Половина пустоты

      Каждый рассвет Ранион встречался с Курундилом у городских ворот. Нолдо являл чудеса покладистости, всякий раз позволяя стражам-лоссотам тщательно обыскать себя и убедиться, что он не принёс в селение остатки чародейского амулета.       До обеда следопыт и эльф тренировали северян вместе: показывали стойки и выпады, способы блокирования и парирования вражеских ударов, учили держать строй.       Разведчики, отправленные к лагерю Арво, нашли лишь ледяные руины. Как и предполагал Вейкко, выжившие противники отступили на север, бросив трупы, с которых предварительно сняли всё железо.       Раниону и Курундилу сделали новые ножны из тюленьей кожи, и дунадан носил в них свой верный меч. Кинжалы Курундила, отобранные Арво, так и не вернулись к хозяину, зато в ночь бегства он успел прихватить длинный клинок из матово-серой ангмарской стали.       — Да не зачарован он, — ворчал нолдо, когда следопыт неодобрительно цокал языком. — Вот, смотри: никаких колдовских рун, никаких знаков Ока. Просто плоская металлическая палка.       Меч действительно был невзрачен, как и прежние кинжалы Курундила, и словно бы подходил ему. Нолдо питал отвращение к красивому оружию: дескать, неправильно делать орудие убийства радующим глаз.       После краткого отдыха Ранион возобновлял муштру лоссотов. Разбившись на пары, они отрабатывали разученные приёмы. Дунадан надзирал, а постоянно сопровождавшие его Вейкко и Лемпи переводили сородичам его наставления. Вождь с сестрою тоже усердно упражнялись. Вейкко брал прилежанием, Лемпи — яростным напором. Если обычно она напоминала Раниону милого щекастого хомячка, пухлого, но проворного, то в бою превращалась в дикую росомаху. Следопыт всерьёз побаивался, как бы, войдя в раж, она кого-нибудь не покалечила, и призывал её умерить пыл:       — Ты ведь всё равно не отправишься с нами на сечу. Вождь вверил тебе попечение о тех, кто останется в тылу.       — Вот именно! — восклицала Лемпи. — А вдруг Лоухи разобьёт вас? Я должна стараться, чтобы научиться защищать детей и немощных!       Ранион вздыхал.       Особых же успехов достигал Тойво. Юноша схватывал на лету: единожды увидев приём, мог безупречно его повторить. В учебных поединках он легко повергал противников и начал требовать, чтобы с ним всегда сходился только Ранион. «Сражаясь с теми, кто слабее тебя, силы не обретёшь, — с жаром говорил он, а Лемпи толмачила. — Бейся со мной, дунадан! Только так я стану лучше».       Глядя на рвение Тойво и усердие его сородичей, Ранион уверялся, что такие доблестные бойцы обязательно одолеют Лоухи. Однако на сердце было муторно: хотя усобицу в Форохеле устроил не следопыт, он и никто иной сейчас превращал мирное некогда племя в смертоносных воинов. Но что ещё поделать? Даже Имладрис, самое доброе и прекрасное из мест, в которых бывал Ранион, охраняли отнюдь не эльфийские песни и не лютни менестрелей.       Пока дунадан готовил людей к битве, Курундил занимался чем-то непонятным. Он излазил гору от подножия до вершины, все ущелья и впадины. Пытался что-то копать в капище Самны, но лоссоты его выгнали и запретили тревожить священное место. При входе в расселину даже поставили стражу, чтобы не пускать настырного эльфа.       Однако в том, что не касалось их суеверий, северяне слушались Курундила беспрекословно. Он распорядился вырыть поодаль от посёлка несколько ям и сбрасывать в них все отходы жизнедеятельности: и от людей, и от собак и оленей. Туда же притащили большущий каменный котёл. Курундил смешивал в нём нечистоты с водой, подолгу кипятил, и по округе распространялся ужасный смрад.       — Что за причуда? — морщила носик Лемпи.       — Курундил просил никому не говорить, чтобы не обнадёживать напрасно, — отвечал Ранион.       — Я умею хранить тайны! Скажи, ну, пожалуйста! Лучше уж напрасно надеяться, чем напрасно нюхать испражнения.       — Он готовит какое-то небывалое оружие, — в конце концов сдался Ранион.       — Точно! Как я сама не додумалась? — воскликнула Лемпи и хихикнула: — Только, по-моему, оружие уже готово. Илмари помогает Курундилу, так он говорит, что возле котла вовсе нельзя находиться — глаза выедает. Неужто вы повезёте эту вонищу с собой, чтобы враги разбегались от неё?       Похоже, оружие было и впрямь готово, потому что вскоре Курундил прекратил кипятить навоз, и воздух очистился. Впрочем, на расспросы следопыта он отвечал, что ничего ещё толком не сделал.       Вечерами нолдо возвращался в свой дом, построенный наособицу. Иной раз Ранион ездил с ним, чтобы проверить, как он изучает вражий амулет. «Изучение» сводилось к тому, что Курундил садился на пол, скрестив ноги, клал перед собой две косточки-позвонка и неотрывно смотрел на них. На вопросы Раниона, что он делает, и спит ли он вообще, Курундил отвечал:       — Я пытаюсь понять, можно ли натравить северных духов друг на друга так же, как Враг стравил лоссотов. Не отвлекай.       Однажды, сидя у Курундила, следопыт заметил:       — Лемпи сказала, что Илмари теперь вроде твоего подмастерья. Как вы с ним общаетесь без посредничества Лемпи и Вейкко?       Курундил оторвал взгляд от костей и уставился на товарища с хмурым непониманием.       — Он ведь не знает всеобщего, — пояснил Ранион. — А квенья и подавно.       — Кто? — рассеянно отозвался нолдо, слишком сосредоточенный на амулете, чтобы вникать в разговор.       — Илмари.       — Почему? — тупо переспросил Курундил.       — Ну, он же лоссот.       — Кто лоссот?       — Я! — принуждённо хохотнул Ранион, волнуясь: «Что творится в голове у Курундила? Куда уносит его разум, обращённый к Туурнгаит?»       — Дурацкие шутки, — пробубнил нолдо и вернулся к созерцанию костяных бусин.       «Я лоссот, я лоссот…» — гуляло в голове Раниона навязчивое эхо. В последние дни он часто представлял себе мирную жизнь на севере вместе с Лемпи. Подумать только! Ещё недавно он сокрушался, как бы из-за данной Курундилу клятвы ему не пришлось прозябать в Форохеле многие годы и никогда вновь не увидеть братьев-дунэдайн. Нынче же Ранион рассуждал: «Форохель тоже часть северо-запада, значит, и здесь должны быть следопыты. Если всё сложится благополучно, почему бы мне не остаться?» Вдругорядь Раниону воображалось, что вождь отпустит сестру с ним на юг, и Лемпи воочию увидит тёплые края, истории о которых так любила. Представляя её восторг, дунадан расплывался в улыбке, а в груди у него щемило.       