Я не демон

      Зимнее воскресное утро в деревне. К маленькой сельской церквушке тянутся немногочисленные прихожане. Каждый несёт или везёт на санках по одному полену – в церкви дровяная печка. По большим праздникам в Покровку из близлежащего посёлка приезжает служить командированный священник, коих всегда не хватает в отдалённых сёлах. Бабульки в церковь приходят как на праздник. Только Галина Петровна – школьная учительница, живущая в двух шагах от церквушки, отопрёт дверь единственным ключом, вверенным ей батюшкой на сохранение, – бабульки тут как тут. Собираются до приезда батюшки, чтобы успеть посудачить, посплетничать. А где, как не в церкви возможно сполна нагрешить, а после получить прощение? Не в доме культуры же.       Бабка Матрёна сегодня не пришла – вот это здó‎рово, вот это хорошо! Теперь её житьё-бытьё по косточкам перебрать можно. А именно, как поживает бабка после возвращения из армии своего ненаглядного внучика Сашки. Этот чёрт ещё со школьной скамьи слыл по деревне хулиганом и распиздяем. Бабке по дому не помогает. Та и по хозяйству хлопочет, и с коровой управляется, и в огороде роется –‎ Сашеньке закусон выращивает, а этот трутень целыми днями на диване лежит да пиво на бабкину пенсию хлещет. Нет, чтобы Матрёне держать его в ежовых рукавицах – мужик ведь, как ни крути, кормилец будущий, опекун бабушкиной старости, так нет, Сашенька, дескать, единственный внучек, последняя родная кровинушка у Матрёны оставшаяся. Вот она его и холит, и лелеет, и пылинки с него сдувает. На армию одна надежда была. Призвали Сашку, отслужил, вернулся, быть может перевоспитался, взялся наконец за ум – да где там… Ещё хуже стал. Весь год, значит, трудился на благо нашей Родины и армии родной, так теперь отдохнуть хочет. Ни хрена не работает, а только пьёт, жрёт да по деревне шараёбится в компании пьяных дружков. До конопли, густо растущей на сельской свалке, ещё не добрались и на том спасибо.       А вот и наш батюшка! Старушки засуетились, заохали, поднимаясь со скамеек и хрустя суставами, приветствуя вошедшего в церковь священника. Так маленькая деревянная церквушка столетней давности живописно стояла на краю села на берегу реки. Стояла, никого не трогала да в одну из зимних ночей сгорела дотла. И никто из селян не видел огнища во тьме ночной: ни ёбари малолетние, к одиноким дояркам захаживающие, ни дедок, днём и ночью от скуки по селу круги наматывающий, ни охотники, на другом берегу реки зайцев гоняющие, ни молодёжь подвыпившая, в тот вечер на клубной дискотеке тусовавшаяся, ни Галина Петровна, чей дом стоит напротив церкви, – никто, ни одна собака. Словно черти пошалили: была церковь – не стало церкви. К утру обнаружили лишь пепелище и уцелевшую кирпичную печку. А что ей сделается? Из кирпича ведь. Деревянный купол, старинные иконы в серебряных окладах – всё погорело. Жалко-то как! Церковь эта была не столько центром вероутверждения деревенских жителей, сколько архитектурным памятником 1903 года постройки. Пережила и революцию, и богоборчество, и великую отечественную, и перестройку… Не уберегли… Распиздяи двадцать первого века.       Расследование тогда проводить не стали. Мол, церковь старая, мало ли проводка где замкнула или из печи уголёчек выпал. Только печь в тот вечер в церкви не топили, а топили её примерно раз в месяц перед приездом батюшки. Да и электричества в ней отродясь не было. Не было в нём нужды. Божественные литургии весь век по утрам служились. На худой конец были свечи. Вне богослужений церковь находилась под замком. Изредка открывалась Галиной Петровной для групп местных и приезжих школьников, которые приходили в церковь на экскурсию.       В общем, дело о пожаре замяли. Никто не пострадал и слава Богу. А по селу слух прошёл, что не иначе как поджог был. И устроил его ни кто иной, а внук Матрёны – Сашка. У него и мотив имелся. Матрёна свою пенсию частенько на благоустройство церкви жертвовала. То в ящичек крупную купюру вложит, то на бензин батюшке даст, то продукты к церковной трапезе принесёт, детишек угостит. Сашке на выпивку видать не хватало. Вот он с домом Божьим так жестоко и расправился. Шибко эту версию селяне не распускали, только перешёптывались. Всё же бездоказательно, да боялись Матрёну в гроб загнать. Старушка-то в Бога до крайней степени веровала и такой правды о любимом внуке не пережила бы.       Многие по сгоревшей церквушке горевали. Как-никак, а достопримечательностью деревни была. В районной администрации документы готовили о признании церкви архитектурным памятником и культурным наследием. Не успели. Ротозеи. Зато после пожара быстро подсуетились и к весне выбили деньги на постройку новой: большой, трехглавой, каменной, с колокольней, электричеством и газовым отоплением. Строительство новой церкви утвердили на месте старой. Как окладник положили да зацементировали, приехал батюшка, освятил сие место и благословил на дальнейшее возведение. На стройке работали и приезжие трудяги, и местные безработные, в основном алкаши, работающие тем не менее добросовестно. И вот, к празднику успения Божией Матери, что в августе, красавица-церковь облаговестила Покровку колокольным звоном и распахнула двери для верующих. Оставались кое-какие мелочи по внутренней отделке здания, но на ход богослужений это не влияло. На первой литургии церковь была заполнена до отказа. Бабушки, дедушки, их внуки, приехавшие из города на каникулы, молодые мамочки с младенцами, учителя, продавцы, администрация – казалось всё село собралось поглазеть на новый храм и принять участие в совместной молитве. После службы на территории церкви организовали праздничное чаепитие. Народ был доволен и щедр на пожертвования.       