Бархатцы

«Он недооценивает

размер своего сердца.

Он может смеяться,

но в нем столько боли,

что хватило бы

на весь Нью-Йорк»

— Ты уже говорил, — Юнги звучит негромко. На этой площадке последнее время будто образуется новый маленький уголок. Но он занимает собой все пространство восприятием. Сколько тут уже прозвучало откровений. Юнги считать пока не решается, ведь это нужно погружаться. А сегодня ему уже достаточно погружения. Чонгук все еще рядом, и этого для бездонного сердца Юнги пока более чем достаточно. — Мне нравится это повторять, — Чонгук улыбается. — Но если ты против, то… — Не против, — выпаливает Юнги, сам от себя такого не ожидавший. От мысли, что парень перестанет ему это говорить, внутри появляется какое-то новое чувство. Еще трудно различимое, но, кажется, совершенно простое по своей сути. Очевидное. Юнги не решается о нем подумать более детально. — И спасибо, что пришел. Точнее, что остался, — поправляет себя Юнги. Заглядывает в глаза Чонгуку и легонько улыбается. У него эмоции рядом с этим парнем по щелчку меняются, такие разные, но все приятные. Легкие. Даже… красивые. Юнги тихо вдыхает носом. Он впервые вообще дает определения чему-либо внутри себя. — Спасибо, что ты разрешил. Но, скажи сначала, правда все в порядке? Я все еще немного переживаю, — Чонгук отвечает откровениями. — Да, — Юнги хочется добавить про то, почему он так паниковал, но понимает, что на это нет времени. Еще немного и он опоздает на работу. — Впервые с нами кто-то завтракает, — немного мнется. Эта улыбка с лица Мина не сходит, и он не препятствует даже. — И впервые кто-то меня с утра пытается… Он замолкает. Успокоить? Поддержать? Боже, он не сможет это озвучить, ничего из этого. Чонгук лишь улыбается. Ему не нужно слышать продолжение. Он знает, что вкладывал в свои слова и действия, и видит, что Юнги верно все понял и почувствовал. Чонгук был достаточно прямолинейным и открытым в намерениях. И сделал все максимально доступным. — А меня впервые с утра радушно принимают у себя в квартире, — Чонгук, кажется, вообще не испытывает никаких трудностей в озвучивании подобных фраз. Открытый, блин. Естественный. Юнги мысленно вздыхает. И вот что ему делать? От такой открытости спокойнее и легче, никаких подтекстов, которые надо расшифровать, при этом загоняясь и загружаясь. Но при этом она слегка смущающая. Но с Чонгуком так просто. И оттого комфортно. Возможно, такая открытость Юнги и нужна. Скорее, так и есть. Определенно так и есть. — Ладно, давай закончим этот обмен слащавыми любезностями, — тихо смеется Юнги. — Я все понял. И еще раз спасибо. Но мне пора, — он вытаскивает телефон и смотрит на время. — Очень пора, надо в глазах начальника реанимироваться или хотя бы не добавлять к моим уже имеющимся заслугам. — Подожди, — Чонгук достает свой телефон. — Это быстро. Можно я дам тебе свой номер? Юнги поджимает губы. Сердце снова странно стучит быстрее. Боже… Это всего лишь номер… — У соседей должна быть связь. Открытый, видимо, когда хочет. Юнги был бы рад услышать настоящую причину. Или он снова додумывает? Anyway, как говорит Мэй. Что значит «в любом случае…». Да. Anyway. — Держи. Чонгук делает вызов и протягивает телефон обратно. — Последний исходящий. Можешь записать, как захочешь. Признаюсь, мне интересно, что именно там будет. — Дядя-тортик пойдет? — Юнги улыбается. Первое, что в голову пришло. — Вполне, — у Чонгука мягкая довольная улыбка. — А теперь беги, — и добавляет: — И хорошего дня. Юнги кивает, прячет смущение за челкой и спешит к лестнице. Не может он пока рядом с Чонгуком пользоваться лифтами. Это надо стоять и разделять присутствие. У Юнги пока на это не хватает решимости. На улице очень тепло. И, пока Мин идет быстрым шагом в сторону кафе, позволяет себе добавить слащавое «а внутри теплее». Потом шлепает себя по макушке. Ну и придурок… Юнги заходит в кафе, по привычке бегло оценивая обстановку. Чувствует неизменный комфорт. Посетителей еще нет, а вокруг лишь персонал из ребят, которыми он дорожит и которые дорожат им в ответ. Юнги замечает Бонсу за стойкой, приветливо улыбается и подходит. — Доброе… утро? — нерешительно говорит Бонсу, внимательно рассматривая эмоции на лице Юнги. Впервые за долгое время желает. Знает, что такая фраза очень особенная, что Юнги ее молчаливым взглядом всегда просит не озвучивать. Но сегодня с парнем явно какие-то изменения. И слишком заметные, поэтому смелость озвучить эти слова появляется сама собой. — Ага. Доброе, — Юнги говорит это абсолютно легко, будто каждый день так приветствует. Бонсу подвисает. А потом с интересом смотрит на парня. — Только попробуй что-то добавить, — Юнги предупреждающе наклоняет голову, но едва сдерживает улыбку. — Твоих подколов мне не хватало для радости. — Я молчу, — в ответ многозначительно улыбаются. А потом не выдерживают, подаются вперед, облокачиваясь на стойку, и заглядывают в глаза. — Черт, ты сияешь, как начищенные тарелки у нас на кухне. — Дурак, — фыркает Юнги, продолжая улыбаться. Ему почему-то даже не хочется себя тормозить в этом. Ну и пусть! Да! Ему хорошо. — У тебя есть ровно три секунды, чтобы придумать неправдоподобную отмазу. — Ты родился