Я не демон

      Последние несколько ночей перед Пасхой Герман в церкви ночевал. Не мог он допустить, чтобы в самый светлый, самый великий праздник церковного календаря, Сашка надругался над святостью. Хоть у монаха и не было доказательств его проделок, не пойман, как говорится, не вор, но он был уверен – это дело рук Сашки. Главной целью приезда монаха в Покровку было: поймать хулигана с поличным, помочь ему осознать всю мерзость своих грехов, раскаяться в них, исправиться, встать на путь истинный и познать радость жизни во Христе.       Как на зло этот Сашка ни в одну из ночей страстной седмицы не проказничал. Герман ночи не спал, сторожил, вокруг церкви круги наматывал. Раскладушку на паперть вынес. Благо середина мая: по ночам тепло и комаров ещё не так много. Откуда узнал, собака Сашка, что Герман в церкви ночует? Об этом знали только глава администрации и Наташа, которым он запретил кому-либо рассказывать. Отпраздновали Пасху, Слава Богу! Герман вернулся в свой летний домик. А то на раскладушке спать здоровому, рослому мужику не ахти. Хуже, чем на кровати без матраса. Может Сашка испугался да утихомирился? Понял же, что монах раскусил его, да перестал? Ага, щас!.. Как бы не так…       Только бдительность потеряли, как опять началось: то кучка дерьма на паперти, то дохлятина на воротах – кошки облезлые, собаки гниющие, крысы червивые. Прихожане, в основном женского пола с детьми – визжат, орут, в обморок падают. Хоть деревенские, привыкшие, а в говно свежее человеческое да на мертвечину? жуками-опарышами кишащую, наступать неприятно. Всех верующих, чмо, разогнал!       Отец Герман с ног сбился: к Сашке бегает, возле дома поджидает, на пилораму к нему ходит – не может изловить мерзавца на разговор серьёзный. Лето. Тот либо на мопеде по деревне рассекает, либо с друганами в подворотнях бухает, либо на разборки со шпаной из соседней деревни Чемодановка уходит. Один раз Герман видел его мопед, по центральной дороге на полных парах газующий, только заместо Орландо Блума на нём бичара какой-то сидел. Сашка и был. Изменился, сука, до неузнаваемости. Как бабка его не встретит – он пьяный, как Герман к ним не заглянет – он пьяный. А как с пьяным разговаривать? С работы Сашку уволили. А хули мужику в деребасии делать, если работы нет? Только бухать остаётся.       Матрёна плачет, батюшке на внука жалуется. Совсем, мол, от рук отбился из-за друзей-собутыльников. На сенокос с рабочими от совхоза на речные острова не поехал свой участок скосить. Каждый год ездил, а тут видите ли дела у него в Покровке неотложные нашлись. Теперича поздно. Как корову зимой содержать? Сено покупать придётся. Дорого. Невыгодно. Проще корову продать или зарезать. Пенсии ветеранской Матрёне не хватает. Как единственному роднуличке денег не дать, коли просит? Сам бы хоть ел, пил, а то собутыльников окаянных кормит да поит. Эти в наглую уже к Матрёне ходят, на бутылку клянчат. Скоро в дом залезут, воровать начнут. Как не стыдно им?! Родителей своих бы пожалели, хотя и те такие же. Не с кого подрастающему поколению пример брать. Кругом одни алкаши да атеисты!       — На Вас одна надежда, батюшка… — рыдает Матрёна. — Слава Богу, что Вы к нам приехали! Поговорите с Сашей, помолитесь, чтобы пить перестал, за ум взялся…       — Я-то помолюсь, но как мне его трезвым застать? Это вопрос… — задумался Герман, поглаживая бородку. — Он дома-то хоть появляется? Ночует?       — Ночует Саша теперь в своём доме, в родительском. Вон он рядом стоит, через дом, — тычет пальцем в окно. — Друзья его всю ночь под окнами шастают, на мотоциклах да на машинах. Музыку какую-то бесовскую громко включают: бом-бом, бом-бом – одни барабаны! — старушка закрыла уши руками. — Чтобы они мне спать не мешали, Саша к себе и переехал. Теперь они там всю ночь гужуют: и курят, и пьют, и дерутся, и чего только не делают. Валера, сосед, им пригрозил, притихли вроде. Музыку больше по ночам не включают, — Матрёна сняла с головы платок и зарылась в него лицом, продолжая плакать и причитывать. — Боюсь, а вдруг Сашу моего покалечат, вдруг убьют…       Герман насторожился:       — А что, Матрёна Матвеевна, неужто здесь часто убийства происходят?       — А как же, батюшка, а как же! Это у вас в Москве убили человека – нашли виноватого. У вас и свидетелей много, и милиция кругом, и следователи хорошие, и МЧС, и ОМОН, и чего только нет! А у нас? В лес отвезут, в овраг скинут, в речке утопят, на свиноферму свиньям бросят, и концы с концами не сыщешь! Ни свидетелей, ни милиции… Один участковый и то из райцентра приезжает. Господи, скольких так поубивали! Сколько убийц у нас на свободе разгуливают! Четыре года назад нашего главу сельсовета Петра Михайловича так убили. На охоту поздней осенью с друзьями поехал через реку. Друзья-то вернулись, а он нет. Дескать, пошёл купаться и утонул. Где ж это видано, чтобы в ноябре на реке купались? Застрелили они его да и в реку скинули. А там зима на носу, шуга на реке идёт. Никто на лодке не поедет улики собирать. Так и не нашли его… А друзья-то его из соседней деревни Чемодановка живы, здоровы. Ой, там преступников в этой Чемодановке! Нашу покровскую молодежь ненавидят прямо!..       Матрёна всё говорила и говорила. Герман её утешал, обещал, что что-нибудь придумает, попросил ключ от Сашкиного дома, мол, может, там его выловит, попрощался и вышел. Вспомнишь говно – вот и оно! В сенях столкнулся с Сашкой. Дверь входная хоть и нараспашку, а занавесочкой завешана, чтобы мухи, комары в дом не летели. Не заметили парни друг друга, чуть не поцеловались лоб в лоб.       — Чё надобно, падре?! — отрыгнул на него Сашка перегарищем. — Я же сказал: в Бога не верю и никогда не поверю! Чё припёрся?! Бабка дома? Или ты, пока её нет, присматриваешь чего бы стырить?       — Да ты что, Александр? Я к Матрёне Матвеевне приходил, дома она, — с выпившими людьми грубо разговаривать нельзя – опасно для жизни. С ними надо стараться повежливее. — Послушай, Саша, — придержал его Герман, — нужно мне поговорить с тобой, посоветоваться – ты парень умный. Не ходи сегодня с друзьями, дома отоспись, а я вечером к тебе приду, пообщаемся. Как на это смотришь?       — Два пузыря кагора принесёшь, тогда и поговорим.       — Принесу. Но, чтобы без посторонних, только я и ты.       — Не беспокойся, я с посторонними бухлом делиться не собираюсь. До вечера, падре…       Сашка вошёл в дом, пошатываясь. Герман посмотрел ему вслед и поразмыслил:       «Не может пьяный человек пакостить, не оставляя следов. Не сможет долго незамеченным оставаться и через забор перепрыгивать. Физически не может. К тому же у Сашки алиби есть: с друзьями каждую ночь гуляет. А что, если не он это вовсе, а кто-то другой? Тем не менее с Сашкой поговорить надо. Уж больно бабушка у него несчастная, набожная. Жалко её».       Герман был откровенно удивлён, вечером найдя Сашку в родительском доме, без посторонних и трезвого. Впрочем, ненадолго.       — Об чём пришёл попиздеть со мной, падре? — принялся откупоривать бутылку с вином.       — Падре – обращение к католическому священнику, а я православный, — поправил монах. — К православному священнику обращаются словом «отец». Но для тебя я просто – Герман.       — Мне насрать, как там к вам обращаться – я в Бога не верю!       — А во что ты веришь? Может быть, в дьявола?       — Ты чё, тупой? — выдал Сашка, сделав серьёзное лицо. — Если я в Бога не верю, значит, и в дьявола тоже! Логично? Я не верю в существование души, ангелов, демонов, загробную жизнь, реинкарнацию и прочую хрень! — с пренебрежением говорил он, доставая из шкафа чашки, а из холодильника закуску. — Я верю в материю, в науку, в жизнь здесь и сейчас. А жизнь здесь и сейчас коротка, нужно успевать брать от неё всё, проживать её ярко и насыщенно, не отказывать себе в удовольствиях, чтобы перед смертью ни о чём не сожалеть и не мечтать о мнимом блаженстве. А вы, христиане, как живёте? — спросил он монаха. Герман пожал плечами, мол, не знает и хочет, чтобы Сашка его просветил. — Вы живёте как овощи: это – нельзя, то – нельзя, туда не ходи, этого не ешь, с тем – не трахайся! Что ни сделай, о чём ни подумай – сплошной грех! Что за жизнь у вас такая? Вы не живёте – вы существуете. Как растения. Молитесь, плачете, всего боитесь, в удовольствиях себе отказываете и ради чего? Чтобы после смерти жить в раю, которого нет? Нет уж, падре, увольте. Даже, если жизнь после смерти и существует, то я предпочту прожить её на полную, а после отправиться в ад. По мне так лучше синица в руках, — опустошил он залпом чашку вина и предложил выпить монаху.       Герман, на удивление Сашки, чашку с вином взял и выпил не закусывая. Зря конечно. Организм-то у монаха в связи с аскетическим образом жизни кристально чистый, после великого поста ещё не восстановившийся. Всего пара глотков и торкнуть может. Это ж не Сашка. Тот уже пузырь вина словно сок выхлебал, жажду утолил и ни в одном глазу.       — Ошибаешься, — старался переубедить его Герман, — мы христиане не живём как овощи. Мы не отказываем себе в удовольствиях, а лишь ограничиваем себя – воздерживаемся. Любой переизбыток, как и недостаток, наносит вред и душе, и телу. Мы – христиане придерживаемся золотой середины. Взять к примеру алкоголь. Нам можно употреблять, как ты видишь, но нельзя упиваться до беспамятства и пить во время установленного церковью поста. Переизбыток алкоголя разрушает тело и психику, а медицинская наука это подтверждает. В посты мы не пьём, чтобы исключить систематическое употребление, которое, как доказано той же медициной, переходит в привычку. Да, мы стараемся жить по заповедям Божьим, но это не так сложно, как кажется на первый взгляд. Христианство – самая простая религия из всех существующих, ибо Христос сказал: «Научитесь от Меня, ибо бремя Моё лёгкое». Бог дал нам заповеди, чтобы уберечь от опасностей, от преждевременной смерти. Бог – наш Небесный Отец. Мы – его дети. И если ребёнок отказывается понимать, почему ему запрещено совать пальцы в розетку и продолжает это делать, любящий родитель его накажет, а не любящий равнодушно пустит на самотёк – авось пронесёт и не убьёт дитя током. Вот такой вот парадокс, Саша: Бог наказывает тех, кого любит. А мы христиане, как послушные дети, стараемся не огорчать Отца нашего и исполнять Его заповеди.       Выкрашенный бежевой краской деревянный потолок вдруг на полметра опустился к полу и слегка зашевелился. Это Герман почувствовал, что начал пьянеть. Не стоило переоценивать возможности своего организма и хвастаться перед безбожником. Сашка всё равно этого не оценил. Он сидел за столом напротив монаха и с любопытством наблюдал, как тот косеет. Вот так всегда: только выдался шанс поговорить по душам с более-менее трезвым атеистом, как проповедник сам взял и оплошал. Потолок слегка крутанулся вокруг своей плоскости, и Герман понял: время поджимает и другой возможности поговорить с Сашкой может не быть.       — Это ты около церкви гадишь? — сердито спросил он сходу.       Сашка состряпал дебилоидную физиономию, типа не понимает.       — А ну-ка, поподробнее, падре, как именно я гажу? — лживо улыбаясь, откупорил вторую бутылку, разлил по чашкам, одну придвинул монаху. Тот отказавшись, отодвинул её обратно.       — Мёртвых животных на ворота вешаешь, деревья ломаешь, цветы выкорчёвываешь и… — не стал продолжать дальше, застеснялся.       — И-и-и-и?.. — саркастично протянул Сашка прежде, чем отхлебнуть винца.       — И на крыльце какаешь.       