Впрочем, то были пустые мечты. Ранион не хотел давать волю чувствам, пока не владел своей судьбою: кто знает, чем обернётся сражение с Лоухи, и куда заведут Курундила его искания? Не говоря уж о том, что следопыт не мог предугадать, как Лемпи ответит на его признание. Если любовь окажется взаимной, вдруг страх потерять будущее с Лемпи помешает дунадану исполнить долг в грядущей битве? Он начнёт думать не о том, как победить врага и защитить соратников, а о том, как выжить самому и вернуться к возлюбленной. Если же Лемпи его отвергнет… что ж, отправляться на войну с тяжёлым сердцем — тоже не дело. «Посмотрим, — твердил себе Ранион, — подождём. После столкновения с Лоухи всё прояснится, и уж тогда…»       — Я внимательно слушал и запоминал речи лоссотов и переводы Вейкко и Лемпи, — вдруг сказал Курундил. — На их основе выучиваю здешний язык и уже частично его понимаю. К тому же, обет говорить только на квенья не значит, что мне нельзя вкраплять в речь моих предков отдельные чужие слова. Ещё жесты… Да и Илмари недурной ремесленник: один мастер всегда поймёт другого.       Теперь вырванному из раздумий следопыту пришёл черёд недоумённо пялиться на друга. Через несколько мгновений он сообразил, что Курундил отвечает на вопрос, как ему удаётся объясняться с северянами самостоятельно.       — А, конечно! — усмехнулся Ранион. — Всё дело во врождённом языковом чутье эльфов. И спрашивать не стоило.       — Желаешь знать, что у неё на уме? — прищурился Курундил.       — У кого? — насторожился Ранион.       — Не притворяйся. У тебя давно уже что ни слово, то она: Лемпи то, Лемпи сё. А ведь она…       — Нет, молчи! — воскликнул следопыт. — Прошу, не лезь…       Ему стало неловко, что Курундилу заметно его томление. Вдобавок казалось подлым обсуждать девицу за её спиной, а особенно — получать из третьих уст ответ на вопрос, который надлежало задать ей. Смелость нужна не только в бою, но и в любви: когда настанет время, Ранион сам поговорит с Лемпи и примет любое её решение.       — Дело твоё, — пожал плечами нолдо. Он взял со шкуры заколдованные кости и некоторое время перебирал их пальцами. Потом, не глядя на собеседника, проговорил: — Я ничего не скажу о Лемпи, если ты не хочешь. Но, Ранион… ты мой самый верный друг… мой единственный друг. Я желаю тебе счастья, поэтому послушай. Мне очень повезло, что Кирсиэль влюбилась в меня прежде, чем увидела моё истинное лицо: с тех пор, как бы я себя ни вёл, как бы надолго ни бросал её, какие бы условия ни ставил, она уже не могла избавиться от своей любви. Однако люди — не эльфы: ваши привязанности мимолётны, пристрастия переменчивы…       Раниона так тронула забота Курундила и его редкая откровенность, что он развесил уши и услышал больше, чем хотел. Спохватившись, он перебил:       — Ну, я же просил! А ты, считай, напрямую объявляешь, что Лемпи ко мне неравнодушна, и я должен ковать железо, пока горячо, а не то её любовь угаснет.       — Ты сказал, — буркнул Курундил, мигом вновь набычившись. — Не я. Я о ней и словом не обмолвился.       — Ладно, спасибо за поддержку, — потупился Ранион. — Ну, я и дурак, правда? Когда Хлодвиг присоединился к нашему приключению, чтобы произвести впечатление на Эмеральду, я дивился: «Зачем такие сложности? Она ведь как есть его любит: бери да женись». А когда дело дошло до меня, я точно так же… словно заблудился в чистом поле. Да уж, чужую-то беду руками разведу, а своей помочь толку не хватет.       — Самоуважения тебе не хватает. Неблагодарный недомерок вытер о нас ноги, а ты всё вспоминаешь его и вспоминаешь. Надеюсь, ему икается. Чтоб он пятки свои волосатые отморозил, — проворчал Курундил.       — Постоянно лелеять обиды тоже не слишком-то смахивает на самоуважение, — возразил Ранион. — Если честно, это жалко.       — А по-моему, жалок ты, — прошипел нолдо. — Полагаешь себя благородным и самоотверженным, а все вокруг видят в тебе ничтожного глупца, чьей добротой можно пользоваться и ничего не давать взамен. Они мол тебе ничем не обязаны — ты сам решил их облагодетельствовать, потому что ты такой добрый. А если вдруг заартачишься, вспомнишь, что и тебе может быть что-то нужно, посмеешь рассчитывать на ответную доброту, отзывчивость и верность, ты же ещё и окажешься виноват: «Ах, какое разочарование! Ты вовсе не такой, каким казался!» Меня тошнит от этого лицемерия и я не намерен его прощать. Если прощать подлецов, они лишь упрочатся в собственной самоправедности.       — Хлодвиг далёк от этого, — вступился за полурослика Ранион. — Ему было очень стыдно уходить от нас.       — Пусть и впредь будет, — отрезал Курундил.       Сунув кости в глубокий карман камзола, он как сидел, так и опрокинулся на бок, укрылся шкурой и смежил веки.       А Ранион ещё долго глядел на дрожащий в темноте фитилёк жирового светильника и гонял по двадцатому кругу одни и те же мысли о Лемпи: взвешивал за и против, представлял вероятные исходы и гадал, стоит ли признаваться девице в своих чувствах, или это пустяк, не заслуживающий внимания. «Возможно, Курундил говорил не о Лемпи, а обо мне, — задумался Ранион. — Возможно, он намекал, что моя влюблённость минует столь же быстро, как и возникла. Тогда не след мне тревожить девицу. Сейчас у неё и без моих поползновений забот полон рот… Да и у всех нас. Сперва сразимся с Лоухи, а там видно будет».       Курундил вздрогнул под шкурой, точно пробудился от кошмара. Позвал приглушённо и испуганно:       — Ранион! Ранион, ты не ушёл?       — Я здесь, — откликнулся следопыт.       — Хорошо, — прошептал нолдо и заговорил спокойнее: — Дело уже в не моём упрямстве. Сейчас мне нельзя прощать полурослика. Ледяная ярость здешних духов не покорится добродушному тюфяку, безропотно сносящему все обиды. Чтобы отнять у Лоухи власть над Туурнгаит, моя злоба должна превышать её алчность. Я должен пестовать в себе ненависть. Только так давно лишённые истинного Властелина духи признают во мне подобие хозяина.       — Лучше бы их не подчинять, а изгнать, — сказал Ранион.       — Увы, для этого мне недостаёт могущества. Пожалуй, объединив усилия, избавить север от остатков Морготова лиха могли бы Галадриэль с Келеборном, Элронд, Глорфиндел и Митрандир… возможно, Кирдан. Дорóгой из Гондора я обсуждал это с магом, но он заявил, что его задача в Средиземье иная. Что до эльфийских владык, они заперлись в своих вотчинах, ослеплённые собственным благолепием, оглушённые слащавыми песнопениями. Они воротят нос от чужих страданий.       — Мне есть, что возразить, — сказал Ранион, — но я не стану мешать тебе себя накручивать, раз другого способа нет. Только прошу: не заиграйся.       — Будь рядом и проследи за этим, — ответил Курундил и замолк.