для того, чтобы мне это сказать? — Кажется, да, — честно отвечает Бонсу. — Констатация фактов — мое кредо. — Слушай, кредо, — Юнги смотрит на парня, отмечая, что тот стал радостным лишь когда они начали диалог. — Что случилось? — Констатация еще одного факта. У нас неожиданное и нежелательное пополнение, — кривит лицо Бонсу. Он засыпает средство в холдер, повторно ставя на режим промывки кофемашину. Его выражение лица становится недовольным. — Что это значит? — не понимает Юнги. Он коротко смотрит на настенные часы, стуча пальцами по стойке. Ему пора бы уже переодеваться, но тут неожиданно важная информация. — А то и значит. За каким-то хером… — Бонсу тоже достаточно открытый в своих мыслях и словах. Видимо, Юнги таких людей и подпускает к себе чуть ближе, чем остальных. — Привет. Мин поворачивает голову в сторону и смотрит на молодого парня. — Я Доныль. Буду с вами работать, — он широко и приветливо улыбается, излишне бодро протягивая ладонь. Юнги заторможенно на нее смотрит. — А… — Мин окидывает взглядом. Получается достаточно цепко и придирчиво. Бонсу, замечая это, удовлетворенно усмехается. — Понял. Привет, — пожимает руку. — Мне надо с мистером Ли еще договорить. Я увидел, как ты зашел, и решил сразу представиться. — Совсем не подсосно, — Бонсу не сильно понижает громкость голоса, достаточно открыто показывая свое отношение, но все-таки ровно настолько, чтобы парень не смог разобрать слов, только интонацию, и чтобы Юнги прекрасно услышал. Мин непонимающе кидает взгляд на друга, сразу же обратно на парня. Не то что бы он тоже сразу готов встать в позу. Но и какой-то радости не испытывает. Коллектив у них давно сформированный, для Юнги все тут — вторая семья. И нового персонажа ему принимать совершенно не хочется. — Я пойду. Приятно познакомиться, — он так лучезарно улыбается, что Юнги не может это не отметить. Слишком экспрессивный какой-то парень. — Ага. Когда тот уходит, Юнги поворачивается к Бонсу, поднимая брови. — Долбоыль, — друг презрительным взглядом провожает новенького. — Вот так доброе утро и становится злым. Хотя злее меня сейчас никого не найдешь, только разве что моего умершего прадеда, который приснился после смерти прабабке и гаркнул, почему его похоронили не в плавках, а в сраных семейниках. — Ты чего так завелся? Хотя Юнги прекрасно понимает и даже немного разделяет эти чувства. — Не нравится он мне. Я не доверяю людям, которые выглядят, как демонстративно заряженная батарейка. И чего он тут забыл? А куда смотрит мистер Ли?! — Бонсу разошелся на искренность. — Нахера он нам? Мы разве не справляемся? Бонсу редко матерится, и Юнги понимает, что негодование друга в этот раз серьезное не на шутку. Мин сводит брови, хмурясь и задумываясь. В целом он согласен. И у него тот же вопрос. — Как думаешь, зачем тогда его наняли? — Чтобы меня побесить, — язвит Бонсу, смотря на проход ненавистным взглядом, где скрылся недавно парень. — Кому он вообще жопу подставил?! Пусть катится в свое лучезарное далекое. — Тоже не совсем понимаю. Слушай, ну, может, нам и не помешают лишние руки? — Юнги пытается не так категорично настраиваться, хотя понимает, что его слова звучат скорее как провальная попытка примирения с новыми обстоятельствами. Мин и не особо старается, если быть честным. Скорее лениво озвучивает. — Вот именно, что лишние, — Бонсу отворачивается, агрессивно нажимая на кнопки кофемашины, потом поворачивается обратно, наклоняется вперед и от всей души выдает: — Давай его загнобим?? Юнги не выдерживает и начинает смеяться. Черт. Господи. Как же он обожает Бонсу. — Я переодеваться, потому что если постою еще, то загнобит меня уже мистер Ли. — Это вряд ли. Он занят Долбоылем. Мое настойчивое предложение в силе, — Бонсу поднимает бровь и складывает руки на груди, смотря решительно на Юнги. — Выбирай, на чьей ты стороне. — На твоей, — Мин отвечает мгновенно, даже не сомневаясь. — Скоро приду, — добавляет с улыбкой и идет в служебное помещение. Пока скидывает рюкзак и переодевается, думает о внезапных новостях. Он согласен с Бонсу полностью, всеми руками и ногами за. Им не требуются новые сотрудники. Может, дело в той новой точке, о которой говорил начальник? Если так, то это бы поменяло дело. Может, новенький тут на испытательном сроке, чтобы показать свои навыки, чтобы потом мистер Ли принял решение, подходит ли он им или нет. Юнги хочет на это надеяться. В принципе у него нет сложностей с тем, чтобы игнорировать людей. А он знает, что такое отношение к новенькому у него сформировалось достаточно быстро и уверенно. Он ревностно относится к своей второй семье. Может, это немного неправильная позиция, но Юнги плевать. Каждый здесь — часть него. И принимать с распростертыми объятиями первого встречного он не собирается. Не из вредности. А потому что вот так. И ему тоже не особо нравятся люди, которые ведут себя излишне показательно приветливо. Может, Доныль сам по себе такой, но Юнги даже не хочет в этом разбираться. А что если… Юнги холодеет. Леденеет. Он тяжело сглатывает, чувствуя, как сердце останавливается. А что если этот парень пришел, чтобы занять его место? Что если мистер Ли все-таки поменял решение и теперь собирается его уволить? Юнги на деревянных ногах выходит обратно к Бонсу, выглядя настолько бледным, что парень осекается на действиях и перестает возиться с кофемашиной. — Ты чего? — он смотрит с беспокойством. — Мне кажется, ты прав. Это утро перестало быть добрым. — Юнги? — Бонсу меняется в настрое, он хмурит брови и становится серьезным настолько, что Мин чувствует нарастающую панику. Непроизвольно перенимает атмосферу. — Что если меня собираются уволить?