Радость была недолгой. Стояла церковь, никого не трогала, а повадилась какая-то сволочь с улицы окна бить. Раз приехал батюшка – два окна разбито. Вставили стёкла. Через неделю приезжает – другие два вдребезги. Через неделю снова – весь алтарь в осколках, булыжники на полу. Убытки да и только. И никто ни слухом ни духом. Галина Петровна вся извелась. За селян перед батюшкой стыдно. Пожилая учительница от своего окошка весь день не отходит, за церковью приглядывает. По ночам собаку с цепи спускает, спит с открытым окном, прислушивается. Соседи тоже начеку. Но ни лая собак, ни звона битого стекла – не могут выследить хулиганов. Батюшка сам весь на нервах. Стеклопакеты рулят, но и простое стекло нынче стоит недёшево. Часть денег на постройку храма городская епархия выделила. Батюшке нужно отчитываться, куда деньги деваются. Прихожане молодцы – выручили. Собрали деньги и стеклопакеты заказали. Они понадежнее будут. Вставили их и вздохнули свободно. Ненадолго.       То, что случилось далее, вывело батюшку из себя настолько, что он плюнул и отказался приезжать в Покровку. Церковь осталась без настоятеля, а верующие – без духовного отца. Но не зря же строили! Отправила епархия в Покровку другого священника, постарше да помудрее. Авось уладит конфликт религиозный. Верующий человек ведь не будет окна бить и на паперти нужду справлять, а дело это рук безбожника.       Атеистов, несмотря на мировую пропаганду о религиозной толерантности, в Покровке было уйма. Каждый второй был под подозрением. Каждый второй был заинтересован перевести стрелки на соседа, пока до него самого не добрались.       Новый батюшка Божий одуванчик лет за семьдесят сначала со спокойствием воспринимал обоссанные кем-то церковные двери и дерьмо собачье вперемешку с человеческим на крыльце раскиданное. Если, мол, внимание на это не обращать, то рано или поздно утихомирятся хулиганы. Батюшке-то хорошо говорить, он ведь дерьмо не убирает и двери от вонючей саки не отмывает. Женская это работа. Галина Петровна и две помощницы её после слов священника лишь тяжело вздыхали, рукава засучивали, перчатки натягивали и вперёд. Отслужил батюшка месяц и не выдержал. Увидел дохлую крысу перед порталом*, на верёвке изящно подвешенную, и убрался восвояси. Больше его в Покровке не видели.       Местным стало не до смеха. Подключилась администрация. Наказание за оскорбление религиозных чувств верующих не рассматривалось, но за справление нужды в общественном помещении предусматривались немалые штрафы. Стали всем селом искать виновников, собирать улики. Вызвали районного участкового. Школа затрясла учеников. Взрослый человек, дескать, испражняться на паперти не будет и крысу дохлую на верёвке не подвесит, а вот ребёнок в возрасте от восьми лет очень может быть.       Обнесли церковь железной оградой. Метра два в высоту и замком на воротах. Сработало. До той поры пока священник новый не приехал. Как забили в колокола вечером, радость провозглашая о завтрашней литургии, так наутро: паперть обосрана, окна мазутом перемазаны, цветы из клумб повыдраны, улик никаких не оставлено. Что за чертовщина! Батюшка приехал, развернулся и уехал. То же самое и со следующим. Приставили к церкви охранника, местного алкаша. А кто ещё бодрствовать по ночам согласится за пять кусков в месяц?       Тот две недели отработал и отказался. Мол место тут проклятое и по ночам полтергейст бродит. Поверили на слово. А на то, что у мужика белая горячка, что он и по ночам не просыхает, внимание не обратили.       Дурная молва о Покровке дошла и до городской епархии. Шестерых священников сменила деревня за два месяца – явление до ныне невиданное. Невиданное и неслыханное. Ни один священнослужитель не согласился ехать в это проклятое село. И простоял всю зиму дом Божий заброшенный, снегом занесённый и одинокий.       А весной, перед Пасхой приехал в Покровку новый батюшка. Сам вызвался. Иеромонах из Троице-Сергиевой лавры – отец Герман. Молодой, красивый, высокий, энергичный, не по годам мудрый, современный и продвинутый. Небо и земля, если сравнить с прежними батюшками. Облачения у Германа длинные, чёрные, поджарое тело до неприличия подчеркивающие, лицо выразительное, волосы тёмные, глаза тёмные, как маслины спелые. Божественная энергетика так и прёт, так и прёт из него! До приезда его поговаривали, что очень силён Герман в вере. Так силён, что атеисты после разговора с ним, в Бога уверывают, некрещёные креститься бегут, иноверцы православие принимают, а иные даже в монастырь уходят. Так силён Герман, так силён, что демонов изгонять умеет и безнадёжно больных с того света вытаскивает. На собственном Лэнд Крузере Герман приехал и помощницу с собой привёз, женщину мирскую сорока с небольшим лет – Наташу.       