***

      В начале июля дальнейшее промедление сделалось бессмысленным, а то и опасным. Хотя разведчики докладывали, что вокруг всё спокойно, и набегов с севера не случалось, Лоухи тоже наверняка не сидела сложа руки — готовила оборону или наступление. Если же людям Вейкко улыбнётся удача, и они одолеют ведьму, им придётся спешно добывать на зиму мясо и жир морских животных, пока залив не сковал лёд.       Вождь назначил поход на завтрашнее утро. Вечером он ушёл в капище, чтобы помолиться Самне в уединении.       Оставшись дома один, Ранион рассудил, что гибель в предстоящем бою будет вдвойне досадной, если он не успеет покурить напоследок. Набив трубочку остатками зелья, следопыт наслаждался душистой «Южной звездой» да пускал под округлый потолок дымные колечки.       Вдруг раздался звонкий возглас:       — Бу!       Ранион вздрогнул. Из короткого туннеля, служившего входом в дом, вынырнула злорадно хихикающая Лемпи:       — Ага, попался!       За дни, проведённые среди лоссотов, следопыт несколько раз случайно возникал у девицы с незрячей стороны и пугал её. Лемпи быстро превратила это в игру: держала ушки на макушке, чтобы появление дунадана не застало её врасплох, и сама пыталась подкрасться к нему незамеченной.       При виде трубки её глаз заблестел любопытством:       — Что ты делаешь?       Ранион объяснил. Девица тут же уселась напротив и потребовала:       — Дай мне.       Держа чашу в кулаке, следопыт протянул ей трубочку, и она жадно присосалась к мундштуку. Лицо Лемпи покраснело, потом позеленело. Она выпустила из ноздрей струйки дыма, выплюнула трубку, закашлялась и чихнула.       — Это… фырк… отрава! За… чхим ты ей дышишь?       — Прости, забыл, что вы непривычны, — повинился Ранион, изо всех сил стараясь не рассмеяться: Лемпи выглядела невыносимо потешно. — Она вкусная, когда распробуешь.       Девица страдальчески загудела, на коленях подползла к Раниону и привалилась к его плечу — левому, чтобы видеть его правым глазом.       — Голова кружится.       — Сейчас пройдёт, — пообещал следопыт. Он так и сжимал трубку в руке: и вытряхнуть жалко, и дымить дальше совестно, ведь Лемпи от этого поплохело.       — Дай ещё, — попросила она, отдышавшись.       — Тебе же худо.       — Зато интересно. Я первая курящая северянка — здорово!       — А я думал, ты сегодня ночуешь у Илмари, — сменил тему Ранион.       Лемпи взяла обыкновение раз в три-четыре дня уходить на ночь к друзьям и пересказывать им истории дунадана, которые слушала вечерами вместе с братом.       — Илмари меня выдворил, — пожаловалась Лемпи. — А Тойво он заставил улечься спать пораньше, чтобы набрался сил перед походом. Я понимаю, он волнуется за сына и старается позаботиться о нём, пока может. Сам-то он остаётся здесь мне в помощники.       — Хорошо. Илмари надёжный человек. А Тойво крепкий и ловкий, он не пропадёт…       — Останься и ты, — предложила девица. — Неужто Курундил без тебя не справится?       — Я нужен ему, — ответил следопыт.       Лемпи уткнулась лбом в плечо Раниона.       — Мне ты тоже нужен. Ты приглянулся мне. Я спрашивала брата, можно ли пойти замуж за чужеземца, и он ответил, что если речь о тебе, то он не возражает.       «Ох. Началось. Уж застала врасплох, так застала», — тяжко вздохнул Ранион и затянулся сладковатым дымом. Отрадно, что его чувства взаимны, но немного стыдно, что столь юная девушка оказалась решительней бывалого следопыта. Пожалуй, в юности-то и причина: девица не умеет думать наперёд, не владеет собой, поддаётся настроениям…       Лемпи резко отстранилась:       — У тебя же нет жены?       Ранион покачал головой.       — Тогда за чем дело стало? Или я тебя не нравлюсь?       — Ты полюбилась мне, — ответил следопыт, взглянув ей в лицо. — Но даже если мы победим Лоухи и Туурнгаит, я не знаю, как нам жить дальше. Залив велик, и Курундилу могут потребоваться годы, чтобы его обследовать. А может, не найдя камня после первых попыток, он разочаруется и вернётся на юг. Я связан обетом верности ему, поэтому последую за ним, если только он не освободит меня от клятвы. Вейкко отпустит тебя со мной в края, где, по его мнению, живут люди без души? А ты захочешь покинуть берега Самны ради меня?       — Давай надеяться на лучшее, — сказала Лемпи. — Пусть Курундил ищет камень много-много лет, а мы станем семьёй. А если всё-таки возникнут разногласия, тогда и подумаем, как их преодолеть. Как ты вообще живёшь, постоянно помышляя о том, чего ещё не случилось? Я, вообще-то, тоже боюсь будущего. Боюсь, что Лоухи погубит тебя. Если уж ты должен идти на битву, оставь мне частицу себя. Не уходи на смерть, не продолжив род…       Говоря, Лемпи схватила Раниона под руку и прижималась всё плотнее, клонилась к нему, пока не коснулась щеки кончиком носа. Следопыт вежливо оттолкнул её, и она обиженно спросила:       — Тебе милее худосочные южанки? Да они все ледащие, кожа да кости, а я здоровая и молодая. У меня широкие чресла, я рожу тебе сильного наследника и вскормлю его — груди-то у меня, как у Самны. Он вырастет могучим…       Залившись краской, Ранион грыз трубку. Представления лоссотов о пристойности оказались гораздо проще, чем у дунэдайн. Однако речи Лемпи, в других устах прозвучавшие бы срамно, чудились следопыту полной противоположностью распутства. От её жаркого дыхания веяло некоей первобытной невинностью, словно из тех далёких времён, когда люди едва пробудились в этом мире и ещё не знали, что есть зло.       Дунэдайн много поколений подражали эльфам, чьи хроар подчинялись душам в куда большей мере, чем тела смертных. Почитая эльфов образцом благочестия, эдайн не сознавали, что сама сущность элдар бережёт их от плотских искушений, и, слепо повторяя эльфийские традиции, шли против собственной природы. Интересно, сколько зла проистекло из того, то люди считали естественные проявления любви чем-то низменным и недостойным?       Такие мысли роились в голове Раниона, пока Лемпи льнула к нему. Совладав с собой, дунадан погладил её макушку и сказал:       — Я люблю тебя, милая Лемпи. Я жду не дождусь будущего, в котором ты носишь моих детей, а затем мы вместе их растим. Но я не хочу обременять тебя этой ношей перед лицом войны и голода. Обезопасим север от ведьмовства и тогда уж подумаем о женитьбе.       Лемпи покорно вздохнула. Отлепилась от Раниона и сжала его мозолистую ладонь горячими мягкими пальчиками.       — Жаль, что мы открылись друг другу так поздно, — сказала она. — У нас было бы больше времени.       — Каждый день, проведённый с тобой, и так был счастьем. Радость, которую я испытывал, смотря на тебя, слишком велика, чтобы её могли целиком затмить сомнения и тревоги.       