… — двигает губами Юнги, не моргая и смотря на Бонсу. Тот открывает рот, замирая всем собой. Они смотрят друг на друга, воздух кажется разряженным. — А вот и я! — сзади раздается голос новенького. — Головка от хуя, — Бонсу сильно понижает тон голоса, меняясь в лице и переводя взгляд за Юнги, теперь выглядя действительно устрашающе. Смотрит прямо на парня. Мин сам невольно ежится от этой ауры. Но и появляется такое невыносимо приятное чувство защищенности. Единения. Вот почему Юнги считает здесь всех своей семьей. Бонсу особенно. — Эм, — тот искренне теряется, выглядя оленем в свете фар. — Расплачься еще, — рыкает Бонсу. — Надевай костюм овоща и вставай на улице около входа, весели прохожих. — Что здесь происходит? Недовольный и строгий голос мистера Ли заставляет Юнги очнуться и слегка вздрогнуть. Он облизывает сухие губы, уже ничего не соображая от паники в голове и хаоса мыслей. — Доброе утро, — буркает Бонсу. Но он не выглядит виноватым, никак не меняет настроя, лишь сбавляет обороты. Он никогда не играет и не заискивает. Прямо может сказать все, что считает своей позицией и мнением, даже начальнику, если потребуется. Но сохраняет субординацию, поэтому немного тормозит себя. — Доныль наш новый сотрудник, — озвучивает ровным тоном мистер Ли, смотря на Бонсу. Юнги стоит все еще спиной, но этот взгляд представляет настолько хорошо, будто сам его видит. — Рассчитываю на ваш профессионализм. Помогайте ему, где потребуется, — начальник говорит так, что сомнений в том, что поступать нужно, как он говорит, никаких даже не зарождается. — И будьте доброжелательны, — делает акцент на фразе, смотря предупреждающе на Бонсу. Естественно, настрой Бонсу виден прекрасно. Слепой бы заметил, как он готов сожрать новенького с потрохами, чтобы потом презрительно выплюнуть и от души отхаркаться. — Непременно, — Бонсу в последний момент сдерживается, чтобы не скривить в отвращении лицо, лишь смотрит в упор при этом на Доныля, обращаясь к начальнику. — Сделаем в лучшем виде. — Бонсу, — имя звучит по-новому. Парень притихает. — Прошу прощения. Я все понял. Быть лабрадором и приветливо предлагать помощь. Как известно, лабрадоры по своей сущности дружелюбные и вообще очень славные. Есть шутка про то, что если в дом зайдет грабитель, то лабрадор вместо того, чтобы поднять тревогу, с ним подружится. Новенький пытается уменьшиться в размерах. Он стоит, не зная, стоит ли ему вообще что-то говорить или напоминать о себе чем-либо. Остается на месте только из-за того, что начальник рядом и речь о нем самом. Так бы, наверное, испарился, чтобы не нарываться. — Именно. Юнги? Мин тяжело сглатывает и, не в силах отвести взгляда от глаз Бонсу, тихо отвечает: — Конечно. Не волнуйтесь, все будет в порядке. — Чудесно. А теперь работать. Через двадцать минут открываемся. Мистер Ли уходит из зала, оставляя после себя шлейф авторитета, присущий всем начальникам. Такой, который напоминает об иерархии их статусов в коллективе. Об уважении. Юнги уважает начальника очень за это умение контролировать, где и когда нужно, рабочий процесс. Он сочетает в себе строгость и ответственность в идеальных пропорциях. Начальник должен быть тем человеком, чье слово звучит неоспоримо. Но просто именно сейчас Юнги это все пугает. В свете своих мыслей и предположений его авторитет ощущается остро. И этот авторитет может в одно решение определить дальнейшую судьбу Юнги. Это не на шутку пугает. — Простите, — тихо говорит Доныль. — Я не хотел. — Прощение за свое существование просить будешь, — говорит Бонсу. Выдыхает, проводя ладонью по лицу. — Ладно, анчоус. Ты кто будешь? — Официант. Я официант, — запальчиво отвечает, радуясь, что с ним идут на контакт. — И я еще не знаю, как у вас здесь все устроено, но буду очень стараться. — Постарайся не отсвечивать, — кидает Бонсу, вставая на кассу, переводя внимание на насущные задачи. — Конечно. Эту фразу он перенял от Мина и разделяет с ним мнение, что звучать она должна от всего сердца, при этом выражая все ясно и просто. Юнги закрывает глаза и глубоко вздыхает. Черт. Не в его политике вести себя пренебрежительно с новыми людьми. И ему слегка некомфортно от создавшегося настроя с порога. Парень ничего им не сделал, по сути. Предвзятое отношение он тоже не разделяет в отношении к другим. Но, боже. Сейчас это последнее, о чем он может думать. Его все еще потряхивает. Он сосредоточен на своих мыслях, которые орут в голове о том, что он может потерять работу. Он не может, просто не может. Они же договорились с мистером Ли о новых условиях и все решили ведь да? Ему не о чем переживать. Если бы что-то изменилось, то после Доныля в кабинет к начальнику пошел бы он сам. Но мистер Ли его не