Жители села на радостях церковь мигом привели в порядок: помыли, покрасили, линолеум постелили, цветов, саженцев сосновых и берёзовых кругом территории насадили, освящение в округе наладили. Ещё бы – в глушь лесную священник из Москвы приехал! Монах церковь оглядел, работников похвалил и велел закрыть её, закрыть всё, что можно, в колокола ни в коем случае не трезвонить, церковь стороной обходить, а единственный ключ ему отдать. Сельчане удивились, как же так – Пасха ведь на носу, но послушались.       Батюшка не просто так сказал. Слухи о Покровке дошли аж до самой Москвы. Что за деревня такая, если самому Богу противится? И какая тварина здесь проживает, что священников ненавидит и одного за другим изгоняет? Загадка. Интрига. Головоломка. А Герман загадки разгадывать ох как любил! А посему заранее навёл о деревне справки: численность, рождаемость, смертность, соотношение молодых и старых, участники ВОВ, история села и т.п. Всё изучил прежде, чем ехать. Внимательно слушал рассказы о проделках в Покровке нечистой силы. Не из первых уст, конечно. И вот к чему пришёл:       1) Хулиган действовал один. Двое-трое в чём-нибудь да прокололись, были бы замечены;       2) Хулиган – человек взрослый, 18+. Ребёнок иль подросток один по ночам разгуливать не станет и стремянку с собой не потащит, чтобы лезть и окна мазутом замазывать;       3) Хулиган – человек сильный и спортивный. Деды и мужики-алкаши с пивными животами через двухметровый забор сигать не смогут;       4) Хулиган живёт совсем рядом с церковью, а потому соседские собаки его знают и не лают;       5) Хулиган – человек умный, расчётливый, а главное – знающий, когда из города приезжает батюшка и по каким дням совершаются богослужения, чтобы накануне напакостить. А это значит, что он тесно общается с одним из постоянных прихожан этой церкви;       И последнее:       6) Хулиган – закостенелый атеист, не просто нетолерантный к религии, а яро её презирающий.       Покровка испокон века слыла в области оплотом православия. Почти в каждом доме была религиозная литература. С раннего возраста дети воспитывались в православном духе: усваивали молитвы, ходили со старшими в церковь. А потом в школе из них выбивали, как могли, религиозный туман. Дабы не повторять ошибок своих предыдущих собратьев, отец Герман сначала решил познакомиться с сельчанами, узнать сколько из них верующих, сколько атеистов, их характеры, нравы, привычки. Опросить полторы тысячи человек и за год невозможно. Поэтому священник организовал в доме культуры мероприятие в виде диспута на тему: «А существует ли Бог на самом деле?»       Столь противоречащее религии название Герман придумал неспроста. Теперь на диспут придут не только верующие, но и атеисты. Кто из собравшихся религиозен, а кто безбожник можно будет легко понять по ходу диспута. Те атеисты, которые придут, будут вне подозрения. А та мразь, что оскверняла храм, не придёт сто процентов – так её можно и вычислить.       За три дня до собрания по селу расклеили объявления. Когда в назначенный день, вечером, отец Герман с помощницей Наташей вошли в зал дома культуры, то очень удивились: тот был заполнен битком. Народу пришло много: врачи, учителя, старшеклассники, молодёжь, старики, домохозяйки с орущими детьми, глава администрации и другие. Магическое слово «диспут» притягивало людей сильнее, чем слово «концерт». В зале, рассчитанном на сто человек, уместилось четыреста. Многие пришли со своими стульями и расположились прямо на сцене; некоторые расселись на ступеньках лестницы, ведущей из зала на второй этаж. Молодые стояли, некоторые сидели друг у друга на коленях или делили кресла на четыре полужопия. Даже в коридоре стояли люди и слушали через открытые настежь двери концертного зала. Для батюшки на сцене соорудили что-то по типу трибуны и поставили перед ней микрофон. Второй микрофон был в зале и при возникновении вопросов передавался из рук в руки – всё как положено. И отдалённым сёлам не чужды блага цивилизации.       Отец Герман представился, рассказал откуда он и зачем в Покровку приехал. Затем, непосредственно, начался сам диспут, на котором он отвечал на десятки глупых вопросов по типу: «Кто такой Бог?», «Чем питается Бог», «Чем занимается Бог на небесах?». На все вопросы он отвечал так остроумно и убедительно, что у большинства сидящих в зале атеистов не осталось ни капли сомнений – Бог действительно существует. Почти у всех, кроме одного. Отец Герман победно улыбнулся и перекрестился, многие последовали его примеру. И когда народ уже готов был перейти на громкие продолжительные аплодисменты в адрес нового батюшки, с лестничной ступеньки с самого конца зала вскочил один парень и выкрикнул:       — Религия – это опиум для народа! Религия – это дурман!       Люди разом повернули бошки в конец зала. Те, кто увидели лицо парня, недовольно поморщились. В зале началось тревожное перешёптывание:       — Да это же Сашка, Матрёнин внук!       — Вот мерзавец, и сюда припёрся!       — Наверняка дружков-собутыльников с собой приволок…       — Рот ему срочно заткнуть надо!       — А сама Матрёна-то в зале сидит… Как не стыдно ему при бабке-то!..       У отца Германа с губ слетела улыбка, в глазах погасла доброта. Из-за дальности он не видел хари юного безбожника, а меж тем лицо Сашки как бы говорило: «Сейчас я покажу вам кузькину мать, а то, ишь, размолились тут!»       — Да он выпивший! — хором твердили люди. — Батюшка, не слушайте его!       — Нет, пусть говорит! — сказал Герман, велел передать парню микрофон и это стало его ошибкой.       — Как известно, — уверенно начал Сашка, — атеистическое мировоззрение – самое передовое мировоззрение в мире! Люди, — обратился он к сидящим в зале, — неужели вы не знаете, что религия формировалась в обстановке невежества, страха и бессилия человека над природой? Но сейчас мы живём в век, когда человеческий разум проявляется во всей своей силе и мощи. Космическое пространство сегодня превращено в гигантскую лабораторию, запущены тысячи спутников, межпланетных аппаратов, полёты в космос стали обычным явлением, человек уже ступил на поверхность луны, — он сделал паузу, оглядел свёрнутые головы зрителей, развёл руками и с издёвкой заметил: — И представьте себе, никто не видел в небе Бога!       «Пиздобол, а говорит хорошо!..» — подумалось в зале кому-то.       «Интересненько…» — подумалось Герману.       Сашка продолжал глаголить, обрушивая на присутствующих поток цифр, цитат, высказываний учёных и писателей, отвергающих религию, ссылался на верования народов и племён Азии, Африки, Австралии. Удивительно, но этот девятнадцатилетний лоботряс обладал отменной памятью, начитанностью и был превосходным оратором. Избитые факты в его устах приобретали какой-то особый смысл. Люди в зале сидели с разинутыми ртами, отвисшими челюстями, вывернутыми шеями и молча на Сашку таращились. Чай, башка ещё от пива не опухла и мозги под действием алкоголя не растворились и не вытекли через уши в последствии пьяных мордобоев. А он упивался своими знаниями, ошеломлял слушателей своей учёностью. Всё было направлено на то, чтобы не оставить от религии камня на камне. Герман не заметил, как Сашка плавно перевёл свои доводы в обвинения:       — Если Бог существует, то почему в мире царит такая жестокость, почему столько войн, убийств, насилий, грабежей? Почему Бог, если Он всемогущ, не делает так, чтобы на земле не было зла, почему не заставит людей быть добрыми, жить в мире и любви?       После этих слов люди в зале и в коридоре громко зашумели и заспорили. Кто-то захлопал в ладоши и некоторые поддержали. Сашка оказался парнем толковым, знал, куда надавить. Герман пытался вставить хоть слово, чтобы ответить на столь сложные вопросы, на которые он знал ответы, но Сашка не позволял и упрямо твердил своё. Монаха бросило в пот. Он попросил воды. У атеистов фанатическая вера. Во всём мире не найдёшь ей подобной. Такой вере можно даже позавидовать. Они не признают Бога, потому что не видят Его: «Не вижу – не верю!» Спорить с ними в окружении толпы бесполезно. Чувствуя, что обстановка в зале накаляется, Герман перестал вмешиваться в речи молодого безбожника и вскинул руки вверх в знак своего поражения. Он думал, что после этого диспут окончится, но Сашка совсем разошёлся и перешёл в открытое наступление:       — Если Бог создал наш мир и нас, почему Он всё пустил на самотёк? Если человек Его любимое творение, почему Он ничего не делает, чтобы уберечь и защитить хотя бы невиновных, хотя бы детей? А хотите, я вам сам отвечу? — тут в глазах у Сашки блеснуло гневом и яростью.       Если бы в зале все лампы были исправными, а не перегоревшими наполовину, то находившиеся рядом с ним люди увидели бы в его глазах нечто ужасное, дьявольское, и немедля дали бы дёру.       — Бог бездействует только по двум причинам, — медленно, по слогам стал чеканить он, чтобы все слышали, — первая: потому что Его просто не существует. И вторая, — в зале затаили дыхание. Даже младенцы, утомлённые двухчасовой беседой и периодически орущие, замолкли. А Сашка, словно дуло пистолета, навёл указательный палец на батюшку и, держа его на мушке, зловеще произнёс, — потому что твой Бог – это несправедливое, высокомерное, жестокое, равнодушное существо; чудовище, не способное любить и получающее удовольствие от страданий тех, кого Он создал! Как мы знаем из Библии, Бог истреблял целые города, низводил с небес воду, огонь и серу, и спокойно смотрел, как гибнут люди! Он посылал на евреев ангелов смерти, дабы истребить неверных, но вместе с ними массово гибли невиновные; Он повелевал своим пророкам убивать женщин, детей и стариков! Из-за Его Сына в Вифлееме было вырезано одиннадцать тысяч младенцев мужского пола! Бог создал ад, чтобы уничтожать бракованные, неудачно созданные Им копии Адама. Ад – это свалка человеческих душ! А Бог возлегает на мягких облаках, потягивает вино и свысока лицезреет на то, как мусорная свалка горит и разлагается! Как она воняет жертвенными трупами, и этот аромат услаждает Его обоняние! — Сашка угрожающе обвёл пальцем всех сидящих в зале. — Для Бога вы все – мусор, Его неудачный эксперимент! Понимаете? Бог с помощью вас развлекается! Он создал ваши души бессмертными, чтобы вы не умирали, а вечно мучились, горели в огне и веселили Его, потому что Он бессмертен и Ему для блаженства необходимо вечное веселье!       «Отвал башки!» — восхитился Сашкой какой-то школьник-атеист.       «Ну, Сашка – красавчик!» — подумалось какой-то девчине.       «Вот ты и попался мне, сучонок!» — подумалось Герману, и унылый взгляд его оживился.       — Ну, хватит, — сказал он в микрофон, — довольно! Прекрати смущать людей! Твоя взяла – успокойся!       Но Сашка совсем разошёлся:       — А Вы мне рот не затыкайте! Я Вас слушал и не перебивал! А теперь Вы меня слушайте, — он снова навёл на него оружие в виде своего пальца, — таких как Вы, Бог в утиль не отправляет, потому что Вы попы — Его сообщники! Проповедуете? Да, вам это выгодно! Вы из людей выкачиваете деньги, а для Бога собираете то, что после от них остаётся – мусор! Вы мусорщики!..       — Заберите у него микрофон! — закричали верующие.       — Пусть продолжает! — требовали атеисты.       — Бесстыжий, выйди из зала!       — Выведите его!       — Он правильно говорит! — одобряли некоторые.       — Да он батюшке ответить даже не даёт!       Зал гудел. Верующие взбунтовались. Атеисты разволновались. Некрещёные с нетерпением ждали, чем окончится спор. Оба оппонента были очень убедительны. Так всё-таки Бог существует или нет? Бежать им завтра креститься или нет?       — Саша, сыночка, миленький, ради Бога, перестань… не позорься… — умоляла Матрёна, схватившись за сердце и едва не рыдая.       — Объявляю диспут закрытым! Отключайте аппаратуру! — приказал Герман.       Сашка, напоследок, злобно ухмыльнулся, всунул микрофон в руку стоящего рядом односельчанина и ринулся к выходу. Толпа расступалась перед ним, как воды морские перед Моисеем. Уходя, даже на свою бабушку плачущую не взглянул, не поинтересовался. Сволочь бессердечная! За ним следом выскочило ещё трое парней – его дружков. Отец Герман слетел с трибуны с бутылкой воды и одноразовым стаканчиком. Пробираясь сквозь толпу, он направился к несчастной старушке, опозоренной собственным внуком, подал ей стакан воды, благословил и успокоил.       — Наталья, найди мне его!!! — когда зал опустел, стучал Герман кулаком по столу. — Хочу знать, кто он, где живёт, что на завтрак ест, какой бумагой подтирается – всё хочу знать о нём, всё!!! Бошку ему откручу!..       Зачем идти против очевидной истины? Какая глупость – безбожие! Какая тьма! Оно против природы человека, противоестественно и страшно… Какая-то мёртвая пустыня, чёрная бездна, без цели, без основания. Это ужасающая, убийственная пустота, и ничего больше…       И он, день ото дня веселящийся в пьяном угаре, приходил в содрогание от этой безумной, разрушающей пустоты…

***

      Отец Герман был монахом – чёрным духовенством; безбрачным, бездетным – это значит, дома его никто не ждал, ложками по столу не стучал и жрать бесконечно не просил, в отличие от духовенства белого, женатого и многодетного. А посему Герман покидать Покровку в скором времени не собирался и в летнем домике главы администрации обосновался. Наташу приютила одинокая бабуля, по соседству с главой проживающая. Правда жили от церкви далековато, но ничего, Лэнд Крузер же есть. Пробовал Герман на велосипеде ездить, любезно предложенном соседским пацаном, но чуть платье своё монашеское цепью не изорвал. Пешком бы ходил, но Наташе тяжко по километру туда-обратно. На чёрном крузаке по пыли мотались. Асфальт не везде положен. Только центральная дорога заасфальтирована. А пыль на чёрном хорошо видна. Притягивается к чёрному, зараза! Каждый день на речке крузак приходилось мыть. Будь он неладен!       Найти известного всей Покровке хулигана труда не составило. Утром, следующего после диспута дня, Герман отправился к бабке Матрёне. Кто, как ни родная бабушка, может поведать священнику о внуке любимом, Бога ненавидящим.       Матрёна пошла на утреннюю дойку в коровник. Калитку открыла, двери в доме нараспашку. Ну не принято в деревнях двери на замок запирать, ежели хозяин дома. Только на ночь закрывают или если куда отлучаются надолго. А в жару веранда и дом хорошо продуваются, если двери настежь открыты. Вот Герман и вошёл в эти двери, не подозревая, что бабка-то во дворе ковыряется. Постучал о колоду, спросил разрешения войти. Не ответили. На веранде разулся. Вошёл. Вдруг бабка тугоухая? Кликнул ещё раз. Тишина. Прошёл дальше, в комнату. Он ведь не вор какой-нибудь и не тип неизвестный. А вдруг бабке плохо после вчерашнего? Лежит при смерти и молчит. Внук поди даже о здоровье бабушки с утра не справился. Сухарь чёрствый!       