Ранион и Лемпи в молчании докурили трубку, затягиваясь по очереди. Потом девица уснула на плече у следопыта.       Наутро лоссоты собрались у городской стены и выстроились, как учил их Ранион. И без того невеликое население севера сильно уменьшилось с начала усобицы — их было всего восемьсот одиннадцать, да ещё полторы сотни, не считая стариков и детей, оставалось в посёлке.       Воины носили копья и ножи из костей и бивней, щиты из плотных шкур, пращи и охотничьи боласы — связанные ремнями камни: метко брошенный, такой снаряд мог пробить зверю голову или обездвижить его, опутав; против людей, как выяснилось, тоже годился.       Вейкко, Лемпи и Ранион встали перед бойцами. Вождь произносил воодушевляющую речь, Лемпи тихонько переводила: суть сводилась к тому, что южане не только научили северян сражаться, но и придумали, как обуздать Туурнгаит…       Ветер донёс с запада грохот, голубое небо вдалеке рассекло тонким чёрным столпом. Лоссоты развернулись к нему, сомкнув щиты и ощетинившись копьями.       — Это не может быть Лоухи! — воскликнул Вейкко. — Как она сумела подобраться к нам так близко?       — Похоже, Курундил, испытал своё оружие, — пробормотал Ранион.       — Он выпустил Туурнгаит из костей? — нахмурилась Лемпи. — Когда мы бежали от Арво, всё так же гремело, только дыма не было.       — Это не магия. Насколько я понял, он смешал уголь, серу и ту дрянь, которую выпаривал из нечистот.       Вейкко принялся разъяснять подданным, что страшиться нечего. Лемпи приставным шагом подступила вплотную к Раниону и взяла его за руку. Следопыт повернулся к девице: коли уж брат-вождь одобрил её брак с чужаком, таиться не имело смысла. При условии победы над Лоухи свадьба была делом решённым… Если же лоссотам суждено потерпеть поражение, а Раниону — погибнуть, то какая уже разница, кто что подумает?       Встав на цыпочки, Лемпи потянулась к дунадану. Он нагнулся к ней, но вместо ожидаемого поцелуя девица потёрлась кончиком носа о его нос. Опустившись на пятки, она довольно хихикнула. По её зардевшимся щекам Ранион понял, что это и был поцелуй — на северный манер.       Через полчаса в запряжённых оленем санях подъехал Курундил. Он показал Вейкко большой мешок, вытащил мешочек поменьше, из которого торчал короткий фитиль, вручил его вождю и начал резко растопыривать пальцы, приговаривая:       — Бум.       — Так что это? — полюбопытствовал Ранион, приблизившись к вождю и нолдо под руку с Лемпи.       Эльф закатил глаза и со стыдливой обречённостью выдохнул:       — Бумба.       — Чего?       — Потому что оно делает «бум», — раздражённо выпалил Курундил и прежде чем следопыт успел что-то сказать, огрызнулся: — Не придирайся. Я только что придумал. Раз уж тебе приспичило как-то это называть.       Даже на слух следопыта слово звучало не ахти, а для утончённого эльфа, поди, и вовсе было отвратительным.       — В пути будет время подыскать другое название, — утешил Ранион. — Зато работает.       — Не уверен, — поджал губы Курундил. — Материалов мало, я уже жалею, что потратил один снаряд на испытание. Может, он оказался единственным удачным.       Тут Раниона осенило:       — Ты что, взорвал свой дом?       — Мне он больше не нужен. Живой или мёртвый, я теперь останусь на морском берегу.       Ранион посмотрел на Лемпи — та тянула к брату загребущие ручонки, чтобы потрогать «бумбу», а он отпихивал её ногой. «Хорошо, что она не знает квенья, — подумал следопыт, — а то умеет Курундил нагнать тоски».       Впрочем, девица и сама посерьёзнела. Больше ждать было нечего, пришла пора прощаться.       Тронулись передовые отряды на собачьих нартах. Вернув снаряд Курундилу, Вейкко обнялся с сестрой и вскочил в сани к нолдо.       Лемпи прижалась к Раниону и задрала голову, уперевшись подбородком ему в грудь. В её глазу плескались слёзы.       — Ты совсем не можешь сейчас остаться? — безнадёжно спросила она, будто не могла не спросить. — Пожалуйста, останься.       — Я должен идти, — прохрипел Ранион и натянул улыбку: — Разве муж, который уклоняется от долга, достоин такой славной жены, как ты?       — Когда вы победите, — с нажимом сказала Лемпи, — тотчас же отправьте гонца, и я приеду к тебе. А до тех пор я буду смотреть на север.       Большинство лоссотов двигалось пешком, а особо уставшим позволялось поменяться с сородичами в оленьих упряжках, везущих скудные припасы. Впереди, справа и слева, уводя ездовых псов довольно далеко, кружили стремительные дозорные: завидев противника, они бы предупредили войско, но путь рати Вейкко никто не преграждал.       Ранион, Курундил и Вейкко то ехали в санях, то вели пеший строй. Вождь тихонько беседовал с дунаданом. Он подтвердил, что благословляет его союз с Лемпи, и заметил:       — Ты могучий воин и умеешь управлять людьми получше меня. Хоть ты и не эльф, тебе тоже больше зим, чем выдаёт твоё лицо. Породнившись с нами, ты станешь старшим в моей семье, а у нас так заведено, что правит старший. Я, признаться, никогда не желал такой ответственности, и будь ты северянином, с лёгким сердцем уступил бы власть тебе и Лемпи. Однако ты всё же чужеземец, и вряд ли народ…       — У меня у самого есть вождь, — перебил Ранион. — Арассуил из рода короля Исилдура. Не по чину простому следопыту ни над кем властвовать. Я прикипел к Лемпи вовсе не из-за того, что она сестра правителя… По чести сказать, я даже не знаю, вправе ли на ней жениться. Вечор я предостерёг её, что может так статься, что долг позовёт меня обратно на юг. Ты отпустишь её со мной?       — Нет, негоже нам удаляться от Самны, — помрачнел Вейкко. — Однако не ты ли рассказывал, что следопыты проводят много времени в разлуке с жёнами, скитаясь по вашей стране? Исполняй свой долг, а выдастся свободное время — возвращайся на побывку. Пока наше племя живо, тебя здесь всегда приветят.       — Так вышло, что ныне я связан не только службой дунэдайн, но и личной клятвой Курундилу. При всём желании я могу оказаться неволен вернуться. Мне претит мысль, что я… — Ранион кашлянул, — поженюсь с Лемпи — и поминай, как звали.       Вейкко крепко задумался, пожёвывая ус. Наконец, он сказал:       — Не пойму, что тебя смущает. Ты боишься, что Лемпи будет одиноко? Конечно, она будет скучать по тебе, но когда станет ясно, что ты пропал навсегда, найдёт себе другого мужа. Обычно так делается в случае смерти супруга, но для северянина уйти далеко от Самны — всё равно, что умереть.       