В центре невнимания

Я спал беспокойно. Всю ночь видел во сне множество хаотичных образов. Вот Никольский кормит собак возле своего «Лэнд Крузера», а я почему-то знаю, что у него в руках не колбаса, а человеческое мясо. Картинка изменилась, и теперь передо мной мужчина, сидящий за рулём старого потрёпанного автомобиля. Он пьёт водку из горла, заводит двигатель и выезжает на дорогу. Набирает скорость и внимательно вглядывается во встречные машины, а затем резко поворачивает руль влево. Затем появляется Глеб. Он улыбается и целует меня, лезет руками мне в трусы. А я смотрю на него и понимаю, что мы находимся в искорёженной машине на заднем сиденье, лицо, грудь и живот у моего однокурсника в крови, а руки и ноги вывернуты под неестественными углами. Он закрывает глаза одинакового жёлто-зелёного цвета, и я понимаю, что сейчас он умрёт, но ничем не могу помочь, а только глажу его по голове, размазывая кровь по своим ладоням. Когда я проснулся, Глеба рядом не было. Хрен знает, давно ли он ушёл. Голова раскалывалась, я скатился с кровати, вытащил из тумбочки пачку цитрамона. Несмотря на сушняк, сил не было даже дойти до кухни и налить воды в стакан. Поэтому я набрал в рот побольше слюны и проглотил таблетку прямо так, едва не подавившись. Почувствовал, как она царапнула горло. Затем снова заполз на кровать, увидел на столе заботливо оставленную кем-то кружку с водой. Кроме Глеба, больше было некому, конечно. Я схватил её и залпом выпил. События вчерашнего дня мелькали в моих мыслях, словно в калейдоскопе. Но думать совершенно не хотелось — хотелось просто сдохнуть. Я подождал, пока боль хоть немного утихнет, затем поковылял в душ. Разделся, включил сначала тёплую воду, постепенно сбавлял температуру до прохладной и совсем холодной. Поднёс душевую лейку ко лбу так, чтобы вода лилась мне на лицо. Решил постоять так ещё немного, а потом подумать обо всём. Прохладная вода приятно бодрила, головная боль как будто утекала вместе с ней. Я закутался в полотенце, обернул его вокруг бёдер. В комнате взял сигареты и вышел на балкон под палящее солнце и бесконечный вездесущий тополиный пух. Итак, Славку в его стремлении защитить память отца можно понять. Он утверждает, что его отец просто хотел спасти свою семью и иного выхода не было. Я не знал, как можно охарактеризовать поступок Кантемирова-старшего. Конечно, вся ситуация — это просто лютый пиздец. Он пошёл на убийство человека, причем, наверное, понимал, что ему тоже не выжить при лобовом столкновении. Знал ли, что в машине женщина и ребёнок? Почему раньше не подумал о том, с кем ведёт дела, и не позаботился о том, чтобы спрятать семью? Этого уже не узнать. Да и знание никак не повлияло бы на фатальные последствия, которые повлекли за собой действия Кантемирова. Я сочувствовал Славке, сочувствовал и Глебу. Понимал их неприязнь друг к другу и нежелание Славки помогать нам. И ещё понимал, что Глеб теперь точно не отступится и вполне может вытворить какую-нибудь херню. Теперь уже не только из-за сестры, но и из-за своего отца. Нам нужно каким-то образом наведаться в детдом и поговорить с детьми. Найти тех, кто пострадал недавно. Ещё желательно вытянуть хоть какую-нибудь информацию из директора. Впрочем, у меня уже были на этот счёт кое-какие идеи. Славка отказался называть имена. Пожалуй, нужно потрясти его ещё раз. Может, попробовать съездить к нему без Глеба? Ещё, наверное, нужно выяснить, чем же всё-таки занимался отец Глеба и чем он так сильно насолил Никольскому. А когда мы соберём достаточно доказательств, то расскажем обо всём Жене и пойдём с нею к следакам. А ещё опубликуем текст в «Регионе» и на других сайтах сети, куда входит «Регион», чтобы подстегнуть расследование. И тогда Никольский уж точно не сможет отвертеться. Одно дело — когда у тебя всё схвачено с районной администрацией и полицией, люди запуганы, либо такие же твари, как и ты. Но я был уверен, если это получит федеральную огласку, выйти сухим из воды он не сможет. Чёрт, а если он будет угрожать моей семье? Хоть они и живут достаточно далеко, но всё же… Если вдруг запахнет жареным, заставлю их уехать подальше. Нужно делать всё осторожно и тихо, не подставить никого. И так, чтобы нас с Глебом не закопали где-нибудь в лесочке. Мы соберём доказательства, опубликуем рассказы жертв в СМИ, а дальше уже пусть с этим мудаком Никольским разбирается Следственный комитет. Глеб… Да, ещё я должен разобраться в себе. Об этом специально решил поразмышлять в самую последнюю очередь. Мне было страшно даже просто мысленно проговорить: «Меня влечёт к нему». Мои действия говорили об обратном, но ведь это можно списать на стремление дружески его поддержать? Можно ведь, да? Наверное, блоков в моей голове было несколько. Это и тот факт, что у меня перед глазами не было примеров отношений между парнями из-за среды, в которой рос, поэтому не знал, как себя вести. Не до конца понимал, чего именно мне хочется, что чувствую к Глебу. А вдруг просто хочу трахнуться с ним? Тогда лучше вообще не начинать и оставить всё как есть. Для того, чтобы просто трахнуться, у меня есть Надя. Расстанется со своим новым парнем и прибежит ко мне плакаться, как миленькая. А к Глебу тогда вообще не стоит лезть с этой хренью. И, конечно, виновата моя семья. Они ни за что это не примут. Да, мне уже двадцать, сам зарабатываю и редко прошу у них помощи, практически от них не завишу и во многом с ними не согласен, но, бля… Они всё равно остаются моей семьёй, и я не знал, готов ли к окончательному разрыву с ними. Я просто хренов трус. Мне с детства вдалбливали все эти традиционные ценности и то, что пидором быть ненормально. Так считала моя семья, так считали приятели с района. И пусть теперь у меня на всё есть собственное мнение, и моё нынешнее окружение, ребята с курса, коллеги из редакции, большинство из них придерживались вполне современных взглядов на жизнь. Но всё равно эти заложенные в детстве блоки преодолеть было не так просто. Глеб. Я был почти уверен, что с его стороны есть симпатия. Но блок в голове не давал мне развить эту мысль, заставлял гнать её прочь на задворки сознания. Я почувствовал досаду, а потом злость и бешенство. Ударил кулаком по кирпичной стене, сбил костяшки пальцев. Легче не стало. Не знал, на кого злился больше — на себя, на семью, а может, на Глеба с его пронзительными глазами, острыми скулами и нежной бледной кожей, которой мне так и хочется коснуться? Нет, кто-кто, а он точно не виноват в моих загонах. Только я сам. Кажется, снова начинает болеть голова. Стоит выпить ещё одну таблетку? Или взять ноут, зайти на Порнхаб и попробовать подрочить на гейскую порнуху, чтобы понять, не противно ли мне? А ещё лучше всё-таки ещё раз сходить в душ и врубить самую ледяную воду и самый сильный напор. Я выбрал последний вариант. А после оделся и отправился к Глебу. Опасался, что он опять решит свалить куда-нибудь без меня. Мне открыл один из его соседей. Парень впустил меня, махнул рукой в сторону кухни и ушёл в комнату. Глеб варил кофе в большой турке. Волосы у него были влажными, тени под глазами будто бы стали ещё насыщеннее. Он поздоровался со мной, его голос был смущённым. Разлил кофе по двум маленьким кружкам, поставил одну передо мной, другую взял в свои руки, сел напротив меня. Мне в глаза не смотрел. Впрочем, я тоже старался смотреть куда-то в сторону. На кухне мы были