Герман в комнату вошёл, запах вдохнул неприятный. Перегаром и куревом попахивает, и… немного говнецом. Принюхался, осмотрелся, чтобы понять откуда вонью несёт и вдруг видит: лежит в постели на цветочных простынях чудо-юдо – мальчишка красоты неописуемой, возрастом 18+. Спит. Похрапывает. На спине растянулся. Руки за голову закинул. Вид на подмышки свои мохнатые открыл. Лицо квадратное в ссадинах, нос с горбинкой, губы припухшие, подбородок широкий с ямочкой и синячищем посередине. Лицо чумазое, то ли грязью, то ли говном измазанное. Голова лохматая, по рукам парикмахерским тоскующая, волосы тёмно-каштановые, залипшие, а в них песок, хвоинки, листочки да палочки сухие – как будто парень из леса вышел. Брови тонкие, густые, нахмуренные – видать сон плохой ему снится. Простыня под телом скомкана, одеяло свисает и вот-вот на пол упадёт. Полы около кровати грязные, землёй засыпанные. Тут же одежда разбросана: футболка, джинсы, ремень и носок. Один. Второй на ноге. Нога босая немытая, вонючая, между пальцами песок. Тело крепкое, подтянутое, синяками да царапинами украшенное. Плечи и грудь широкие, бицепсы плотные, кубики на прессе прослеживаются – нелегок труд деревенский, но зато на вид красив! Прекрасен, как утренний стояк в трусах. Стоит у парня как по стойке «смирно», как вигвам, не шевелится. А Герман и бровью не повёл. В монастыре у молодых монахов и побаще видал. А этот, кажется, к бабушке на лето приехал. Брат Сашкин, наверное. Видно с Сашкой вчера бухали, перепил, вот и дрыхнет. Не успел прознать Герман, что Сашка у бабки Матрёны единственный внук; и что живёт он с ней, а не рядом через дом, как ему доложили; и что чудо-юдо перед ним распластавшееся – Сашка и есть. В доме культуры из-за дальности и освещения скудного, Герман лица не разглядел хулиганского. А если бы узнал его сейчас – бошку бы ему отвернул, пока свидетелей нет.       Под окном корова замычала. Это Матрёна гонит её со двора после дойки. А Герман подумал: никак в огород рогатая скотина наведалась? Сейчас ведь всю рассаду бабке потопчет, и выскочил из дома. В сенях столкнулся с Матрёной. Та чуть подойник с молоком не опрокинула. Не сразу батюшку признала. В гости к ней соседские старушки-подружки частенько по утрам захаживали: низенькие, сутулые, в пёстрых кофточках, в ярких платочках. А тут нарисовалось высокое, чёрное и с бородой.       Матрёна батюшку в дом завела, за стол усадила, самовар поставила. Пока самовар закипал да молоко процеживалось, разговорились они. Вспомнив вчерашнее, старушка всплакнула. Герман же успокоил её словом ласковым да благословением Божьим и попросил рассказать о своём внуке Саше. Рассказала Матрёна, что он сирота, что родители его умерли, когда Саша должен был в первый класс идти, не было ему тогда и семи лет. Остался один. Матрёна взяла его под опеку, чтобы в интернат не попал. Вырастила. В армии отслужил. По дому ей помогает: и дрова колет, и огород поливает, и траву косит, и с реки воду питьевую таскает, и что бы там про него местные не болтали, а хороший он, трудолюбивый. Только одна беда – в плохую компанию попал. Пацаны в ней курят, пьют, бездельничают, драки ищут. К вечеру отбоя от них нет. Приходят и Сашку требуют, от работы его отвлекают, на выпивку у Матрёны клянчат. На мотоциклах по деревне пьяные гоняют и его с собой зовут. Под влиянием их он и испортился. Зиму на лесоповале работал, так они, паразиты, в лес приезжали и его спаивали. Сашку за это и уволили. Сейчас на пилораме работает. Дружки и там достают, пиво приносят. Доски с пилорамы стырили, мотор со станка по дереву сняли, а на Сашку свалили. Начальник пропажу заставил отрабатывать, с последующим увольнением. Вот у Сашки и накипело: нервный срыв вчера на диспуте случился. Ещё и друзья подстрекали. Было с ним трое. Это они безбожники некрещёные, а Саша крещёный. В детстве его крестили, в старой церкви, той, что сгорела. Он хороший, а друзья его – черти поганые! Это они старую церковь подожгли, а над новой глумятся. Ночь сегодняшнюю гужевали где-то, Сашку с собой потащили и споили. Ему на работу, а он вон лежит, спит до сих пор…       Как узнал Герман, что спящий в комнате мальчишка и есть Сашка, так глаза у него по пять рублей сделались. Встал он из-за стола, заторопился, сказал, что пусть парень отсыпается, а он ближе к вечеру зайдёт поговорит с ним, проведёт, так сказать, просветительную беседу. Жалко ему бабку стало. Сашка оказался её родственником единственным. Что если сиротка ни в чём не виноват? Но поговорить с ним всё же нужно и необходимо.       Сел Герман за руль Лэнд Крузера – до церкви проехаться, посмотреть. Хотя что тут ехать – вот она стоит красавица, меньше, чем в ста метрах от дома Матрёны. К воротам подъехал, калитку открыл, на территорию зашёл и за голову схватился. Какая-то сволочь все сосенки да берёзки, недавно посаженные, поломала, повыкорчевала! Все саженцы до единого! Клумбы с цветами перекопаны, чернозёмом паперть вся засыпана и слово пальцем по земле выведено двусмысленное: «Убирайся». И ведь никаких следов, ни отпечатков обуви на земле не оставлено. Замела, скотина! Это каким же гадким человеком надо быть, чтобы труд односельчан не уважать и над природой, над деревцами живыми так поиздеваться?       