Ранион опечалился, в очередной раз увидев, сколь велика разница между лоссотами и дунэдайн. Он так привык к эльфийскому обычаю избирать себе одного спутника на всю жизнь, что даже не подумал об иных возможностях, доступных людям. Действительно: зачем Лемпи томиться в вечной разлуке, когда она ещё так молода, а кругом так много её сородичей? Раниона заранее одолела ревность к «другому мужу», которого ещё и в помине не было… Хоть бы и впрямь застрять в Форохеле на годы!       «Гэндальф говорил, что пребывание Курундила на севере само по себе опасно! — укорил себя следопыт. — Как я смею уповать на то, чтобы нолдо задержался здесь подольше? Я должен тащить его отсюда прочь… С другой стороны, если бы не поход Курундила, лоссоты так и страдали бы под пятой ведьмы. Лемпи терзали бы в плену. Ради сестры мягкосердечный Вейкко, пожалуй, в конце концов, сдался бы, и все северяне стали бы служить Врагу… Быть может, я напрасно жалел о своей клятве: обретя друга, в котором полностью уверен, Курундил наконец-то добреет, а гневливость свою использует лишь как средство победы над супостатом. А то ведь сложновато ему было бескорыстно помогать другим, пока он был убеждён, что ему самому никто никогда не поможет. Но теперь у него есть я… А у меня есть Лемпи. С такими надёжными тылами у нас обязательно всё получится».

***

      На четвёртое утро высланные вперёд разведчики возвестили, что наперерез рати Вейкко движутся люди Лоухи. Не менее тысячи, но посчитать точно не удалось: неприятели их заметили, и им пришлось спешно отступать.       Вскоре на горизонте показалась ширящаяся тёмная полоса. В высокое голубое небо взвились рои стрел. Прикрывшись щитами, лоссоты без приказа рассредоточились попарно: пращникам требовалось пространство, чтобы раскрутить орудие; один товарищ оборонял другого щитом, а тот запускал тяжёлые обтёсанные камни.       Увы, луки были скорострельнее. Пока одна часть врагов продолжала осыпать лоссотов стрелами, другая ринулась в рукопашную. Щиты и кольчуги у них были стальные, в руках — топоры, мечи и молоты-клевцы. Однако учение дунадана пошло впрок, и воины Вейкко отбивались умело; враги даже растерялись от их неожиданной сноровки.       Раниону везло: пока он сражался бок о бок с вождём, ни одни лучник в него не попал. Курундил, казалось, предвидел, куда летят стрелы: следопыт краем глаза замечал, как эльф резко отшагивает в сторону — и стрела вонзается в снег в дюйме от его стопы.       Одновременно биться с наседающими ратниками и прикрываться от обстрела издалека было несподручно.       — Пора проверить бомбы, — сказал Курундил, подскочив в Раниону.       Мельком отметив, что нолдо слегка изменил произношение нового слова, следопыт выслушал его план и хрипло прокричал:       — Сомкнуть строй! Поднять щиты! Отступаем!       Лоссоты подались назад. Сочтя, что противники обратились в бегство, люди Лоухи загикали и бросились следом.       Ранион подозвал к себе Вейкко и Тойво. Переводя слова Курундила, объяснил, что один должен брать бомбы из мешка и метать во врагов, другой — предварительно поджигать фитиль кремнём и кресалом.       — А мы с Курундилом постараемся разобраться с лучниками.       Подвесив к ремням по пятку бомб, они побежали прочь от поля битвы и по большой дуге направились к северо-западному холму, на котором укрепились стрельцы Лоухи. Рана следопыта давно исцелилась, и он не отставал от стремительного эльфа.       — Я раздавлю одну кость, — предложил Курундил. — Пурга нас скроет.       — Не буди лихо, пока спит тихо, — сказал Ранион. — Счастье, что Лоухи сама ещё не пустила в ход Туурнгаит. А мы и так прорвёмся.       Южане теперь носили накидки из светло-серого меха, и впрямь не сразу приметные на снегу. А может, наблюдатели на холме приняли отделившуюся от сечи парочку за драпающих трусов, не стоящих внимания; вот будь отряд больше, они бы насторожились. Так или иначе, Ранион и Курундил быстро и беспрепятственно подбирались к вражеским лучникам.       Тут справа прогремел взрыв. Ранион обернулся: поодаль вздымался чёрный дым, в железном строю неприятелей образовалась брешь.       — Долго, — досадливо шикнул Курундил. — Видно, два-три первых снаряда не сработали. Или Вейкко с Тойво такие глупцы, что только сейчас сообразили, как их поджигать. Ты хорошо им разъяснил?       Отвечать было некогда. Незамеченные, эльф и следопыт залегли у подножия холма. Курундил сорвал с пояса бомбу, Ранион высек искры и запалил фитиль. Нить на глазах укорачивалась, а нолдо медлил, и следопыт забеспокоился, как бы снаряд не взорвался у него в руках. Наконец, Курундил вскочил и зашвынул бомбу на вершину, где стояли лучники.       Чей-то изумлённый возглас заглушило трескучим хлопком и криками боли. С холма пополз снег, несущий тела: один из поражённых был мёртв, другие — кто без руки, кто без ноги, кто с разорванным животом — вопили, рычали и оставляли за собою алые полосы.       — Поджигай все и бросай наземь, — распорядился Курундил.       «Чудовищное изобретение! — ужаснулся Ранион, испоняя приказ. — Ни за что не поверю, что пёстрые шутихи Гэндальфа ему сродни. Оно под стать Врагу, а не силам света».       Сокрушаться о средствах, которыми Курундил вёл лоссотов к победе, было недосуг. Уцелело стрельцов куда больше, чем пострадало, и они обнаружили лазутчиков. Враги устремились вниз на Раниона и Курундила. Но те уже сами бежали прочь, оставив в укрытии зажжённые бомбы. На них-то лучники и нарвались.       У следопыта заложило уши. В страшной звенящей тишине он видел, как сугробы взмывают ввысь. В хлопьях окрашенного кровью и гарью снега парили, словно утратив вес, части тел и искорёженные шлемы.       Внезапно всё рухнуло. За глухим стуком последовали стоны, крики и топот.       Перед глазами мелькнул тусклый клинок Курундила. Затем — лязг. Окончательно придя в себя, Ранион сообразил, что нолдо защитил его от какого-то лоссота и сошёлся с ним в клинче. Справа и слева подбегал кто-то ещё. Следопыт узнал перекошенное яростью лицо Антеро. Похоже, бомбы оглушили севеянина сильнее, чем дунадана: едва схватившись со старым противником, Ранион поверг его. Остальные кинулись наутёк.       С юго-востока донёсся победный клич Вейкко.       Устрашившись невиданного оружия, выжившие слуги Лоухи — их насчитали три сотни — сдались в плен. Вейкко благоразумно не сказал им, что бомб не осталось, если не считать редких не взорвавшихся, валяющихся тут и там среди трупов.       