ — надежду…       Постепенно Лемпи утишала голос. Она повесила голову, но следопыт заметил, как горько блестит её чёрный глаз.       — Мы справимся, — заверил Ранион. — Я постараюсь обучить людей боевым приёмам дунэдайн, а Курундил найдёт способ обуздать Туурнгаит. Мне самому странно, что ему покоряются злые духи, но я знаю моего друга: если он пообещал помочь вам, он поможет…       «И использует для этого любые средства, даже те, которые вам не по нраву», — добавил про себя Ранион.       — Угу. Я верю тебе, — покивала Лемпи.       Голос её прозвучал не слишком воодушевлённо. Быть может, её вогнал в уныние не страх перед будущим, а мысли о погибших родителях. Их-то никакие «дунаданцы» вернуть не смогут.       Вскоре Лемпи вновь взбодрилась. Наконец дорвавшись до дружелюбных пушистых псов, Ранион вдоволь их потискал. Собаки прыгали на него, кладя тяжёлые передние лапы на плечи, повалили на мёрзлую грязь, обнюхивали и облизывали. Следопыт катался, трепля им холки и расчёсывая животы. Глядя на возню, Лемпи заливисто рассмеялась:       — Ты будто впервые собак видишь. Неужто на юге они не водятся?       — Водятся. Не то, чтобы южные псы были чем-то плохи, но здешние — настоящие красавцы.       Лемпи приосанилась и подбоченилась с таким гордым видом, будто лично вывела форохельскую ездовую породу. А Ранион закручинился: вспомнив, как Курундил обрушил псарню, он постыдился и дальше столь беспечно веселиться с выжившими зверями. Хотя, признаться, не мог отличить десяток, угнанный Лемпи, от тех, которых держало племя Вейкко.       Вместе с девицей, показывавшей, как это делается, Ранион запряг полдюжины псов в нарты. Выйдя за ворота ледяной стены, что протянулась между окружающих город скал, Лемпи предложила:       — Хочешь править? Я научу командам — собаки их знают. А неслухов — вот.       Она показала плётку. У Раниона не поднялась бы рука хлестать добрых псов, и он помотал головой:       — Лучше ты. Я, наверно, долго буду вошкаться, а к Курундилу надо бы поскорее.       Лемпи нарочито безразлично пожала плечами, будто огорчившись, что южанин отказывается внимать её мудрости. Она встала в сани, следопыт, как давеча, пристроился сзади и сцепил пальцы у неё на животе.       Девица что-то гаркнула по-своему. Собаки резво понесли, и вокруг снова засверкали под солнцем сугробы. Слева вздымалась гора, уменьшающаяся, оставаясь позади. Справа вдалеке темнела узкая полоска леса.       Ехали самое большее полчаса — Лемпи даже ни разу не пустила в ход плётку, — когда впереди показались человеческие фигуры.       На обширном участке снег был расчищен до земли и плотно сжат в белые кирпичи. Курундил и трое лоссотов складывали из них круглую стену, уже доходящую эльфу до шеи.       Рядом стояли нарты с запряжённым в них оленем, светло-бурым, с вислой пепельной гривой. Он выглядел поменьше и потолще изящных южных родичей, был довольно коротконогим, зато рога его превосходили размахом и ветвистостью все, какие Раниону доводилось видеть. Олень бродил туда-сюда, сколько позволяла длина упряжи, изредка бодал почву, нюхал её и разочарованно фыркал.       — Добрый день, вождь Вейкко! — окликнул Ранион, слезши с саней. — Как обустраиваешься, Курундил?       Прервав работу, лоссоты и эльф встретили следопыта. Лицо молодого вождя ещё не избороздили морщины, борода считай, что не росла, но усы спускались ниже подбородка. Его кухлянку украшали пришитые к шкуре резные косточки; за пояс, на котором висело несколько мешочков, был заткнут каменный нож. По обе стороны от Вейкко стояли два других лоссота: мужчина зрелых лет и юноша, возможно, чуточку помладше вождя.       — Это Илмари, друг нашего отца, и его сын Тойво, — представила Лемпи, встав возле Раниона. — Они не знают вашего языка.       — Спасибо вам за приём, — поклонился следопыт.       