позвал. Значит, все пока нормально? Юнги старается переключиться с паники в голове на реальность. Поворачивается к новенькому и пробует натянуть улыбку. — Давно работаешь? — звучит не очень заинтересованно, даже формально. Юнги не собирается за это чувствовать вину, но и оставаться враждебно настроенным тоже не хочет. Хочет, но себе запрещает. Это уже немного неадекватно. Юнги косится на Бонсу, который открыто игнорирует все и вся. Он ушел в работу и вряд ли оттуда вынырнет в ближайшее время. Поэтому Юнги берет на себя исправление ситуации. — Да. Около трех лет. — Салага, — Бонсу бормочет себе под нос, но его неслышно. У него дерьмовое предчувствие. А интуиции он доверяет полностью, даже не сомневаясь ни на долю. И если все внутри ему говорит о том, что здесь что-то не так, то он будет этому доверять. Если бы его так не напрягало все, что начало происходить, то он бы спокойно принял анчоуса. Но что-то ему железно запрещает это делать. Бонсу будет настороже. У него-то опыта предостаточно. Любые косяки заметит сразу и с радостью оповестит об этом начальника. Не в крысу. Тут работа, качество которой зависит от профессионализма сотрудников. И если Долбоыль не будет тянуть, то делать ему здесь нечего. Бонсу собирается оценивать его по работе. Он все-таки не последний идиот, чтобы включать только свое отношение в восприятие. Плевать, раз приняли на работу, то пусть докажет, что имеет право находиться с ними на смене и делить обязанности. На него будут полагаться все, доверять задачи и дела. Бонсу не потерпит, если на их репутации скажутся провалы новенького. Им всем важно качественное обслуживание, он относится к этой части предельно ответственно и серьезно. Это часть его работы. И именно то, что она коллективная, самый важный пункт. Если хочет тут работать, то пусть покажет, что на него можно расчитывать. Бонсу такой политики в принципе ко всем коллегам. И когда он только пришел сам, то требовал от себя абсолютно такого же. Он был к себе строг. Еще поэтому точно такие же требования сейчас предъявляет к новенькому. Так что все его отношение не завязано только на какой-то предвзятости. У Бонсу такая позиция и отношение к работе. Он сам доказывал коллективу, что имеет право быть его частью. Что на него можно рассчитывать. Пусть новенький сразу поймет, что носиться с ним не будут, что рассчитывать, что за него будут все делать и постоянно помогать, не стоит. Бонсу хмурится. И внутренне останавливается на этом. — Неплохо, — Юнги задумчиво кивает. — Где до этого работал? — Может, хватит сиськи мять? — Бонсу поворачивается, выглядя хмуро. — Мы открываемся, потом пощебечите. Юнги не обижается. Друг прав. Да и сил для дальнейшего проявления вежливости не остается. Мин думает, что достаточно. Он смотрит на Бонсу и передает все свои чувства и эмоции взглядом. Не на последние слова друга, а в целом о ситуации. Что тоже не особо рад и доволен, что его тоже ошарашили такие резкие новости, что он бы с радостью повыяснял отношения еще. И еще просит взглядом быть терпимее и не горячиться сегодня. Они одного мнения, но нужно работать. — Я пойду на кухню и изучу меню получше, — Доныль старается звучать бодро. А потом смотрит прямо в глаза Юнги и улыбается. — Оценивать будете доставку в приложении. А мою работу оценит мистер Ли. Но я постараюсь вас не разочаровать, — он слегка кланяется и со спокойным выражением лица покидает зал. Бонсу оторопело замирает и переводит взгляд на Юнги. — Ты слышал? — Давай угомонимся, — устало выдыхает Юнги. Он страшно вымотался, внутри, кажется, у него руины. — Он справедливо заметил. И в целом неплохо, что умеет себя отстоять. Да? — Мин находит в этом немного положительного. — Мямли нам не нужны. Вспомни, какие у нас клиенты порой неадекватные. А он официант. Должен уметь быть уверенным. Дадим парню шанс? — Плевать, — Бонсу опирается на стойку ладонями, звучит тоже устало. — Ты прав. Но если он пришел на твое место, то меня не остановит ничего. Я ему темную устрою, даже если уволят. Если и уходить, то вместе. — Какой же ты невыносимый, — Юнги подходит и с широкой улыбкой с нажимом несколько раз проводит рукой по голове друга. Он так делает Мэй, когда ерошит волосы, но намного мягче и аккуратнее. С Бонсу же можно не сдерживать силу. Это другое. Такие жесты у них давно сформировались. И они выражают благодарность в первую очередь. — Я говорил тебе не геройствовать? Даже ради меня. — И когда я тебя вообще слушал? — Бонсу с улыбкой легонько толкает в плечо. — Брателло. Юнги качает головой, улыбаясь шире. Звонок оповещает о первом посетителе, и парни устремляют взгляды на вход. — Доброе утро! — говорит громко Бонсу. Переводит взгляд на Юнги и неуверенно дергает уголок губ. — Давай нажремся в перерыве? — ждет, когда Юнги подумает об очевидном, алкоголе, а после этой реакции довольно добавляет: — Твоих любимых чизкейков. Мин кивает. И вдруг думает про торт, который остался у него дома от Чонгука. И впервые хочется отдать предпочтение другому сладкому. Мысли о парне вызывают на лице новую улыбку. И, видимо, она сильно отличается от предыдущих, потому что Бонсу краем глаза ее замечает и улыбается точно так же. По-дурацки счастливо.