Допросив заблудших сородичей, вождь обратился к южанам:       — Мы столкнулись лишь с толикой сил Лоухи. Поселения её подданных растянулись по всему побережью, и сейчас она стягивает все войска из них на защиту своей башни. Антеро выступил нам навстречу чуть ли не по собственному почину, ибо пылал жаждой мести за смерть своего брата Арво. Некогда их отец был вождём, его слово имеет вес, поэтому Лоухи не рискнула пререкаться с ним, дабы не испытывать верность присягнувших ей кланов накануне битвы. Она мыслила так: если наши силы невелики, Антеро разобьёт нас, вернётся с победой и будет благодарен владычице за то, что позволила ему проявить доблесть и отомстить; если же Антеро падёт, как и случилось, Лоухи с одной стороны покажет себя снисходительной правительницей, что прислушивается к желаниям подданных, с другой — избавится от смутьяна.       — Вот, почему Туурнгаит не было, — вздохнул Ранион. — Главная битва ещё впереди.       — Да, — сказал Вейкко. — Увы, сегодня мы лишились шести десятков бойцов, а ещё тридцать семь тяжело ранены и не смогут продолжить поход. Без бомб нам не сдюжить. Тойво сейчас собирает те, которые не сработали. Ты сможешь их починить, Курундил?       — Посмотрим, — ответил нолдо при посредничестве Раниона. — У меня в запасе есть ещё один приём. Я попытаюсь отнять у Лоухи власть над Туурнгаит.       Вождь неодобрительно нахмурился и раздумчиво проговорил:       — Если измерять всё лишь числами, наше войско не уменьшилось, а даже выросло. Пленники убеждены, что мы освоили «огненную магию», способную одолеть ледяных Туургнаит. Они готовы встать с нами плечом к плечу против Лоухи.       — Казнить их, — отрезал Курундил. — Отступникам нет доверия. Сначала он предали заветы вашей Самны, теперь предали ведьму. Предадут и тебя — дай срок.       — Я не стану этого переводить, — сказал Ранион. — Лоссоты — добрый народ, единый народ, разделённый Вражьим коварством. Если хоть часть их образумилась и отвергла служение ведьмовству, они заслуживают поощрения.       — Ты забываешь, на чём основано их раскаяние. Во-первых, на страхе: как в начале распри они примкнули к Лоухи, решив, что сила на её стороне, так они поступают и сейчас. Такая верность мало стоит. Во-вторых, на лжи: бомб — той мощи, что поразила прихвостней Лоухи — у нас кот наплакал, да и те нерабочие. Это стоит ещё меньше, — проворчал Курундил, но всё-таки признал: — Ладно, Вейкко прав: лишних бойцов не бывает. Только пусть пленники идут впереди, чтобы в решающий миг не внесли сумятицу в наши ряды или не ударили в спину.       Это предложение Ранион довёл до сведения вождя, и тот согласно покивал.       Лоссоты оставались на поле битвы до завтрашнего полудня. Хоронили павших с обеих сторон в общем снежном кургане. Врачевали раненых и прекращали страдания тех, кого было уже невозможно спасти.       Курундил корил себя, что не все бомбы получились, как надо: он смешивал составляющие на глаз, каждый раз по-разному, ибо ему было жалко тратить на вычисление потребного соотношения составляющих с трудом добытые крохи серы и странной соли, выпаренной из нечистот. Однако он помнил, куда и сколько чего насыпал. Теперь, когда испытания прошли в полевых условиях, нолдо распотрошил негодные бомбы и просеивал чёрный порошок из них, пытаясь вновь разделить его на три вещества и смешать их в той соразмерности, которая была во взорвавшихся снарядах. Помимо пороха, он начинил бомбы мелкими заострёнными камешками: при взрыве они разлетались и калечили жертв.       Наверно, это было неправильно и с точки зрения дружбы, и с точки зрения войны, но Ранион не слишком-то желал, чтобы труды Курундила увенчались успехом. Следопыт ничего не мог с собой поделать, вспоминая рокот, разрывающий людей на части, глядя на изувеченные трупы и слыша стоны умирающих с вывернутыми наизнанку животами.       За ночь легко раненные лоссоты оправились. Подкрепившись, облачившись в трофейные шлемы и кольчуги, взяв стальные щиты и клинки, воины Вейкко и примкнувшие к ним бывшие слуги Лоухи возобновили поход. Те, чьи увечья не позволяли им вернуться в строй в скором времени, поехали на юг на оленьих и собачьих упряжках.       В следующие дни войско трижды набредало на ледяные руины: подданные Лоухи покидали крепости, полностью опустошив их и разрушив, чтобы врагу не достались не только припасы и оружие, но даже стены.       А стены бы пригодились. С севера задул мощный стылый ветер, наметающий такие сугробы, что и лоссотские снегоступы мало помогали. Небо заволокли тяжёлые тучи, из которых непрестанно сыпалась жёсткая колкая крупа. Околел один из оленей, тянущих нарты с провизией. Другой сломал ногу, угодив в яму, занесённую рыхлым снегом.       Лоссоты роптали, что Лоухи насылает на них Туурнгаит. Пленники, которых бойцы Вейкко гнали впереди себя, вопрошали, почему «южные чародеи» не прибегнут к «огненной магии», чтобы уберечь людей от злых духов.       Курундил хранил молчание. Эльфийская лёгкость не давала ему утопать в сугробах, но шёл он, зажмурившись: ветер носил льдинки, норовящие выколоть глаза, а надевать лоссотские защитные очки нолдо почему-то не желал.       Когда лютая стужа сгубила первого человека, Ранион спросил вождя:       — Быть может, пора позволить Курундилу использовать ведьмин амулет? Я не вижу другого способа отвадить Туурнгаит.       — Если Лоухи не одолеть ничем, кроме её же собственного колдовства, пусть в бою с ней и колдует, — отвечал Вейкко. — Но покамест обойдёмся без противной Самне ворожбы. Я боюсь, как бы Курундил ненароком не сделал наше положение хуже, чем есть. Продержаться осталось недолго — мы уже в двух сутках от побережья… А там всё кончится так или иначе.       «Мы не сможем сразиться с врагом, если увязнем здесь и замёрзнем насмерть», — подумал Ранион и шепнул Курундилу:       — Мне странно это говорить, но, кажется, тебе пора воззвать к Туурнгаит. Помоги мне убедить вождя…       — Спорить с упёртым дураком — попусту сотрясать воздух, — просипел Курундил сквозь потрескавшиеся губы. — Я пятый день направляю волю на противоборство со встречными духами. Без этой «тёмной магии» мы бы давно промёрзли насквозь.       — Так тебе не нужен амулет? — удивился Ранион.       — Я взял его как образец. Изучил духов, запертых в костях, усвоил, как надлежит с ними обращаться… ну, и обращаюсь теперь с их сородичами, — объяснил нолдо. — Не отвлекай меня больше. И вождю не говори.       Остаток пути Ранион пребывал в смятении. Ему было совестно перед Вейкко за то, что Курундил колдует тайком от него. К тому же, дунадан привык верить, что некоторые вещи настолько злые, что с их помощью нельзя сотворить ничего доброго. А вот поди ж ты: нолдо берёг людей, обращая Вражье чародейство против самого врага. И где вообще видано, чтобы Морготовы духи покорялись эльфам, а не бежали пред ними или разили их? И был ли в прежние эпохи хоть один эльф, который не погнушался искать подход к подобным созданиям?