Раздосадованный монах на коленях перед порталом помолился, успокоился, церковь отпер, веник и совок взял и начал на крыльце убираться. Пока подметал – дошло до него. Такое озарение снизошло, что веник бросил, церковь не закрыл, калитку на распашку оставил и рванул на крузаке к дому Матрёны. Только в двери, а из них… мать честная – курица лесная… вылитый Орландо Блум выходит! Умытый, причёсанный, чистенький, надухаренный! Успел-таки навести марафет, сучонок!       — Чё надо, падре? — ни привет, ни здрасьте, ни руку пожать – никакого уважения к старшим. — Бабки нет. В магазин пошла. Так что топай отсюда!       Герман на несколько секунд в ступор впал. За всю жизнь не слышал обращения к себе столь хамского. Ни к себе, ни к кому-либо ещё.       — Я не к Матрёне Матвеевне, а к тебе. С тобой пришёл поговорить, Александр.       Не мог Герман грубо с людьми разговаривать. И с такими мерзавцами тоже. Нельзя злом на зло отвечать, а нужно стараться по-доброму, как учил Христос.       — Промывать мне мозги пришёл? Ну, валяй, слушаю…       К удивлению, Сашка согласился (вот что слово вежливое делает). Руки на груди скрестил, ауру таким образом свою спрятал, душу закрыл и вдаль взглядом надменным стал глядеть, на крышу соседского дома.       — Зачем ты так, Саша? — ласково начал Герман, и у Сашки в душе что-то ёкнуло. Странно, он ведь от этого дядьки закрылся. — Зачем ты это делаешь? Для чего? Какая тебе польза от этого? Ты вчера говорил, и я понял, что ты парень умный, начитанный, с тобой интересно вести диалог. Но ты хочешь познать умом то, что возможно понять только сердцем. Горячим, любящим сердцем. А сердце у тебя холодное, в нём нет любви, а один только разум, приказывающий ему перекачивать кровь по сосудам. Бога невозможно охватить разумом. Мир, что Он создал, мы познать до сих пор не можем, как же хотим познать самого Творца? Бог – чистейший дух. Его никто никогда не видел. Он живёт в свете неприступном. Бога нельзя понимать так, как будто это дедушка с бородой сидит на облаках, пьёт вино и управляет миром. В такого языческого Бога мы не верим. Его нельзя понимать и как воздух, разлитый в природе. Бог с природой не смешивается, поэтому ни одна наука не может доказать или опровергнуть Его существование.       Отец Герман говорил спокойно и добродушно, но с каждым его последующим словом грудь Сашки, перекрещенная руками, вздымалась всё сильнее, как будто ему становилось всё труднее и труднее дышать. Ноздри стали раздуваться, как у загнанного коня, зрачки увеличились и блеснули злобой.       — Не старайся, падре, — перебил он, — я не из тех доверчивых наивных людишек, что вы – попы, заманиваете в свои сети, а потом обираете до последней нитки!       — Что за бред ты несёшь, парень? Православная церковь – не секта! Она никому ничего не навязывает и никого не обирает! — возмутился Герман.       — Обираете! Воруете! Вы – воры! Мошенники! — глаза у Сашки налились звериной ненавистью, а интонация голоса агрессивно повысилась. — Вы выдумали Бога, чтобы наживаться на Нём! Богатеете за счёт пенсионеров, инвалидов и женщин с детьми! На лексусах, на крузаках разъезжаете, меж тем как пастве вашей остаётся только молиться, чтобы с голоду не подохнуть!       — Не кричи на меня, сопляк! — Герман попятился со двора, чувствуя угрозу для своего здоровья.       Сашка не был похож на сопляка. На бабушкиных-то харчах здоровый детина вымахал! Ростом под метр девяносто, плотный, широкоплечий – гибрид Орландо Блума с Крисом Эвансом, блять! Это вам не городской квартирный мальчик-астеник, а деревенский трудоголик, наращивающий мышечную массу не в тренажёрках душных, а на природе: в лесах, полях, реках и огородах. К тому же Сашка после армии. Герман тоже далеко не астеник и через армию прошёл, но оно ему надо, нарываться?       — Если ты про машину, то я сам на неё заработал, — пояснил монах, подходя к дверце водителя и отключая сигнализацию. — Ни у кого, ничего, никогда не выпрашивал, в отличие от некоторых. Люди меня благодарили и добровольно жертвовали, так и скопил.       Сашка, разглядывая внедорожник со всех сторон и пиная в колёса, проверяя, не сдулись ли на щебне да на гальке, усмехнулся:       — Врёшь ты всё! Не верю, что на новый крузак можно честным путём заработать!       — Не веришь? А хочешь, тебе его подарю? Я не сребролюбец.       Сашка аж от крузака отпрянул. Встал по другую сторону капота и смотрел на монаха боязливо и недоверчиво.       — Ты серьёзно, иль блефуешь?       — Серьёзно. Он твой, — сказал Герман без капли сожаления бросил ему ключ.       Сашка ключ поймал, фальшиво улыбнулся, медленно и деловито подошёл к дверце водителя, оттесняя Германа и демонстрируя ему своё согласие обладать столь бесценным даром, а потом резко повернулся и, брезгливо взяв ключ двумя пальцами, бросил в пыль, монаху в ноги.       — Мне ворованного не надо! — с издёвкой посмотрел он ему в глаза. — Гудбай, падре… — войдя в калитку, он скрылся по ту сторону ограды.       Герман поднял ключ и задумался. Он не расстроился поведением Сашки, наоборот. Парень хоть и имел вредные привычки, а к настоящим крупным соблазнам был стойкий. Монаху это весьма понравилось. Об этом Сашке нужно будет узнать поподробнее. Матрёна уж больно внука нахваливала, что хороший он, трудолюбивый и такой-растакой – единственный внук ведь. А она, как примерная бабушка, защищать Сашку до конца жизни будет, даже если мерзавец он и чмо последнее.       