Драбблы по Kenshi

Шаг за шагом они добирались до своего лагеря. Они смотрели на сухую землю под ногами, слушали треск камешков и отдаленные раскаты грома, считали красные капли, стекающие с кончика пальца безвольно повисшей руки. — Он мертв, — нарушил тишину между четыремя женский голос. Голос жженоземки звучал отдаленно, будто из сна. Будто она сама не верила в только что сказанное. Шек не слушал и продолжал нести на своей спине мертвеца. А может, не расслышал. Снова блеснула молния. Шек остановился и медленно повернул голову, смотрел в ту сторону, где ударила молния. Он смотрел с широко распахнутыми глазами, с по детски потерянным выражением лица. — Я знаю, — сказал он. — Мы шли слишком медленно. — Он был мертв с самого начала. Нет, он умер в тот самый момент, когда мы решили взять его с собой. Вы ВСЕ умерли, когда решили… решили… вы… кровавые мешки… оплавленная кожа, исступленный кашель. Слабые мясные мешки… — Скелет совсем с катушек слетел… — пробормотала жженоземка, а потом вдруг совершенно беззаветно и отчаянно расхохоталась. В этот же самый миг над их головами прогрохотал гром. — С катушек… аахаха… слетел… ахахаххха! — она смеялась, с глаз катились слезы, лицо превратилось в гротескную безумную карикатуру. На черном лице сверкали белый оскал зубов и покрасневшие белки распахнутых глаз. — Я был слишком мягок… Надо было бить сильнее, не жалеть, тогда бы он стал сильным… А может… не надо было вообще его освобождать… — бормотал шек, глядя себе под ноги. — Всего лишь мясо. Ну конечно! А я не мясо! И они тоже не мясо! А я один, а их много! А вы всего лишь мясо! — голос скелета звучал глухо и с легким шумом, будто радио вещало. — Почему вы мясо? — Почему ОНИ не мясо? — вдруг подал голос молчавший жженоземец. — Почему они там сидят, не говорят, просто всех убивают, не предупреждая. Что они защищают? Ничего! Пепел? Нееееееет, какой дурак будет защищать пепел? Они с катушек съехавшие? Дааааа… они с катушек съехавшие… — «С катушек съехавшие»! Аххахахахаа! ХА! ХА! ХА! — смех выходил из жженоземки комьями, крупными толчками сквозь трахею, утробно и все так же отчаянно. Снова сверкнула молния и тут же прогремел гром, поднялся единственный порыв ветра, обдал четырех спутников, принося с собой капли далекого ливня. Где-то там шел ливень — серые тучи тянули серые полосы к земле. Там бились в истерике сила и свежесть. Очищалась земля. Все четверо смотрели на бьющуюся стихию, совершенно откровенную в своей ярости и чистоте. Шек опустил на землю мертвое тело — тело совсем юного мальчонки. Его лицо казалось белым, как полотно, и в то же время серым, будто его кожу кто-то выключил изнутри, светлые грязные волосы облепили лоб, в странно искривленных уголках рта засохла и уже трескалась кровь. Лицо мальчика ничего не выражало. — Он как будто спит, — сказала жженоземка охрипшим голосом и зачем-то добавила: — Он любил крабов. У мальчика отсутствовала нижняя половина туловища. Вся спина шека — его куртка, штанины, ботинки, — насквозь пропиталась кровью. Красный перебил черный, и его одежда теперь казалась багровой. Множество вопросов, множество ответов, множество бессмысленных и даже осмысленных слов повисли в воздухе, хлестали разум, как редкие капли далекого ливня. И все из этого казалось неважным. Прямо сейчас каждый из них чувствовал, как необратимо поворачиваются шестеренки в их мозгах против самого механизма, дабы просто осознать истину, которая лежала у них перед глазами: апофеоз всех их мечт и амбиций — этот разорванный надвое мальчишка. Они похоронят мальчика. Вернутся в свой лагерь, где будут тенями сновать их мертвые товарищи. Воспоминания о том, какими они были невинными и наивными, будут вспарывать разум, и они постараются поскорее забыть. Свое прошлое и свое будущее тоже. Вся их жизнь скукожится в одну точку, в одну малозначимую секунду, и они будут жить этой секундой, где-то глубоко-глубоко в душе осознавая, что больше никто в этом мире не должен разделить их судьбу. И, наконец, они покинут лагерь, молча, не прощаясь, каждый в свою сторону, чтобы не маячить друг перед другом забытым воспоминанием.