***

      Наконец, перед бойцами предстала твердыня Лоухи. Обнесённая ледяной стеной, она стояла на берегу залива, а с запада в неё врезался длинный отрог северной оконечности Синих Гор. Над городом нависала высящаяся на краю гряды древняя гномья башня, казалось, не выстроенная, а пробившая скалы изнутри и устремившаяся к ночному небу.       Со стен полетели стрелы. Воины Вейкко ответили тем же, благо захватили немало луков после сражения с Антеро. Но северный ветер разбрасывал их стрелы в стороны, а стрелы врагов, наоборот, нёс прямо к цели. По счастью, трофейные щиты и кольчуги не предавали новых хозяев, а переметнувшиеся к Вейкко слуги Лоухи не дрогнули и крепко держали строй. Либо действительно жаждали освободиться от морозных оков Туурнгаит, либо рассудили, что ведьма всё равно казнит их за то, что сдались неприятелю, пусть и ненадолго.       Разбившись на черепашьи отряды, прикрытые щитами сверху, спереди и с боков, воины Вейкко двинулись к стене. После битвы с Антеро Курундилу удалось пересобрать лишь семь бомб; он выдал по снаряду на сотню — ратники должны были пробить брешь в стене и ворваться в город.       Сугробы колыхались независимо от ветра, делались болотно-вязкими, и каждый шаг давался с трудом. В узкий зазор между сомкнутыми щитами Ранион разглядел, что движение снега впереди — не простая позёмка. Он вздымался, будто морские валы, всё выше и выше, и волны превращались в растущие из земли огромные когтистые лапы.       Белые длани обрушивались на отряды лоссотов. Давили их, как ползущих тараканов. Вспарывали острыми когтями-сосульками.       — Вижу Лоухи! — воскликнул Курундил, перекрикивая свирепый свист ветра. — Она стоит на вершине башни, и снежные ручищи повторяют её жесты! Ранион, отдай бомбу Вейкко! Пусть лоссоты скорее пробиваются к стене, а ты будь со мной.       Следопыт передал вождю снаряд вместе со словами нолдо. Вейкко посмотрел на Раниона с жалостью, уверенный, что тот остаётся на погибель. Но прощаться было недосуг. Лоссоты споро двинулись дальше, а эльф и дунадан задержались позади.       Стоило перестать чувствовать плечи соратников вокруг, как Раниона обуял холод. Пронзительно выл ветер. Воздух посерел от неба до земли. Сквозь буран виднелись снежные лапы, тёмные фигурки уцелевших лоссотов из разбитых отрядов и три плотных квадрата сотен, которых удары белых дланей пока миновали. Щит и шлем Раниона клевали стрелы. О сталь, разлетаясь на осколки, барабанили мутные градины.       Отбросив щит, Курундил достал из кармана одну кость, раздавил её и подул на ладонь. Прах полетел против ветра, и снег под ним поднимался узким хребтом, постепенно возвышающимся, подобно лестнице.       Курундил взбежал на вершину хребта — снег держал эльфа, но не человека, с готовностью попытавшегося подняться следом.       — А как мне наверх? — окликнул Ранион, задрав голову. — Как я смогу помочь тебе отсюда?       — Мне не нужна твоя помощь, — ответил Курундил. — Я лишь хотел, чтобы ты был рядом.       Спереди донеслись хлопки, хруст и скрежет. Похоже, лоссотам удалось добраться до стены и подорвать бомбы. Увы, изобретение Курундила оказалось слишком слабо, чтобы пошатнуть зачарованный лёд. Щурясь вдаль, Ранион различил на стене чёрные точки: лоссоты карабкались наверх, вонзая в лёд каменные ножи. Защитники крепости сбрасывали штурмующих баграми.       Курундил порылся в кармане — нащупывал вторую и последнюю кость — и взмахнул рукой. Ничего не произошло. Серая вьюга всё так же застила взор. Разобрать что-либо было трудно, но Ранион не сомневался, что если так пойдёт и дальше, воинам Вейкко несдобровать.       Тогда Курундил раскинул руки и заговорил нараспев. Квенья сливался со свистом метели, слова утрачивали смысл, распадаясь на слоги, тяжёлые, колкие и ускользающие, будто ледяные глыбы. Иные слоги звучали грубо и ядовито — похоже, нолдо вплетал в заклинание слова Чёрного Наречия, чтобы яснее донести до злых духов свои требования.       Ветер взметнул выбивающиеся из-под шлема космы эльфа, и почудилось, что его чело увенчала высокая корона из языков чёрного пламени. Ранион растерянно глядел на него снизу вверх. Неведомая сила сдавливала сердце дунадана, колени подгибались, но он стоял.       Стояла и Лоухи. Она на равных боролась с Курундилом за власть над вьюгой. Северный ветер заглушал заклятье нолдо, ввинчивал в уши пронзительные вопли, режущий звон, дребезжащее рычание, от которого дрожало всё тело.       Гигантские снежные длани по-прежнему колотили оземь, разя лоссотов. Те утратили надежду преодолеть стену. Рассыпались и бессмысленно носились по полю битвы, тщась избежать сокрушительных ударов.       Курундил вновь перекричал Лоухи, и ветер вторил его словам. Теперь они звучали длинно, чудились бесконечными и громоздкими, но притом стремительными. Их звуки кружили, словно в танце, и звонко бились друг о друга, как сверкающие клинки. Ранион никогда не слышал ничего подобного: речь мчалась и шумела могучим потоком, перекатывалась грозным горным камнепадом, гремела, рокотала, сметала всё на своём пути, будто лавина.       Башня Лоухи накренилась и рухнула на город.       Но Курундил ещё не закончил. Вытянув руки вперёд, он скрючил пальцы, и белые длани, покорившись его воле, обрушились на стену. Отрывали от неё куски, будто ломали чёрствый хлеб, и швыряли их на поселение.       Воодушевлённые падением ведьмы, воины Вейкко обуздали страх, снова выстроились единой ратью, но не рисковали приблизиться к городу, чтобы Курундил случайно не пришиб и их.       — Довольно! — воскликнул Ранион. — Лоухи больше не угроза, а дух наших врагов сломлен. Они сдадутся. Утихомирь Туурнгаит.       — Погоди, я кое-что попробую, — отозвался Курундил.       