Тут Сашка поперхнулся и прыснул вином. А потом свалился со стула на пол и закатился таким нечеловеческим смехом, что Герман аж испугался и вскочил с места. Остановить его было невозможно. Парень катался по полу, хватался за живот, корчился, цеплялся за клеёнчатую скатерть, норовя скинуть со стола всё, что на нём было. Пока он надрывал кишки, Герман держал скатерть, чтобы большая железная кружка с ложками и вилками, электрический чайник, хлебница и сахарница не полетели вниз. Определённо, Матрёна и в этот дом приходит наводить порядок. А как ещё объяснить наличие чистого пола и пузырька со слабительным «Регулакс» на столе? Не Сашка же полы моет и слабительное пьёт?..       — Ты это делаешь? Отвечай! — монах гневно навис над Сашкой, тыча пузырьком регулакса ему в рожу.       Сашка перестал смеяться и, хитро лыбясь, переводя взгляд от монаха к регулаксу и обратно, довольно произнёс, наслаждаясь каждым своим словом:       — Оу, это отличный препарат, падре! На себе испытал! Работает как часы! Хочешь мягкий эффект — капни тринадцать капель, хочешь сильный – капни двадцать шесть; хочешь к утру просраться – прими капельки вечером, хочешь облегчиться вечерком – прими утром, а хочешь ночью… — тут Сашка задержал дыхание, глядя монаху прямо в глаза, и рот его потихоньку начал растягиваться, предвкушая неистовое веселье.       — Бессовестный! Какая же ты… какой же ты… — Герман от злости, вызванной алкоголем, не мог найти приличных ругательных выражений. Он даже не заметил, как замахнулся на лежащего на полу парня. — Демон! Сущий демон! — кричал он ему в лицо.       — Я не демон! Это вы попы – суть волки в овечьих шкурах! Это вы демоны в человечьем обличии! Выродки! Поповское отродье!       — Закрой свой рот, сучонок! — кое-как держался Герман, чтобы мерзавцу в морду кулаком не заехать.       А тот лежит и подстёгивает:       — Ну, давай, падре – вмажь мне! Бей лежачего, бей!       И нет, чтобы устыдиться, раскаяться перед соперником, дабы избежать кулака его болючего, так нет же, смотрит, сука, прямо в глаза, на нервы давит, лыбится, пиздюлей выпрашивает.       — А ты о бабушке родной подумал? — призывал монах бессовестного к совести. — Каково ей будет узнать-то? Помрёт, что ты тогда без неё делать будешь, тунеядец? Ты же, лодырь, себя даже прокормить не сможешь! — Герман схватил его ворот футболки и встряхнув, пригрозил: — Ещё раз у церкви нагадишь – вся деревня, весь район узнает, какой ты «герой»! Пальцем показывать будут! И на тебя и на бабулю твою единственную! Я тебе это обещаю!       — А ты докажи! — с не меньшей угрозой посмотрел на него Сашка, приподняв над полом затылок. — Докажи, что я! Ты меня около церкви видел? — в упор смотрел он на монаха ненавистным взглядом. — Видел?       — Не видел, но уверен – ты это! Кроме тебя, некому! И мне доказывать перед народом ничего не нужно! Я – служитель Бога, мне люди на слово поверят!       — Не сомневаюсь. Вы попы любите на невинных клеветать, чтобы себя в глазах народа не уронить. Любите выставлять себя напоказ! Свои лживые обряды у всех на глазах проводите, проповедуете о том, чего сами не исполняете! Люди думают – вы святые, а вы – суть лжецы, изнутри пороками изъеденные! Лицемеры! Все вы лицемеры!       — Я тебя поймаю, мудак! Мне спешить некуда! Пока из тебя всю дурь не выбью – не уеду, так и знай! Ещё посмотрим, кто кого!..       Герман отпустил Сашку и ушёл, слегка пошатываясь. Без Наташи он пешком ходил. От Сашкиного дома до дома главы не меньше километра по темноте хуярить. Главное, выйти на центральную дорогу (там хоть фонари есть), да чтоб собаки бродячие на рясу не напали. В диковинку псам мужик в чёрном платье. Полюбили. Так и норовят сзади да исподтишка за подол хватануть.       