***

Юнги задается вопросом. Бонсу тем же, но без цензуры. В будний день посреди недели посетителей столько, будто выходные или вообще праздники. Обычно у них почти полная посадка, но не разом и не так, будто посетители передают другим эстафету, когда уходят. — Юнги, поторопись, пожалуйста, — Бонсу едва успевает отдавать чеки на кассе. Это для тех, кто берет кофе с собой. Помимо этого у них заказы напитков для гостей в помещении. — Я и так уже напоминаю осьминога, — Мин шумно тянет носом воздух, сосредоточенно готовя одновременно несколько латте. Ему хочется вымученно простонать. — А теперь напоминай Соника, — говорит Бонсу, благодаря очередного клиента за заказ и прося ожидать на стойке выдачи. — Как Доныль? — Юнги стоит спиной к кассе, поэтому ему приходится слегка повернуться, чтобы найти новенького в зале. — Анчоус? — Бонсу тоже кидает короткий взгляд к столикам. — Куда-то испарился. Юнги хмурится. Сегодня он надавал словами по голове Сону, как себе и обещал, и сказал, чтобы больше не работал с температурой на ногах. Тот мило улыбнулся и кинулся с объятиями. Юнги он кажется маленьким ангелочком, но очень педантичным, когда дело касается работы. Иногда слишком. Он тоже официант, поэтому, когда Юнги после открытия увидел его в дверях, чуть не упал на колени от радости. Сону вышел с больничного как никогда вовремя. Им не хватало сегодня поддержки в виде своего сотрудника. — Наверное, на кухне. — Уж надеюсь, — говорит Бонсу. Он принял все заказы. Поэтому поворачивается боком к Юнги и внимательно оценивает обстановку. — Время ожидания заказа скоро перевалит за рамки. — Я пойду гляну, — Юнги решает сделать это быстро. Вдруг новенькому и правда нужна помощь. — Только очень быстро. Мин кивает, он сделал все напитки и пока свободен. Юнги идет в сторону кухни и в дверях сталкивается с Донылем. Немного зависает, видя, что тот держит сразу несколько тарелок, используя предплечья. Новенький улыбается: — Уже несу. Юнги хмурится, коротко окидывает взглядом. — Потом подойди. Мин идет к Бонсу за стойку. Тот кивает, спрашивая без слов, мол, что там. — Сам увидишь, — Юнги встает рядом, и они оба провожают цепкими взглядами новенького. — Это что за трюки вне арены? — хмуро звучит Бонсу. — Вот такие таланты, — Юнги цокает. — Но на самом деле это и правда таланты. Обычно официанты с большим опытом могут так, ну либо просто те, кто схватывает на лету. Доныль, закончив, подходит к парням. — Ты хотел что-то сказать? — смотрит на Юнги. Мина эта улыбка напрягает. Ну не знает он почему! — Приноси по готовности в следующий раз. Заказ ожидали достаточно долго из-за того, что ты решил принести разным столикам все одновременно. — Это отнимает время, — спокойно отвечает. — И приходится бегать туда-сюда. — Слышь, — Бонсу говорит потише, потому что они рядом с клиентами. — Нужно будет, и побегаешь. Ты официант, если забыл. И в первую очередь ты для клиентов. — А ты для кассы. Но и тоже для клиентов. Мы на одном уровне, и у нас общая цель, — смотрит прямо в глаза. В его тоне нет враждебности, но железобетонное спокойствие заставляет Бонсу нахмуриться. — Знаешь, в чем твоя проблема? — серьезно говорит Бонсу, подходя почти вплотную. — Ты думаешь только о себе. Если клиенты устроят скандал или выразят недовольство обслуживанием, то это коснется всех. Здесь нет ошибок, за которые отвечает каждый лично. Мы коллектив. И ты частью его не являешься, но являешься официально на бумагах. Поэтому мотай на ус и делай, как тебе говорят. Не знаю, как ты работал на предыдущем месте, но здесь все иначе. Подстраивайся или проваливай сам, пока это не устроил для тебя я. — Я не хочу ссориться, — он поднимает руки. — Ты прав. Но тебе не кажется, что привнести что-то новое может быть полезным? — Просто устроить шоу? — Бонсу поднимает бровь. — Клиентам все равно, принесешь ты им тарелку в руках или на голове. Они голодные и хотят есть. — Ты тоже так считаешь? — внезапно обращается новенький к Юнги. Мин не сразу находит, что ответить. Да и зачем? Все же очевидно. — Бонсу прав. Доныль на это лишь улыбается. — Я понял. — Тебе тут некого впечатлять. Мы тоже не новички в своем деле. Просто работай так, чтобы клиенты были довольны. Продумывай наперед, — Бонсу снижает уровень недовольства. — Понял? — Понял, понял, — улыбается. Юнги думает о том, насколько естественно улыбаться, когда в воздухе пахнет конфликтом. — Ну и чего ты ждешь? — Бонсу поднимает бровь, а после кивает на зал. Доныль смотрит Юнги в глаза. Несколько секунд. А потом уходит. — Знаешь, мне кажется, что мы перегибаем. — Говорить факты — это теперь у нас равно перегибать? — Он еще не накосячил. — И, надеюсь, это так и останется. — Тебе он так не нравится? Потому что может претендовать на мое место? — Юнги хочется уточнить, потому что у него внутри весь день уже все мешается в сомнениях и растерянности. — Мне просто не нравится. Я могу быть один неадекватным и несправедливым, переживу спокойно. Буду вместо твоей бдительности. — Ладно, — Юнги хлопает по плечу с легкой улыбкой. Они возвращаются к работе. Когда наступает очередь Юнги отдыхать, то Мин решает найти новенького. Тот сидит в служебном помещении в руках с меню. Юнги рассматривает парня. Он выглядит достаточно молодым, достаточно симпатичным. При виде Юнги парень улыбается и двигается на диванчике. — Можно? — Мин все равно уточняет. — Конечно. Тоже перерыв? — Ага, — Юнги располагается рядом. — Успел познакомиться с остальными? — Не совсем, но коротко да, — Доныль не откладывает раскрытое меню, периодически кидает на него взгляд. — У вас правда теплый коллектив. Это видно. Я понимаю, что… — подбирает слова. — Что тут не к месту, но очень хочу, чтобы все получилось. У вашего заведения высокие отзывы. И я сам частенько сюда заходил в качестве клиента. Мне понравилась атмосфера. Юнги задумывается. Он бы запомнил. Может, не в его смены? Хмурится. Да он работает