Илмари и Тойво улыбнулись и ответили тем же.       — Это меньшее, чем я мог отплатить спасителям моей сестры, — сказал Вейкко, мельком глянув на девицу. — Она рассказала, что в обмен на помощь в борьбе с Лоухи вы хотите, чтобы мы позволили вам поискать в море какой-то камень. Не очень-то разумно делить шкуру неубитого медведя, но, если всё сложится хорошо, и мы вернёмся к берегам Самны, я желаю вам удачи в поисках. Впрочем, лишь Самна решит, отдавать ли вам камень. Только не возьму в толк, как Курундил собирается искать его на дне. Даже когда лёд сходит, вода слишком холодна для людей. Я его спросил, а он только начертил на снегу человечка с большой головой.       — Курундил изобрёл водолазный костюм, — ответил Ранион. — Сам не ведаю, как он устроен, но вроде бы в нём можно долго быть под водой: «большая голова» — это шлем, в который накачивается воздух с поверхности.       Вейкко изумлённо уставился на следопыта, потом покосился на Курундила. Лемпи воскликнула:       — Так он позволит спуститься в царство Самны, будучи живым? И посмотреть на неё взаправду? Ух, ты, здорово!       Вождь не разделял восторга сестры. Переговорив с Илмари и Тойво, он сказал:       — Никогда такого не бывало, чтобы люди отправлялись к Самне заживо и возвращались от неё в том же теле. Запрета на подобное нет, но, думаю, лишь потому, что до сих пор это представлялось невозможным. Сомневаюсь, что это почтительно по отношению к Самне.       — Я же обещала, брат! — топнула ножкой Лемпи. — Я поклялась, что дунаданцы смогут поискать камень! Мы не вправе им отказывать. Мы пока не знаем, понравится ли Самне, что в её владения спускаются живые люди, но те, кто не держат слово, ей точно не милы.       — Пожалуй, ты права, — неохотно согласился Вейкко.       — Туурнгаит Самне, как я понимаю, тоже не нравятся, — заметил Ранион и выразительно посмотрел на Курундила.       — Клин клином вышибают, — буркнул нолдо, скрестив руки на груди.       — И ты не возражаешь, что тебя выгнали из города? — прищурился следопыт, заговорив на синдарине.       — Я смирюсь с глупыми суевериями, покуда они мне не помеха… К тому же, я привык жить на отшибе, мне так даже удобнее, чем в толпе, — добавил Курундил. — А ещё интересно изучить, как лоссоты строят дома. С виду всё просто, а кладка-то мудрёная, спиральная, будто улитка…       Вейкко вежливо кашлянул, и Ранион обратился к нему на вестроне:       — Прости, вождь. Курундил рассказывал, как его восхищает ваше снежное зодчество… Так, значит, вы с ним не в ссоре?       — Отнюдь, — ответил Вейкко. — Утром я водил Курундила на капище. Он выдержал взор Самны, значит, им не движет злой умысел. Разве что глупость: вы, южане, не ведаете опасности и коварства Туурнгаит. Не сочти за дерзость. Я благодарен вам за спасение Лемпи и потому не смею силой отбирать у Курундила ведьмин амулет. Но я не допущу, чтобы эта вещь была рядом с моими подданными.       Удовлетворившись, Ранион сказал:       — Что ж, тогда, может, я вам тут подсоблю?       Вождь кивнул, но вдруг Лемпи по-детски потянула следопыта за рукав:       — Тебе сперва тоже надо на капище. Брат велел отвести тебя сразу, как проснёшься, но ты хотел к Курундилу, и я… — поймав суровый взгляд вождя, девица затараторила: — я рассудила, что раз Самна приняла Курундила, то и с Ранионом всё в порядке. Они ведь оба спасли меня! Дунаданцы — не бездушные чудовища!       Вейкко принялся распекать сестру на родном языке, а Курундил объяснил следопыту:       — Лоссоты думают, что души всех живущих выходят из моря и возвращаются туда после смерти, чтобы возродиться в обличье морских тварей или людей. А раз мы явились из земель, далёких от моря, они сомневаются, что у нас есть души, и хотят проверить. Делать ничего не нужно, просто постоять возле статуи… Правда, статуя уродливая.       — Ну, стало быть, увидимся вечером, — неловко улыбнулся Ранион; не очень-то приятно сознавать, что всё это время его не считали полноценным человеком. Даже Лемпи… она ведь сейчас настаивает, что ему нужно пройти некое ритуальное испытание.       Следопыт и северянка вернулись в сани и направили собак обратно к городу. Ранион оглядывался. Когда эльф и лоссоты скрылись из виду, Лемпи попросила:       — Пожалуйста, не думай, что я тебе не доверяю. С часа нашей встречи я видела, что вы с Курундилом — такие же люди, как я. Но брат осторожен, он велел представить тебя Самне, а я…       Девица осеклась. То ли оборвала ли мысль, то ли сосредоточилась на управлении упряжкой, то ли набирала воздуха в грудь: она почти всегда говорила быстро и на одном дыхании.       — В плену часто было тихо и скучно. Я много размышляла и поняла, что всё-таки нужно слушаться старших родичей, — сдавленно докончила Лемпи.       Глядя в её широкое улыбчивое лицо и слушая звонкий голосок, нетрудно было решить, что ей всё как с гуся вода, однако пережитое поселило в ней скорбь и страх. Кто знает, как сильно они терзали её, когда рядом никого не оставалось, и ей не на что было отвлечься?       — Мы одолеем Лоухи, — сказал Ранион. — Враг больше не пленит тебя.       — Нет, не пленит. Я усвоила, что лучше умереть, чем дать себя схватить.       «Бедняжка. Пока мы не устраним угрозу ведьмы и Туурнгаит, никакие речи её не утешат. Любые мои обещания звучат для неё пустословием», — подумал следопыт и прижался к Лемпи покрепче. Это должно было быть обнадёживающим объятием, но лоссотка поняла всё иначе.       — Не бойся, не свалишься, — усмехнулась она. — Мы сейчас спокойно едем, а не как когда от Арво удирали.       Ранион ослабил хватку и почувствовал, как под его руками надувается живот девицы. Кажется, он сдавил её так, что не давал вдохнуть.       Доехав до города, они предоставили лоссотам распрягать собак и побрели вдоль скальной гряды. Там, где она отходила от главной горы, была узкая щель.       — Сюда, — указала Лемпи.       Жилистый дунадан шёл спокойно, слегка отираясь плечами о каменные стены, а девица впереди него пыхтела, протискиваясь бочком. На взгляд Раниона, ей мешала не только толщина кухлянки: то ли мучитель Арво не морил узницу голодом, то ли до обрушившихся на север невзгод она была ещё упитанней.       Стены расступились, и Ранион с Лемпи оказались словно бы на дне колодца или в большой трубе. В вышине голубел кружок неба, освещающий капище, в котором могло бы поместиться человек пять от силы.       — Самна не любит суеты, поэтому к ней не ходят толпами и не шумят, — благоговейно прошептала Лемпи. — Вот она, смотри.       Высеченное в отвесной скале идолище увиделось Раниону не столько уродливым, сколько жутким. Словно причудливый сдвоенный цветок: от пары выпученных глаз лепестками отходили сплетения чешуйчатых хвостов, плавников, ласт и щупалец. Поклонения этакой страховидле следопыт ожидал от орков или чёрных колдунов, но никак не от мирных лоссотов. «Впрочем, и доблестных дунэдайн непосвящённые держат за опасных бродяг, — укорил себя Ранион. — Кто я такой, чтобы судить по внешности? Идол попросту воплощает всё многообразие морских обитателей, служащих лоссотам источником пищи и материалов. В нём нет ничего злого».       Лемпи откинула капюшон, распустила ворот кухлянки и достала из-под неё костяной амулет на шнурке. Не снимая с шеи, сжала его в кулачке и сказала Раниону:       — Не прячь глаз от Самны. Я представлю тебя ей.       Повернувшись к идолу, она зашептала что-то непонятное в кулачок с амулетом. Раниону стало не по себе: происходящее напоминало не обычаи дунэдайн, а жреческое действо. А единственные жрецы, о которых следопыт имел представление, почитали Моргота, называя его богом. Умом Ранион понимал, что северяне не враги, и нужно уважать их веру, даже если не разделяешь её, но всё же ему совсем не хотелось стоять в этом капище.       