Наталья, тем временем, по велению батюшки оббегала всех соседей по улице и за её пределами, чтобы о Сашке выведать. Все как один, твердят люди, что Сашка ничтожество, психопат, пьяница, наркоман, драчун, вор, дебошир, предводитель преступной шайки, насильник и скрытый педофил; что тюряга о нём плачет, но посадить пока не за что – нет доказательств. Спиртное в долг покупает, а деньги не отдаёт. Матрёна ходит за него расплачивается. Церковь старую Сашка поджег, в церкви новой Сашка хулиганит – об этом все знают, но молчат, боятся за здоровье Матрёны. Не дай Бог узнает набожная старушка о том, что внучок её разлюбезный вытворяет, ещё и помрёт от нервов, а Сашка потом мстить за бабку начнёт и всех в деревне нахрен поубивает.       Из уст сплетников, выпивох, маразматиков и атеистов рассказы о Сашке звучали как-то неубедительно. Ну не может такой человек, каким его односельчане описывают до сих пор на свободе оставаться. Тут нужно было опросить человека верующего, образованного, незаинтересованного защищать либо обвинять Сашку во всех грехах, человека зрелого, знающего подробности Сашкиной жизни, начиная с самого его детства. И Наташа нашла такого человека. Она и отец Герман пришли в гости к Галине Петровне – местной школьной учительнице, и вот что она рассказала:       — Саша всегда был образцовым учеником. Правда, в начальных классах учился слабенько. Обычно, детки первые три класса оканчивают хорошо, но а у Саши, перед поступлением в школу, в один день погибли мать и отец, поэтому его можно было понять – переживал смерть родителей, не до учёбы было. Ну, а класса с пятого, он прямо ринулся к знаниям. Без помощи учителей, сам стал тянуться к науке. Выигрывал все районные олимпиады. В город ездил, в краевых олимпиадах призовые места занимал. Выпускные экзамены сдал на отлично, школу окончил с золотой медалью…       — Ого! — перебил от удивления Герман. — То есть, получается, ещё два года назад он был примерным учеником… затем год в армии, а потом… Что же должно случиться с парнем, чтобы за год он изменился до неузнаваемости и стал таким, каким его описывают односельчане? Неужто армия отпечаток наложила?       — Армия здесь ни при чём, — продолжала Галина Петровна, — характер Саши изменился уже после седьмого класса: стал курить, прогуливать школу, конфликтовать с учителями, хулиганить, драться с ребятами. Но, что касалось школьной программы, то Саша с ней прекрасно справлялся. Любой предмет знал на отлично. В плане учёбы к нему не за что было придраться. Как он умудрялся выполнять домашние задания и самообучаться по новым темам, если периодически прогуливал уроки, я до сих пор удивляюсь. Мы думали, Саша стремился к знаниям, чтобы поступить в престижный институт или университет, уехать в большой город. Но после окончания школы он этого не сделал. Документы на дальнейшее обучение ни в одно учебное заведение не подал. После армии ни ногой из Покровки. Будто что-то держит его здесь. Быть может, бабушка… не знаю… не верится. Страдает Матрёна из-за него, очень страдает. Уехал бы, легче ей стало…       — М-да… Интересненько… — Герман над чем-то задумался, разглядывая тени дохлых мух, скопившихся в плафонах кухонной люстры. — Скажите, Галина Петровна, а при каких обстоятельствах погибли родители Саши? Что с ними случилось? И были ли они крещёные?       — Крещёными они были или нет, я не помню. У Матрёны Матвеевны спросите, она должна знать. Лена – Сашина мать, дочкой её была. А как погибли… — тут Галина Петровна вздохнула, сняла очки и, покачивая головой, стала массировать пальцами то виски, то сомкнутые веки. Было видно, что ей неприятно вспоминать об этом и тяжело говорить. — Муж Лены – Жора, любил выпивать, — сказала она после минутной тишины. — Ну, как любил… как обычно мужики в деревне, да и в городе. Цивилизованно пил, в запои не уходил, под забором не валялся, в драку не лез, но! — Галина Петровна сделала паузу, присущим ей учительским тоном. — Как выпивал, начинал Лену и Матрёну преследовать. С топором по ночам за ними гонялся. Помню, зимой в минус двадцать, Ленка, Сашкой беременная, в одной сорочке, босиком по снегу по соседям бегала, кричала, просила впустить. Их дом совсем рядом с моим. На одной улице жили и живём. Если к матери прибежит, так Жорка стёкла выбивал и через окна залазил, грозился их обоих убить. Соседние мужики на помощь прибегали. И что странно, он Лену у соседей не трогал и в домах чужих окна не бил, а только в своём или в тёщином. А после рождения Саши, Жорку в тюрьму посадили за убийство. Брата своего единственного убил – Степана. Тот на другом конце Покровки жил, возле леса. Один жил. Как Жорку посадили, так хоть на шесть лет Лена и Матрёна вздохнули с облегчением. Освободился, приехал в Покровку, когда Саше седьмой год шёл. Лена от Жоры забеременела вторым ребёнком. Сашу перед школой в летний лагерь на море отправили. А приехал – ни матери, ни отца. Напился Жорка, застрелил из ружья беременную жену и сам застрелился. Вот такая печальная история…