тут чаще, чем дома бывает. — Я тебя не видел, — решает озвучить мысли и устанавливает зрительный контакт. — А… — парень заметно теряется, но в последний момент будто успевает взять себя в руки и опять улыбается. Юнги на это задумчиво смотрит. — Может, у тебя были перерывы. Да и я долго не сидел. — Ну, мои перерывы зависят от заполненности зала, — говорит Мин, смотря в глаза. — И не имеют четкого времени. В принципе как и у всех нас. — Но я рад, что в итоге смог оказаться здесь! По ту сторону, — Доныль переводит тему и говорит очень эмоционально. Тоже открыто. Но эта открытость Юнги кажется непривычной. Чем-то отличающейся от той, что он видит в тех, с кем тесно общается. У Юнги нет сил зацикливаться. Поэтому он просто кивает. — Я не собираюсь извиняться за поведение Бонсу, потому что его мнение разделяю, — Мин говорит прямо. — И хочу сказать, что тебе все же стоит привыкнуть к тому, что первое время отношение к тебе может быть настороженным и не особо приветливым. — Так всегда в коллективах, когда появляются новые сотрудники, — Доныль взмахивает рукой. — Я знаю. Так что не обижаюсь совсем. — Всем станет спокойнее, если ты как можно скорее покажешь свои навыки. Ребята не перестанут напрягаться, пока не убедятся в том, что тебе можно доверять. — Например? — парень поворачивается корпусом и подается вперед, говоря на выдохе. Снова как-то слишком экспрессивно. — Ну, — Юнги теряется, а потом говорит ровно: — Прояви находчивость, — он не будет придумывать за парня варианты. — А ты давно тут работаешь? — Давно. — А какие у тебя отношения с коллективом? — внезапно вопросы начинают сыпаться потоком. — Хорошие, — Юнги на подробные ответы не растрачивается. Слегка хмурится. Не очень тактично так задавать вопросы. — Вы с Бонсу кажетесь прям друзьями детства. Вы давно знакомы? — Тут познакомились, — Юнги колеблется. Стоит ли ему продолжать отвечать или все же поставить границы. Но, с другой стороны, он ведь сам пришел сюда, чтобы поговорить? Поэтому решает продолжать диалог, но в рамках своего комфорта. — И да, мы очень близки. Не только как коллеги. И это влияет на коллектив и атмосферу в нем. Если ты присмотришься, то увидишь, что такие близкие отношения не только у нас с Бонсу. — А если ты вдруг, теоретически, — уточняет Доныль. — Совершишь серьезную ошибку. Что будет? Юнги хмурится. — Мы делаем все, чтобы такого не было. И на моем опыте такого нет. Я всегда справляюсь со своими обязанностями. Ситуация с той истеричкой не в счет. Это точно не огромная серьезная ошибка. — А если вдруг? — допытывается новенький. Потом спохватывается: — Извини, я не хотел, чтобы это прозвучало плохо, но мне показалось, что если ты ответишь, то я смогу оценить, насколько серьезны здесь требования. — Когда кажется — креститься надо, — Бонсу опирается в проходе плечом, сложив руки на груди и смотря нечитаемым взглядом. Юнги его недовольство ощущает кожей. И с ним даже согласен. Это было нетактично. — Сделай такую ошибку и узнаешь. Новенький притихает, закусывает губу и потупляет взгляд. — Прости, я не хотел, чтобы так выглядело, — обращается к Юнги. — Что ты вынюхивать пытаешься? — Бонсу смотрит прямо в глаза. — Твое дело работать, а не заниматься всякими «если». — Хочу понять, что меня может ждать, — пожимает плечами. — Ладно, я пойду, — Юнги устало вздыхает, вставая. — Хочу успеть выпить кофе, пока перерыв не закончился. Мин уходит из помещения, напоследок хлопая друга по плечу. — Отвали от Юнги, — Бонсу предупреждающе цедит, подходя ближе. — Пусть я буду несправедливым и предвзятым со стороны, плевать, переживу, но даже не вздумай ничего выкинуть, понял? Доныль смотрит без эмоций. Ровно и холодно. — Заходил к нам? Я тебя ни разу не видел, — Бонсу поднимает бровь, цепко смотря. — И мое одобрение ты не получишь, даже если до потолка прыгнешь успехами. — Мне твое одобрение и не нужно, — Доныль окидывает пренебрежительным взглядом, хмыкая. — Много на себя берешь. — Какого хера ты тут забыл? — Бонсу не собирается отступать. — Мы не нуждаемся в новых сотрудниках. Это факт. Поэтому твое появление здесь как минимум странное. — У тебя проблемы с признанием в том, что кто-то может составить тебе конкуренцию. — У тебя проблемы с тем, чтобы понимать людей и видеть их, — говорит Бонсу. Абсурд, какая конкуренция? Тут и в помине такого нет. — Ты долго здесь не задержишься. — Посмотрим, — Доныль хмыкает. — Что бы ты ни задумал, можешь об этом забыть. И держись подальше от Юнги, — припечатывает. — Я тебя предупредил. Бонсу оставляет последнее слово за собой и выходит из помещения. Доныль на это кривит губы в усмешке. Надо же. Впервые встречает человека, который бы не поверил его широкой улыбке.

***

Юнги сидит в гостиной на диване, наблюдая за тем, как Мэй на полу возится с книгой. — Скажи что-нибудь умное, — говорит малышка, не отвлекаясь от своего занятия. — Чего? — Юнги медленно моргает. — Обычно, чтобы это сделать, надо напрячь мозги. А ты выглядишь так, будто находишься в прострации, поэтому скажи что-нибудь умное и переключи голову. — Не уверен, что смогу выдать что-нибудь умное, — Мин слабо, но тепло улыбается. — Я сегодня исчерпал все силы своих извилин. — Что там? — Мэй откладывает открытый учебник в сторону и двигает к себе раскрытый второй. — Олухи? Юнги хмыкает на выдохе. — Бонсу бы понравилось это слово. — Ты же направо и налево такое говоришь на работе, — Мэй поднимает голову и смотрит в глаза, задерживая ладонь с ручкой над листом. — Может, и говорю, — у Юнги не получается никак включиться в реальность, он плавает взглядом по предметам вокруг. — Но сегодня оно бы прозвучало для Бонсу кстати. — Мне иногда так интересно, что у вас вечно там происходит, что я едва сдерживаюсь, чтобы не отучиться на повара и не устроиться к вам. — Вот еще, — качает головой Мин. — Наслаждайся пока детскими заботами, — хотя прекрасно понимает, что таких забот у