Добрался Герман до дома без приключений. Наташа ещё не спала, его встретила. Рассказала, что ей ещё удалось про Сашку узнать. Тот за девятнадцать лет с женщинами ни разу не спал. Девственник. Кто ж свечку-то держал? Откуда у местных такая подробная информация о личной жизни хулигана была? Оказалось, всё просто. Сашка ещё с девятого класса первым парнем на деревне был. Был и остаётся (когда не пьяный). Высокий, фигуристый, красивый! Девки к нему так и липнут, слетаются как пчёлы к медоносу, чтоб разок в постельке попробовать (на постоянку нафиг такой злыдень и бухарик нужен). А он ни одной бабе не даётся, всех отшивает. Неужто гей? Ан нет.       С педиками в деревнях строго. Очень строго. Это вам не город, в коем свои права можно отстаивать и никто на тебя косо не посмотрит. А в деревне? Что в деревне для мужика самое страшное? Не в тюрьму сесть, не без работы остаться, не хулиганьё ночью на дороге повстречать, не ногу свою вместо полена нечаянно топором отрубить, не в лодке на реке в непогоду перевернуться и не на зимней рыбалке под лёд провалиться. Для деревенского мужика самое страшное – гомосексуализм. Не приведи Господь, если кто пронюхает, что ты педик – всё, считай тебе кирдык! Потому что отдалённые русские сёла – это единственные нетронутые уголки планеты, куда ещё не просочился содомский грех. В таких сёлах процветают и алкоголизм, и насилие, и аборты, и терроризм немножко, но не гомосятина! Деревенские мужики были, есть и будут – стопроцентные натуралы! С пидорасами в деревнях расправляются сурово и тут же на месте – никакой пощады! Гомосек – это мерзость, стыд-позор для всей деревни, для всего русского народа! Единственный способ гомосеку остаться в живых – уехать, уплыть, улететь, убежать и как можно быстрее.       Сашка уж точно не гей. А кто он тогда? Вон дружки его вовсю по девкам бегают, молоденьким да любопытным, а он ни-ни. Девахам местным да приезжим от ворот-поворот даёт. За это девки на него и обиделись, и распустили слух, что неспособный он – импотент.       «Интересненько, — подумал Герман, — Орландо Блум, а до сих пор нецелованный ходит. Неспроста…»       — Ну, а Вы, батюшка, с этим хулиганом поговорили? Образумили? — поинтересовалась Наташа.       У Германа голова уже прояснилась (кагор-то градусом слабенький).       — Сашка бесноватый. Демоном одержимый, — сказал он уверенно, а Наташа испугалась.       — Ради Бога, батюшка, опять Вы за своё! — всплеснула она руками. — Опять Вам демоны кругом мерещатся! Помилуйте, избавьте! Я не буду в этом участвовать!       — Что значит, не будешь? — возмутился монах. — По-твоему, зачем я тебя с собой привёз, скажи на милость?       — Я боюсь! Я не буду! — ахнула Наташа и убежала к себе.       Следующим утром подъехали они к церкви. К обеду крещение младенцев начнётся. Нужно подготовиться. Наташа первая в калитку вошла, предварительно принюхавшись и осмотревшись, чтобы на дохлятину или на дерьмо не наступить. Всё чисто. Монах тем временем половички из машины вытряхивал. Вдруг слышит Герман: Наташка визжит. В калитку влетает, видит: Наташа перед крыльцом церкви в обмороке лежит. Монах к машине метнулся, бутылку с водой схватил, Наташу в чувство привёл. Потом оглянулся на церковь, а она… Вся центральная стена изуродована чёрной краской и оккультными рисунками. Здесь и перевернутый крест, и пентаграмма, и число зверя… Но более всех страшен уджат – полузакрытый глаз с ромбовидной слезой, символизирующий всевидящее око сатаны. Нарисован уджат в центре над входом, да так искусно, что мурашки по телу и душа в пятках. Подошёл Герман к порталу, бошку кверху задрал, рукой до рисунка дотянулся, по краске чёрной пальцем провёл – гудрон. Засмотрелся. Подосадовал. Не заметил, как в кучку дерьма свежего ботинком влип. Не вытерпел, словом ругнулся нехорошим. Наташе задание дал: срочно всех обзвонить, предупредить, что крещение отменяется. А сам к Сашке рванул: бошку козлу безрогому откручивать.       