Украдкой косясь на Лемпи, он заметил, что её чёрные волосы уже не свалявшиеся сальные патлы, а чистые и густые, уложенные в опрятную причёску с прямым пробором. «Значит, лоссоты где-то моются, — с присущей ему проницательностью заключил Ранион. — Вот бы и мне». Стоило подумать о чистоплотности, как на следопыта напала чесотка. Остаток моления он боролся с позывами поскрести там и тут и, к своему удивлению, переживал, что наверняка смердит многодневным пóтом, и все встреченные сегодня лоссоты это чуяли. Особенно Лемпи, с которой — так уж получилось — он общался теснее, чем с другими.       — Самна приняла тебя, — сказала Лемпи, пряча амулет под кухлянку. — У тебя есть душа… Я, конечно, не сомневалась, не взыщи, но нужно соблюдать ритуалы.       Судя по извиняющемуся тону, от девицы не укрылось, что Раниону было неуютно в капище. Следопыт ободряюще улыбнулся и, на всякий случай, поклонившись напоследок идолищу, последовал за девицей обратно в ущелье.       Когда они выбрались на простор, Лемпи спросила:       — Ты испугался Самны? Вообще-то, это только представление. Мы не знаем, как она на самом деле выглядит. Потому меня так заинтересовал водолазный костюм, про который говорил Курундил. Вдруг в нём можно донырнуть до Самны, а потом вернуться и рассказать людям о её истинном облике?       — Ничего я не испугался, — вырвалось у Раниона чуть возмущённее, чем следовало бы. — Просто непривычно. Мы почитаем Валар, стихий этого мира, и облик их схож с людским. А у Самны хвосты, глазищи…       — Но у Самны нет глаз, — озадачилась Лемпи. — Она и так всё видит.       — А как же?.. — Ранион соединил большой и указательный палец на обеих руках, поднёс их к лицу и покрутил.       Лемпи захихикала. Отсмеявшись над недогадливостью южанина, она важно пояснила:       — Это груди. Самна — мать.       Приняв смущение Раниона за тугодумие или за следствие своего несовершенного владения вестроном, девица для наглядности похлопала себя по соответствующим частям тела. От её непосредственности следопыт совсем застеснялся и пробормотал, отведя взгляд:       — Кстати… помыться…       Пожалуй, не стоило мочить старательно обработанную рану, но Лемпи не стала возражать, а Ранион уже загорелся идеей чистоплотности.       По словам Лемпи, зимой северяне не мылись вовсе, а летом — изредка. Она утверждала, что грязь утепляет, и чем больше её скапливается, тем лучше. После парилки же кожа противно зудит, пока снова не загрязнится до такой степени, что зуд перестанет ощущаться.       Следопыты не страшились неделями сидеть в засаде в каком-нибудь слякотном овраге, а всё же, если позволяли обстоятельства, старались блюсти чистоту. Поэтому Раниону было странно слышать подобные речи. Он предположил, что лоссоты полагают мытьё пустой тратой горячей воды и топлива: чем выливать кипяток на себя, полезнее сварить суп.       — И однако сама ты сегодня чистенькая, — отметил Ранион.       — Пыталась смыть плен, — ответила Лемпи, и он прикусил язык.       Лоссотская парилка представляла собой нечто вроде крохотной палатки из шкур, где мог поместиться только один сидящий человек. Возле неё горел костёр, в котором нагревались камни. Вокруг стояли ковшики с талым снегом.       Лемпи смачно плюнула на один из камней, и слюна зашипела, испаряясь. Надев толстые рукавицы, девица и Ранион забросили камни в палатку, после чего следопыт забрался внутрь. Лемпи просунула ему между шкур какую-то куртку, такого же пошива, как её кухлянка, только потоньше и из другого материала.       — Это камлейка из кишок моржа, — сказала она. — Разденься и заверни одежду в неё, чтобы не промокла.       Ранион так и сделал. Затем плеснул водой из ковшика на камни. Палатка заполнилась густым белым паром, оседающим на коже горячими каплями. На полу нашлась глубокая плошка с жидковатой серой массой. Ранион попробовал её пальцами — она была маслянистой и слабо запенилась. Похоже, северяне употребляли жир не только в пищу и для обогрева, но и варили из него своеобразное мыло. Однако дивиться местному быту было некогда: камни остынут.       Следопыт наскоро намылился и, поддав парку, начал растираться. Опрокидывая ковшик за ковшиком, он чуть не плавал в пару и под настроение припомнил хоббитскую банную песенку, которую выучил у Хлодвига:

Эй, пой! Окатись Горячей Водой! Пот и заботы походные смой! Только грязнуля да квёлый злодей Не возносят хвалу Горячей Воде!*

      — Ты научишь меня южным песням? — донёсся снаружи любопытный голосок Лемпи.       Ранион притих. У него на миг вылетело их головы, что он не совсем в уединении. Хотя шкуры, отделяющие его от девицы, были толстыми и прочными, как-то неловко мыться прямо рядом с нею.       Вылив остатки воды на себя, следопыт быстро вытерся, оделся, замотал распаренное лицо шарфом и вылез на улицу. Небо уже наливалось вечерней синевою, с востока медленно плыли рваные облака.       — Пойдём, пока не замёрз, — сказала Лемпи.       Доведя Раниона до дома вождя, девица куда-то ускакала.       От нечего делать следопыт подобрал со шкур свой меч и протирал его тряпицей. Ножны так и потерялись в лагере Арво, а захваченные Лемпи мешки оказались пусты, не считая чудом завалившихся на дне трубок Раниона — старой и подаренной Бандобрасом — да кисета «Южной звезды», щедро отсыпанной когда-то Хлодвигом. Захотелось покурить, но зелья осталось лишь на одну набивку, и следопыт решил поберечь его.       «У Курундила в мешке вроде были мятые чертежи того костюма. Даже если он помнит их наизусть, всё равно, наверно, злится, что пропали», — подумал Ранион и с некоторым стыдом признался себе, что хмурый нолдо изрядно ему надоел. За недели пути бок о бок следопыт притерпелся к мрачному присутствию эльфа, теперь же, в его отсутствие, с плеч словно свалилась тяжесть.       Явился лоссот-лекарь, наново перевязал ногу Раниона и ушёл.       Вскоре вернулась Лемпи. Она принесла обед: исходящий паром кусок варёного мяса и крынку тёплого молока.       Засветив фитильки в лампах-жирниках, южанин и северянка уселись на полу друг напротив друга и приступили к трапезе: отрезали ломтики оленины костяным ножом да по очереди отхлёбывали из крынки.       — Молоко тоже оленье? — спросил Ранион.       — Ага, правда, я разбавила его водой, иначе оно очень густое и жирное.       — Цвет забавный. Как будто чуть розоватое.       — Как здорово южане видят в темноте! — восхитилась Лемпи. — Я добавила в него оленьей крови — она даёт силы.       От неожиданного откровения следопыт поперхнулся и, чтобы Лемпи не успела счесть, что он брезгует угощением, отвлёк её беседой:       — Дунэдайн с детства тренируются смотреть сквозь мрак, а всё же у Курундила зрение лучше. Он ведь эльф.       — Так это называется эльфом? — переспросила Лемпи. — За последние два дня я поняла, чем он от тебя отличается: на лицо молодой, а присмотришься — дряхлый старик.       Ранион ни одного бессмертного не назвал бы дряхлым, но суть Лемпи, в общем-то, ухватила.       — Ну, вот, я тебе за сегодня столько всего рассказала и показала: и про Самну, и как париться, и как собак запрягать — и как править ими рассказала бы, да ты не захотел, — теперь твоя очередь, — выпалила Лемпи, похоже, целый день дожидавшаяся этого часа. — Я помню, как ты в плену рассказывал про колёса и лошадей. А скажи вот, откуда взялись дунаданцы, если не из моря, как мы?       — Да и мы в некотором смысле тоже из моря, — протянул Ранион, желая окончательно избавиться от образа чужака. — Однако не всякий южанин — дунадан. Хоть мы и обитаем к югу от вас, дунадан означает «человек с запада». Был некогда прекрасный большой остров Нуменор, и жили на нём высокие люди, могучие и искусные…       Лемпи слушала, затаив дыхание. В её немигающем глазу плясали блики лампадки, рот был приоткрыт. По мере рассказа лицо её становилось всё печальнее.       — Совсем, как у нас сейчас, — потупилась она. — Как нуменорцы, так и мы разделились на злых чародейских прихвостней и тех, кто верен добрым старым обычаям. Думаешь, верные северяне спасутся, как и твои предки? И что же, наши родные берега затонут, как Нуменор?       Сила, отвага и умелость Лемпи подчас заставляли Раниона забыть, как она ещё юна и впечатлительна.       — Ну, что ты, — сказал он. — Может, наши судьбы чем-то и схожи, но на свете нет даже двух одинаковых листочков… или снежинок. Вы победите лихо и вновь мирно заживёте в своей земле.       — Пожалуйста, говори это почаще. Когда ты это говоришь, я верю, что так и случится, — тихонько попросила Лемпи и, как ни в чём не бывало, вновь вскинула на следопыта жадный до знаний взгляд: — Что же дунэдайн делали дальше? Почему ты не носишь сияющей кольчуги и крылатого шлема, как в Нуменоре? У белого древа листья тоже белые? Что такое?..       Тут в дом вернулся вождь Вейкко, а с ним — Илмари, Тойво и Курундил. Начался совет.       Первым делом порешили, что надо устроить вылазку к развалинам лагеря Арво. Проверить, не восстановили ли его уцелевшие супостаты, не ожидают ли подкрепления с севера, чтобы напасть на владения Вейкко. А коли неприятели отступили — обыскать развалины и забрать с трупов оружие и доспехи.       — Если они бежали, то павших, скорее всего, бросили, чтобы не отягощать себя в пути, — проговорил Вейкко, раздумчиво крутя ус, — но железо с них, наверно, всё-таки сняли: и чтобы нам не досталось, и самим пригодится. Впрочем, разведать стоит.       — Нельзя, чтобы мои чертежи попали на север, — хмурился Курундил. — Слуги Врага могут сообразить, для чего они, построить костюм и добыть сильмарил раньше меня…       Затем вождь обрисовал южанам бóльшую картину. За исключением небольшой области на юго-востоке, все Форохельские земли нынче принадлежали Лоухи. Тут и там высились ледяные крепости, из которых лоссоты-отступники набегали на верных северян, осмелившихся податься на север или запад со стадом оленей или для охоты.       После прорыва Ахти положение несколько изменилось. До того, как обратиться в бегство перед мощью Туурнгаит, воины павшего вождя изрядно потрепали рати Лоухи, и Вейкко надеялся, что ведьма не рискнёт нападать, а предпочтёт укрепиться на севере и брать врагов измором. В пользу этого предположения говорила и попытка принудить Вейкко к миру, угрожая ему мучениями сестры.       — Голод не за горами, — сказал Вейкко. — Мне претит вновь отправлять людей навстречу ледяному лиху… и, признаюсь, боязно вести их, как велит мой нынешний долг вождя… Однако выбор невелик. Либо попытаем счастья в бою, пока у нас ещё есть еда и силы, либо Лоухи дождётся, когда наши припасы и решимость истощатся, и раздавит нас.       — Давайте немного повременим, — предложил Ранион. — Утром… то есть, днём я говорил Лемпи, что могу обучить твоих воинов южным боевым приёмам. Здешний лютый холод несомненно порождён колдовством древнего Врага, но нельзя не признать, что до сих пор суровая природа сплачивала северян, и они не бились друг с другом так, как народы из тёплых краёв. У нас с Курундилом больше опыта, мы поделимся им с твоими подданными, и ваши противники… удивятся.       Нолдо согласно покивал, поддерживая следопыта, и попросил его переводить:       — Пока мы с Ранионом тренируем бойцов, я хочу заняться ещё кое-чем. Верно ли я приметил, что вы топите углём?       — Да, тут залежи, — подтвердил Вейкко.       Курундил ухмыльнулся как-то недобро и в то же время озорно, подался вперёд и спросил:       — А сера есть?       