Мэй немного. Взрослых больше даже. — Ну или издевательствами над моим деградирующим мозгом. Я совершенно не против. Мэй тихо вздыхает, смотрит на Юнги, прикусывает губу, закрывает книги и устраивается рядом с братом. Поворачивается к нему, подтягивает к себе ноги и обнимает их руками. — Самоирония, конечно, приветствуется в этом доме, но не в таком количестве, — она говорит негромко, продолжая внимательно рассматривать лицо Юнги. — Почему ты считаешь, что не умный, а… — она затихает. — Всегда можно начать что-то изучать. Хочешь, я буду твоим репетитором? — Мэй, — Юнги вздыхает, поворачивается к ней. Его взгляд очень грустный. — Давай не сегодня. Пожалуйста. Я очень устал. — Но это ведь правда, — малышка стоит на своем. Тоже у брата научилась. — Например, если тебе интересна биология, то можно для начала сходить в зоопарк и посмотреть на дельфинов. Или на обезьян. И удостовериться, что мы точно не от них произошли. Они слишком умные. — Мэй… — Или, например, если тебе интересна физика, то можно посмотреть фильм про космос. Или посмеяться и улететь в стратосферу от смеха, заодно ощутив все законы физики. Или… — Мэй, — получается немного строго. Девочка не притихает, выглядит совершенно спокойно. Она своего брата знает и вестись на его упрямство иногда тоже не хочет. Они этим упрямством могут похвастаться оба. И она считает, что сейчас говорит важные вещи. Поэтому не будет молчать. — Что? Почему ты исключаешь возможность того, чтобы найти себе занятие кроме работы? При желании можно. У тебя есть желание. Даже не убеждай меня в обратном. — Одного желания мало, — Юнги смотрит серьезно, считает свои слова неоспоримыми. Фактами. — Ты мне предлагаешь по дороге на работу читать книги? — Необязательно. У тебя есть выходные. — И я хочу проводить их с тобой. А не за книгами, — взгляд у Юнги потухший. Малышка такой знает. — Тебе плохо оттого, что ты не имеешь какого-то дела. Помимо работы. Так нельзя… На себя забивать нельзя, ты сам говорил… — звучит тише. — Все верно. Но мои правила касаются в первую очередь тебя. — Хочешь, я тебе почитаю? — Мэй смотрит жалобно. Ей очень грустно. Очень. Она всегда очень аккуратно периодически поднимает эту тему. Она знает, что если бы у брата была возможность, то он бы начал что-то жадно изучать. Ему нужно только найти интерес и понять, на что именно он будет направлен. — Если ты хочешь. Мэй опускает взгляд. На работе явно что-то случилось. И ей эта неизвестность не нравится. Она спокойно может не лезть и не уточнять, но… Она всегда хочет разделять. Все, что у Юнги внутри. И особенно тогда, когда ему плохо. Юнги чувствует себя вымотанным. Не страшно вымотанным, когда это ощутимо, когда вся душа ноет. Такое не ново. А вот просто уставшим… Когда хочется опустить руки, но потом ты замечаешь, что они уже тихо лежат на бедрах. И это не совсем смирение. Юнги с таким мириться в своей жизни не собирается и даже не начинал. У него нет даже беглой мысли спасовать и сдаться. Ему будто просто нужен перерыв. И не от мыслей, не от ощущений. Ему просто хочется быть, в пространстве, поддавшись неощутимому давлению воздуха. Он ощутимый, когда душа ноет. Сейчас же Юнги осознает, что внутри все действительно в руинах и что днем ему это не показалось. — Давай лучше поболтаем, — Мэй говорит негромко, ненавязчиво. Надеется, что Юнги согласится. Потому что эти грустные вымученные улыбки брата в ней отражаются тоже грустью. И она знает, что когда они на лице напротив, то Юнги, того не замечая, отстраняется. Мэй очень тревожит это слово. И ей становится беспокойно, волнение охватывает. Она может оставить Юнги в покое и наедине с собой и мыслями, но чувство, что она остается одна совсем немного, едва ощутимо одна, выше нее. Поэтому она мысленно просит Юнги с ней поговорить. О чем угодно. И оставляет попытки продолжать тему интересов. Убеждается, что правда не сейчас. — Меня очень беспокоит то… — Юнги двигает губами. Не такие разговоры он планировал, но почему-то хочется поделиться откровениями. Ему все сложнее держать в себе и пытаться самому решить. И то, как поступить с этим временным отъездом в другой конец города, и как теперь быть и вести себя на работе. Трудиться еще больше, чтобы не дать повода мыслям об отстранении от работы у мистера Ли появиться. Юнги не знает, куда больше. Он выкладывается на полную и всегда еще поверх сугробом. Он паникует и впадает все больше в отчаяние. Он не хочет на Мэй перекладывать половину ответственности, посвящать во все подробности, но молчать с каждым днем все труднее. Из него почти рвутся наружу эти признания. Когда вслух Юнги говорит о тяжелом, то это тяжелое перестает пугать. Но это не та ситуация, когда можно озвучивать. И тем не менее ему придется. Сказать и про возможный отъезд, и про свалившиеся на голову новости на работе. У них правило быть друг с другом откровенными. Это лишь вопрос времени. И если воздух не давит, то время — очень. Все ощутимее, особенно когда добавляется вес тревожных мыслей. — Что я обещал тебе сказать, в чем дело, если… — снова запинается, не произносит эту фразу. — Но я не знаю, Мэй, — Юнги поворачивается к ней и подгибает ногу под себя, смотрит задумчиво на лицо и ясные глазки. Такие большие и внимательные, становящиеся неравнодушными моментально. — Все так сложно. — Я знаю, — отвечает тихо малышка, продолжая терпеливо слушать. У нее внутри разливается спокойствие. Потому что Юнги говорит и говорит действительно о том, о чем следовало сказать. Но не собирается настаивать. От самого факта, что брат сделал выбор открыться, пусть пока и завуалированно, ей уже спокойно. Большего не нужно. Этого достаточно для того, чтобы внутри все затихло и окуталось покрывалом связи с братом. — Но тебе необязательно говорить. Я понимаю. Она не должна понимать. Черт. Снова это. Юнги носом шумно выдыхает, прикрывая глаза. В голове слова Чонгука: «Разве плохо, что твоя сестренка у тебя смышленая?». И вдруг сердце слегка успокаивается, а мысли становятся тише. Юнги хмыкает. Этот парень умудряется его поддерживать даже не находясь рядом. А потом Мин спохватывается, моргая пару раз. Он стал цепляться за Чонгука. И ощутимо. Будто отчаянно и безысходно жадный до кислорода астронавт. Так не должно быть. Ему нельзя настолько позволять себе рассчитывать и нуждаться. Юнги это слово пугает. Нуждаться имеет право только Мэй: в нем самом, в поддержке, внимании, в опоре, в безопасности. Юнги такое чувствовать не должен ни за что. Если они вдвоем будут нуждаться, то что произойдет? Ничего… страшного?