В дом к Сашке проник с помощью ключа. Смотрит: спит зараза прыткая! На диване в трусах, в носках разлёгся и храпит. Руки гудроном испачканы. Член в трусах стоит. Какой он нахрен импотент? Настолько зол Герман был, что начал будить ублюдка вшивого, чтобы рожу ему набить. Спящего бить не по-мужски, несправедливо как-то, не по-христиански. Будил, будил, толкал, тормошил, за член, за волосы дёргал, водой обливал, на ухо кричал – тому похер! Вырубился паршивец после проделок ночных утомительных. Один писюн не устал, бодрствует. Мычит Сашка недовольно, гримасу сонную корчит, рукой на автопилоте от монаха отмахивается, покрывалко натянул, укрылся, к стенке на бок повернулся, свернулся в калачик и дальше дрыхнет, гнида окаянная!       Устал Герман. Решил к Матрёне зайти, чайку попить, дождаться, когда Сашка сам проснуться изволит. Матрёна сказала, что Сашка если спит, то спит как убитый, и раньше обеденного времени его не добудишься. Монах всё же решил подождать. А то тот проснётся, умотает и хрен его потом выловишь. Два часа сидел. С бабкой болтал. Исповедь у неё принял даже. В доме Матрёны и Евангелие, и красный уголок с иконами старинными был, и водичка крещенская в бутылочке рядышком. Настоящего христианина сразу видно. Всё аккуратно, бережно, благоговейно. Затем отправился Герман в домик по соседству, сукиного сына проверить, проснулся ли. Приходит, а тот к двенадцати часам только глаза продрал, встал, одевается в чистое. Одежда грязная гудроновая на полу валяется.       — Ты что, пёс паршивый, натворил! — с порога стал орать Герман. — Ты зачем гудроном храмовые стены изуродовал? Знаю, что меня ненавидишь, но зачем односельчанам вредишь? Они же храм этот всем селом строили, деньги жертвовали, труд и душу свою вкладывали! Как теперь гудрон этот отмывать?! Отскребать только и заново стены красить! Кто это делать будет?! Кто?!       Сашка, пока Герман словесно надрывался, смотрел на него взглядом пофигиста, молчал и спокойно так продолжал одеваться, умываться, зубы чистить.       — Переодевайся в грязное, сейчас пойдёшь работать! — скомандовал Герман.       — Куда это? — опешил Сашка.       — Художества свои отскребать!       — Какие художества? Ты чё, падре, рехнулся? Перебрал вчера, что ль? — нахмурился Сашка.       — А кто оккультные рисунки на стенах рисовал? Не ты, что ли? Хочешь доказательств? Ты на одежду свою посмотри, — пнул Герман клубок грязных тканей, валяющихся возле дивана, — она же вся в гудроне! Я сейчас эти твои шмотки на всеобщее обозрение перед дорожным магазином на забор повешу, пусть люди смотрят!       — Ну, ты – отродье поповское! — заорал Сашка. — Перестань мне угрожать! Не я твой теремок расписал! Мне твой дьявол, как и Бог, нахуй не всрался и в хуй не ебался! Вчера я бабке крышу гудроном на амбаре замазывал! Протекала. Это бабка меня попросила! Она сама этот гудрон замешала! Можешь пойти у неё спросить и посмотреть! — указал он монаху на дверь.       Герман растерялся. Как так-то? Неужели и впрямь не Сашка?       — Извини… — процедил монах сквозь зубы и направился к выходу.       — Пиздуй отсюда, долбоёб! — Сашка вскинул ногу, намереваясь пнуть незваного гостя под зад. Тот едва успел проскочить.       От Матрёны узнал, что и вправду, Сашка вчера, как проснулся, весь день крышу амбара от протечек чинил, гудроном горячим щели замазывал. Под вечер только закончил. Устал. В этот день не пил, с друзьями на пьянку не ходил, а ушёл к себе. Ну, а дальше Герман был в курсе, как вчера к Сашке с вином приходил и как они «тихо-мирно» беседовали.       