Оставив город, снежные руки поползли к северо-востоку, словно черви-оборотни из хоббитских страшных сказок. Они двигались к самой кромке воды, и Ранион смекнул, что нолдо хочет прочесать дно громадными ладонями в надежде, что ему попадётся сильмарил. Вряд ли лоссотам понравится, что лапы Туурнгаит погрузятся в их мать Самну. И не заледенеет ли тогда залив раньше времени?       — Хватит! — велел Ранион. — Эти силы чужды нам и враждебны! Чудо, что тебе единожды удалось подчинить их, но не испытывай судьбу. Молю, друг, отпусти их, пусть убираются восвояси.       Курундил хлопнул ладонями и отряхнул их друг о друга. Белые длани осыпались обычными сугробами. Снегопад прекратился. Однако ветер продолжал свистеть и выть, упорствуя в слепой жажде разрушения. Нолдо погрозил ветру кулаком и провозгласил:       — Вы отслужили своё, рабы изгнанного врага. Вейте в пустоту за Дверями Ночи, а живущих не троньте. Именем Сулимо и Элентари заклинаю вас: отступите!       Ветер подул в последний раз, унося тучи на восток. Затем всё стихло, и поле брани осияли звёзды.       Курундил вдруг будто потяжелел и провалился сквозь хребет из рыхлого снега, на котором стоял. Ловко приземлившись возле Раниона, он кивнул в сторону города, и товарищи побежали на соединение с войском Вейкко.       Лоссоты маршировали к снесённой стене, а навстречу им повалили бойцы, сохранившие верность Лоухи даже после её смерти. Не все примкнули к ведьме только из страха — многие истово верили, что сражаются за лучшее будущее для своего народа, борются с древними суевериями, мешавшими северянам достичь истинного процветания.       Ранион рубился подле Курундила и видел, что тот истощён магическим поединком. Эльфийская сноровка покинула его, удары стали вялыми, и он едва отбивал выпады наседающих противников. Заметив косые сострадательные взгляды дунадана, нолдо криво ухмыльнулся:       — Я малость устал.       — Вот мне и шанс оплатить старый должок, — в тон ему ответил Ранион.       Он имел в виду битву следопытов с разбойниками, когда, избитый накануне, еле держался на ногах, а эльф сражался за двоих. В сече было не до подробных пояснений, поэтому Ранион не знал наверняка, понял ли Курундил, о чём речь. Нолдо сказал:       — Правильно. Долги нужно платить.       К рассвету последние сторонники Лоухи сложили оружие. Вейкко долго что-то говорил им, то грозно гаркая, то увещевая и указывая на поредевший отряд бывших бойцов Антеро. Верно, стращал «южной магией» да напоминал, что лоссоты много веков жили мирно, и пора бы им отринуть рознь.       Сдавшихся северян — пока под надзором лучников — заставили рыть большую могилу и стаскивать к ней убитых с поля боя. Другие лоссоты выискивали раненых среди трупов и снежных завалов.       Дружина вождя вместе с Ранионом, Курундилом и Тойво отправилась исследовать город.       Он ничем не отличался от посёлка Вейкко, только был в разы больше и лежал в руинах. В лучах восходящего солнца всё вокруг казалось рубиновым. Куда ни глянь, на ледяном крошеве простёрлись тела, раздавленные плотными снежными кирпичами от сметённых домов и огромными обломками стены. Поперёк селения, точно стрелка на циферблате часов в норе Хлодвига, лежала упавшая башня — длинная полоса искусно обтёсанных чёрных камней, протянувшаяся от центра города до горных отрогов на северо-западе.       Возле её вершины нашлась Лоухи. Заочно Ранион представлял ведьму согбенной каргой, но она была ещё крепкой зрелой женщиной… Вмороженной в ледяную глыбу, будто упокоившись в прозрачном гробу. На суровом обветренном лице её навеки застыло горькое недоумение.       — Таков конец знахарки Лоухи, — молвил Вейкко с неожиданной печалью. — Когда я был ребёнком, вожди всех кланов славили её мастерство целительницы… но ей стало мало одной лишь славы, и она продалась Туурнгаит. Слова не могут выразить мою благодарность тебе, Курундил. Истинно, ты спас северян от злых духов и распрей! Однако прошу: помни, что и Лоухи начала свой путь со спасения жизней, а где Туурнгаит, там и искушение. Ты избавился от амулета?       Измождённый эльф сидел, привалившись к чёрным камням, но нашёл в себе силы поднять лицо к вождю и сердито скривиться, чтобы обозначить, как оскорблён недоверием.       — Одну кость он раздавил, другую бросил в пургу, — поручился за друга Ранион, и Вейкко поклонился им обоим.       Тут Тойво что-то шепнул вождю на ухо. В ответ он покачал головой и заговорил заботливым тоном.       — Ты их понимаешь? — осведомился Ранион, опустившись на корточки рядом с Курундилом.       — Тойво слышал, как Лемпи просила послать к ней гонца сразу, когда мы победим, — сказал нолдо. — Несмотря на усталость после битвы, он готов ехать хоть сейчас. А вождь убеждает его сперва отдохнуть.       Ранион вспомнил, как трудно было Илмари отпускать сына одного на войну, и подумал: «Юноша спешит показаться отцу живым». Потом он вспомнил беседу с Вейкко, из которой выяснилось, что Лемпи может найти себе «другого мужа». А ещё вспомнил, с каким упрямством Тойво желал тренироваться именно с ним, чтобы «стать лучше»… а вернее, «стать лучше дунадана».       «Да ведь я разлучник! — прозрел Ранион. — Лемпи и Тойво близки с детства, их родители дружили, наверняка как-то само собой подразумевалось, что они поженятся… И тут вдруг нарисовывается этакий герой-спаситель, загадочный чужеземец, благородный, высокий и сильный, и легко увлекающаяся новизной девица падает в его объятия! А Тойво-то каково наблюдать всё это? Но почему Вейкко ничего мне не сказал, а даже сам сватал меня сестре? Или я всё выдумываю?»       Ранион встрепенулся. Вейкко, Тойво и прочие лоссоты уже отошли, продолжая осмотр города. Их кряжистые фигуры темнели в режущем глаз рубиновом зареве.       — Курундил, — сдавленно прошептал Ранион. — Курундил, посоветуй…       Эльф не ответил. Уронив голову на грудь, он спал.