одни. Я нервно сжимал ложку, размешивал ею кофе. Не знал, что сказать. Разглядывал вишнёвые пятна на стене — вино, что ли, неудачно открыли? Я должен извиниться за то, что лёг вчера вот так с ним? Это ведь ненормально и неправильно. Мог бы поспать на кровати Серёги. — Артём, прости меня за то, что я так отрубился вчера, — вдруг начал однокурсник. — Редко пью, по шарам сильно дало. Мне захотелось взять его дрожащие ладони и сильно сжать. Хотя нет, лучше не сильно, а мягко и нежно. Поднести их к губам. — Ничего, я и сам себя не очень хорошо чувствовал. Интересно, насколько сильно он охренел, когда проснулся сегодня утром в моих объятиях и без футболки? Неудивительно, что предпочёл сбежать. Нужно было во сне держать его покрепче. Нет, мы оба просто были пьяны. Просто ему требовалась дружеская поддержка. Я мог ему её дать и дал. Несмотря на то, что три года не замечал его в универе, за этот короткий промежуток времени мы сблизились, и теперь я могу назвать его другом. Моя поддержка ведь не выходит за рамки дружбы? Я загнал всё это поглубже в своё сознание. Не хотел больше об этом думать. Не сейчас, на это нет времени. Сначала нужно разобраться с проблемами. Или хотя бы придумать примерный план действий. — Итак, — я постучал пальцами по столу. — Насчёт того, что нам нужно делать дальше. Думаю, нам стоит съездить снова в твой район и попытаться поговорить с детьми из детдома. — Артём… Слушай, не знаю, как мне тебя убедить. Но, пожалуйста… Это была хреновая затея. Мне жаль, что я тебя втянул в свои проблемы. — Теперь это и мои проблемы, — я пожал плечами, отхлебнул кофе. Вкусный. Глеб вздохнул и опустил голову, упёрся лбом в стол. — Нужно придумать, как нам попасть на территорию детдома и разговорить детей. И так, чтобы нас не заметил никто из руководства, — задумчиво проговорил я. — Я сам этим займусь, — Глеб всё же поднял голову, посмотрел на меня. — Ты ведь говорил, что я выгляжу как шестнадцатилетка, помнишь? Сойду за одного из воспитанников. Я покосился на него с сомнением. Отпускать его одного не хотелось, да и он не был специалистом в том, чтобы разговорить человека. Со Славкой получилось, конечно, но это не в счёт — Славку Глеб просто взбесил своими словами про отца-убийцу. Для Кантемирова это была болезненная тема, поэтому он начал оправдываться. Но другого способа, кроме предложенного Глебом, я пока не видел. Наверное, стоит всё же попробовать. Хотя я сомневался, что детдомовцы пойдут на контакт с незнакомым человеком. Чувствовал, что мы находимся не на верном пути и нужно действовать каким-то другим образом. — Знаешь, мне стыдно за то, что я наговорил Кантемирову. Всё ещё считаю, конечно, что его отец уёбок, но, блин, это так сложно… Понимаю теперь Славку, и с моей стороны было по-мудацки так с ним разговаривать. Ему пришлось куда хуже, чем мне. Славка. Вот кто нужен нам. Без него будет сложно продвинуться дальше. — Нужно попробовать поговорить с ним ещё раз, — ответил я. Глеб пожал плечами. — Даже не знаю, что должно произойти, чтобы он согласился нам помогать. Жертвы насилия обычно очень плохо идут на контакт, и их можно понять.

***

А вечером я снова сидел на своей кухне, но на этот раз в одиночестве. Не хотелось никого видеть, особенно Глеба. Мне было тошно. Тошно от той мерзости, которая происходит вокруг нас. Тошно, что люди, которые её хорошо видят, просто закрывают на это глаза. Тошно от того, что я не был уверен в успехе нашего расследования. И больше всего мне было тошно от самого себя. С какого хрена в моей голове столько загонов? Почему я просто не могу находиться рядом с этим человеком без желания прикоснуться к нему, прижать к себе и никогда не отпускать?