В крузак сел, поехал переодеваться, чтобы стены церковные от нечисти сатанинской очищать. Работа предстоит нелёгкая. Мирян постеснялся Герман просить. Сам ведь храм от осквернения не уберёг, хулигана проворонил. Наташа помочь вызвалась. Что ж, вместе веселей. Взяли шпателя, стремянки и вперёд, то есть вверх – на стены полезли. Уджат Наташа боялась трогать – слишком жуткий. Выбрала крест перевёрнутый и три шестёрки. Остальное Герман принялся отскребать. Полюбовался на пентаграмму, прикинул с какой стороны удобнее начинать и вдруг… – осенило его. Сашка вчера весь день с гудроном работал, тому свидетели есть. А ночью? Бабка сказала, что вечером он на гулянку не ходил, а был дома. Герман к нему на разговор приходил и не видел рук, смолой испачканных. Одежда на нём чистая была. Так каким же образом она за ночь гудроном измаралась?       — Готовься, Наталья, завтра с утра демона изгонять из Сашки пойдём.       Наташа бедная, чуть со стремянки лицом вниз не уебалась от испуга.       — Батюшка, ради Бога, да с чего Вы взяли, что в него демон вселился?       — У меня на демонов глаз зорок. Я давно заподозрил в Сашке неладное, как только с ним пообщался. Раньше у меня против него доказательств не было, а теперь есть.       — И какие? Вы же говорили, что не Сашка это хулиганит, а кто-то другой.       — Он это делает. Он! Только сам этого не осознаёт, не помнит. Вот, Наталья, взгляни… — указал он на пентаграмму в кругу. — Возможно ли человеку ночью, в полной темноте, взобравшись на лестницу, с помощью такой вязкой субстанции как гудрон, идеально изобразить звёздчатый многоугольник, образованный диагоналями правильного пятиугольника да ещё и в кругу?       Наталья не врубилась в многоугольные диагонали звёздоугольника, образованного… (блин, чёрт с ним), но с умным видом, всматривалась в пентаграмму.       — Ну и что здесь особенного? — махнула она рукой, мол, такое начертить да под линеечку метровой длины, каждый дурак сможет, что уж говорить о человеке, окончившего школу с золотой медалью. Фонарик взял и нарисовал. Что тут сложного? Главное, что нарисовал человек, а не демон.       — А древнеегипетский уджат? — ментально возбуждался Герман. — Посмотри, как он идеально прорисован: нигде не размазано, линии рисунка непрерывны, мелкие детали чётко видны и фигура ромбовидной слезы идеальна.       — Ну и что… — не придавала значения Наташа.       Подумаешь… Может Сашка трафареты дома заранее сделал. Размерами метр на метр. Сюда притащил, на стене закрепил, фонариком посветил да обвёл. Что тут сложного? Так любой человек с закрытыми глазами сможет.       — Он без фонарика рисовал. Свет от фонаря кто-нибудь из рядом стоящих домов увидел бы, — рассуждает сам с собой монах. Наташа и слушать от страха не хочет. — Демон ему помогает. Силу ему даёт, ловкость, знания. Этим объясняется, что до сих пор Сашку никто с поличным не поймал и никаких следов его не нашли. Поэтому Сашка учиться не едет, на сенокос не поехал – демон его здесь держит в Покровке. Демон по наследству. Нацелен род Сашкин извести. Кто-то когда-то поколдовал в роду значит. До Матрёны Матвеевны доберётся, а потом и Сашку прикончит. Труда ему не составит. А как прикончит, уберётся восвояси, если родственников больше нет. Матрёна старая, в Бога верующая. Неважно какой смертью умрёт и когда – упокоит Господь её душу в обителях райских Своих. А вот Сашку жалко. Такой парень пропадёт!       — Думаете, Саша знает, что он одержим? — вмешалась Наташа. (Слушала-всё таки).       — Нет, конечно. Демон действует так, чтобы человек не мог отличать свои действия от его бесовских. Попросту, одержимые совершают поступки в состоянии аффекта. А грехи людские, особенно те, что перерастают в страсти, являются некими проводниками между миром людей и потусторонним, далеко не ангельским. Греховная страсть – это входные ворота для демонов. Взять к примеру людей пьющих, завистливых, корыстных или ещё каких, пристрастившихся к чему-либо. Они готовы идти на страшные преступления для того, чтобы удовлетворить свою страсть, питать своего демона. Сколько беззаконий, убийств совершается людьми пьяными, ревнивыми или желающими обогатиться! И совершают они их с помощью демонов, вселившихся в них. У каждой страсти свой демон. У блудника – блудный, у богача – корыстный, у алкоголика – белая горячка.       