Ни вождь, ни Лемпи, ни Илмари с Тойво не поняли, что это такое. Объяснения про «жёлтый камень» обернулись скверно: лоссоты знали, что южане строят из камня дома, но сами-то строили изо льда и снега, и Вейкко недоумённо вылупился:       — Ты хочешь жить в доме из жёлтого снега? Зачем?       Курундил раздражённо отмахнулся.       — А что вообще ты замыслил? — спросил Ранион.       — Хлодвиг… — через силу выдавил Курундил, будто именование «предателя» причиняло ему боль, — как-то обмолвился о шутихах Митрандира. Думаю, я разгадал, что волшебник в них сыплет. Странствуя на востоке, я видел взрывчатый чёрный порошок… Ладно, неважно. Не говори пока лоссотам: не хочу обещать им оружие, которое, возможно, не сумею создать. Но я попробую.       За всё совещание Лемпи ни разу не высказалась, а лишь переводила речи брата и южан для Илмари с Тойво. «Нужно слушаться старших родичей», — решила она в плену и, видимо, собиралась неукоснительно следовать своему решению. Несмотря на сноровку, которую она проявила в бою с воинами Арво, Ранион надеялся, что на предстоящую битву она не отправится: уезжая, вождь, конечно, оставит её за главную, и на сей раз она исполнит волю старших.       После совета Ранион проводил Курундила до городских ворот. Эльф уселся в выделенные ему сани, запряжённые светло-бурым оленем. Из чувства долга следопыт предложил:       — Поехать с тобой?       — Не нужно, — сказал нолдо. — Я знаю, со мной тяжко, так что отдохни от меня, пока есть возможность… Но не забывай, кому ты принёс клятву верности. Как бы тебя ни очаровало гостеприимство лоссотов, если они встанут между мной и сильмарилом, ты не предашь меня.       Курундил тронул нарты и направился в свой новый дом. Там его ждали две оставшиеся от ожерелья Арво колдовские косточки, которые он намеревался тщательно изучить.       Проводив его взглядом, Ранион ещё немного постоял у ледяной стены. Переминался с ноги на ногу да слушал, как поскрипывает под ступнями вытоптанный снег. Облака закрыли месяц и звёзды, сугробы представлялись горками серого пепла. Вдаль протянулись чёрные следы полозьев.       Когда Ранион вернулся в дом вождя, внутри сидел один Вейкко. Скрестив ноги, он сгорбился у плошки-жирника и стругал обломок бивня.       — А где Лемпи? — вырвалось у следопыта. Насколько он уразумел, девица жила с братом. Куда делась, на ночь глядя?       — Ушла ночевать к Илмари и Тойво, — ответил вождь. — Сказала, ты поведал много интересного о южанах, и ей не терпится поделиться с друзьями. Я бы тоже послушал, но не хочу утомлять тебя. Отдыхай, пусть твоя рана скоро исцелится, ибо сон — лучшее лекарство.       Ранион покорно забрался под шкуры, подложил под голову свёрнутый плащ и зажмурился. В кои-то веки день следопыта не полнился дорожными тяготами, да и был очень краток, учитывая, как поздно начался, поэтому сон не шёл.       Думалось о Лемпи. Она не скупилась на похвалу для окружающих, но и сама не чуралась хвастовства — не чванливого, а дивно искреннего и умилительного. Обожала узнавать новое, но любила и делиться своими знаниями.       Долго ворочаясь, Ранион поймал себя на том, что его одолевает приступ какой-то нелепой жадности. Хотя он не делал тайны из истории дунэдайн, почему-то было досадно, что Лемпи сейчас передаёт его слова ещё кому-то. Он ведь ей всё это рассказывал, а не другим… Ей, луноликой, волоокой…       «Что за блажь? — одёрнул себя Ранион. — Я просто жалею её, как того облезлого пса, которого пнул Курундил — будто бы уже так давно, — и умиляюсь ей, как здешним пушистым собачкам… Да и как бы мне самому не оказаться наивным псом, уверенным, что ласка случайного прохожего продлится вечно. Скоро «дунаданец» перестанет быть для неё любопытной диковиной, я ей наскучу. В конце концов, я чужак, а у неё тут своя жизнь, свои товарищи… Эх ты, следопыт. Нашёл время влюбляться».