Наташа рассмеялась.       — Чего смеёшься? — удивился Герман. — А как тогда объяснить, что алкашам черти мерещатся? И ведь ни ангелов, ни Христа и ни сказочных персонажей из добрых сказок они видят, а именно чертей. Поэтому люди, находящиеся в алкогольном опьянении совершают только дурные поступки и никогда не совершают хорошие. Выпил, потерял контроль над сознанием, и демон берёт тебя под своё управление. Натворит таких дел, что, как протрезвеешь, сам себя испугаешься: ты это сделал, а вроде как и не ты.       — А у Саши какой из демонов? — спросила Наташа, бледнея.       — Демон атеизма, — уверенно ответил Герман. — Этот демон в современном мире самый сильный и размножается с катастрофической скоростью. Ни пьянство, ни наркотики, ни войны, ни аборты погубят человечество, а безбожие. Ведь если человек в Бога не верит, у него отсутствует страх и ответственность за свои поступки, ему можно делать всё, что вздумается. Отсюда и пьянство, и наркомания, и войны, и детоубийство. Сатане и делать ничего не придётся, чтобы душами людскими завладеть. Люди сами себя преподнесут ему на блюдечке – сами себя истребят. А Сашку демон-безбожник научил в Бога не верить. Поэтому Сашка такой умный – демон его надоумил. Обучал его наукам, взрастил в нём гордость, эгоизм и самоуверенность, ненависть к религиозным людям, чтобы убедить, что Бога нет. Через Сашку в селе уже многие заразились атеизмом. Взять хотя бы то, что было на диспуте. Сомневающиеся в существовании Бога и даже некоторые верующие люди соблазнились, согласились с ним. «Кто соблазнит одного из малых сих, верующих в Меня, — говорил Господь, — тому лучше было бы, чтобы повесили ему мельничный жернов на шею и потопили в глубине морской». А демон уже из-под контроля Сашкиного вышел. Вон что творит… — бросил он взгляд на оккультные рисунки, — Сашка говорил мне, что в дьявола не верит. Он не стал бы сатанинские знаки выводить. Гудроном стены извозюкал бы и всё. Это демон Сашкиной рукой рисовал, да так, что Сашка и не помнит.       — А может, ну его этого Сашку, эту Покровку? Поедемте домой, в Москву, а? — стала ныть Наташа.       — Да ты что, Наталья? — не соглашался Герман. — Как такого парня в лапы дьявольские отдать? Спасать его нужно! Срочно!       — Да что в нём особенного? Хулиган – хулиганом и останется. Могила его исправит.       — У Бога на Сашку другие планы были, — хитро прищурился Герман. — Этот человек должен был стать святым. Поэтому сверхсильный демон в него вселился, чтоб этого не допустить! Но я Сашку спасу! Я его святым сделаю! Отличным монахом будет! Когда станет вымаливать грехи за весь мир, тогда и собственные грехи ему простятся!       — Батюшка, опять Вы за своё… а может не надо? — Наташа устало присела на ступени. Рабочее настроение пропало окончательно.       — Надо, Наташа, надо! — утвердил Герман. — И ты мне в этом поможешь! — тоном начальника сказал он ей.       — Но как Вы собрались изгонять демона, когда Сашка вон какой сильный?! Как Вы хотите с ним управиться? Он же ни за что не согласится! Вы же ещё и пострадаете! — Наташа, зная об экзорцизме всё, не оставляла попыток отговорить батюшку от проведения этого опасного обряда.       А у современного монаха Германа в арсенале было одно верное средство изгнания нечистых. Нетрадиционное. Да, демоны отвратительные, гадкие, злые существа. Но есть грехи людские до того извращённые, до того омерзительные, что и демоны их гнушаются, не переносят, бегут от них. К Сашке нельзя применять классический способ. Не выйдет. Опасно для жизни. Нужно использовать другой вариант. Искать к нему другой подход. А именно — задний подход…