… Как утром, когда они оба нуждались в том, чтобы Чонгук разделил с ними начало дня. Чтобы разделил эту тревогу и страх, в которые он с Мэй погрузился. Действительно, ничего страшного. Совсем. Но упрямыми ощущениями всего лишь полная катастрофа. Этот Чонгук!…  — Мне нужно с тобой поговорить. Юнги не принял решение. Он до сих пор до конца не знает, как поступить. И корит себя за то, что не может сдержаться и хочет глубоко внутри позволить Мэй помочь с принятием этого решения. — А мне с тобой. Юнги заглядывает в глаза и слегка поднимает брови. — О чем? По привычке настораживается. Незаметно и слегка. В этой маленькой голове иногда рождается очень многое. И непредсказуемое. Мэй может иногда заставить растеряться. Она может искренне играться с ним, шутить и наслаждаться общением, но ситуации, когда она озвучивает это «мне надо тебе что-то сказать» меняют восприятие. Это значит, что было что-то, что находилось в мыслях у Мэй какое-то время. Что не могло стать озвученным. Потому что Юнги не было рядом. Если бы он был, то диалог в какой-то момент бы не начинался с таких фраз. Мэй могла бы просто говорить. В моменте, сразу как об этом чем-то и подумала. Но у нее было время. А Юнги не было. Мин думает о том, что время грозится дополнить список слов, которые ему невыносимы. — Откуда берутся дети? Юнги замирает, подвисая, и заторможенно хлопает глазами. Он смотрит на Мэй, слушая в своей голове ступор. — Ну… Юнги надо сказать что-то умное, чтобы он вылез из прострации, как говорила недавно сестра? Он не уверен, что ответ на этот вопрос можно отнести к разделу «умные». — От мамы и папы, — Юнги все так же заторможенно звучит, будто свой голос не узнает и не ожидал, что вообще умеет говорить. В том плане, что по ощущениям становится открытием то, что у него, как у человека с базовыми навыками, есть такая функция. Простыми словами он просто жестко тупит. — Ты на пути к тому, чтобы озвучить что-то умное, — Мэй догадки подтверждает, сдерживая озорную улыбку. — Мамы и папы явно маловато. Юнги настолько серьезно подходит к ответу на этот вопрос, что Мэй едва сдерживает смех. Она просто вкинула. И не думала, что брат так ответственно задумается. Но вкинула все-таки не совсем просто так. Ее гениальная голова соорудила трансформера из желания разрядить обстановку, отвлечь брата от тяжелых мыслей и... А это «и» она в красках совсем скоро выдаст с радостью. — А, ну да, — Юнги поджимает губы, хмурит брови, слишком очевидно шевеля шестеренками. — Еще между ними должны быть чувства. — А как же дети по залету? — Это… — Там из чувств только отсутствие чувства ответственности, — Мэй довольно лыбится, пока Юнги этого не видит. Он смотрит перед собой на ноги сестры. Она теперь готова прыснуть от смеха, потому что Юнги в другой ситуации бы с этого «по залету» рассмеялся и назвал бы ее занозой. Но он продолжает игнорировать вероятность того, что все это забавы ради. Пока что. — А если между людьми другое чувство? — Например? — Юнги поднимает взгляд. Мэй решает воспользоваться этим настроем брата, поэтому продолжает. И ей не совестно. Совсем немного разве что. Но она любя. — Ну вот один, например, понимает, что другой ему нравится где-то глубоко внутри. Вроде бы неочевидно для него, но очевидно для других. — Так. И? — Юнги пытается вникнуть дальше. — А второму бы хотелось, чтобы они стали ближе. — Не вижу проблемы, — мычит Юнги, сосредоточенно размышляя. — Но все вокруг на их желание стать кем-то большими друг для друга смотрят придирчиво и недовольно. Думают, что такие чувства ненастоящие. — Другие не могут такое решать, — хмурится Юнги. — Чувство — это индивидуальное и только внутри. Только ты сам можешь его ощущать. За себя. И если ты чувствуешь, что так — правильно, стоит чувству доверять. — Я тоже так думаю, — улыбается Мэй, прищуриваясь. — Но эти люди готовы сказать, что, пока они живы, никогда не дадут разрешения на их отношения. — Для любви не нужны ни официальные разрешения, ни официальные запреты. Мэй тихо выдыхает, распахивая глаза. — Вау! — Что? — Это было очень по-умному. Юнги задумывается над тем, что озвучил. Сам не заметил, как такой вывод спокойно появился внутри него. Будто это очевидно и единственно верно. — Я думаю, у них все шансы однажды пустить в свою жизнь ребенка, которого захотят вместе любить. Мэй согласно мычит, хитро щуря глазки. Рассматривает брата. — Погоди, ты что… — Юнги сглатывает, смотря на сестру. — Втюрилась??? Мэй не выдерживает и заливисто смеется. Юнги же все так же пребывает в слегка растерянном ступоре. — В кого??? — Мин судорожно перебирает в голове варианты, пока сестра заливается в новом приступе. — Или книжек начиталась, — Юнги складывает руки на груди. — Черт, я так и знал, что от тебя стоило прятать Шекспира. — Ничего я его не читала. Мне это не требуется. — Забудь о всяких сказках о прекрасной и всемогущей любви, — говорит Юнги. — Это только в книгах красиво. — Почему же? — с любопытством спрашивает Мэй, ерзая на месте и меняя позу на более удобную. — Потому что Ромео и Джульетта — самый наглядный пример того, как делать не надо. — А как надо? — Никак не надо. Юнги замолкает. Мэй тоже. Мин поджимает губы, уводя взгляд вниз. Обнаружена пауза. — Но… — Мэй сюжет пьесы знает. И это «но» к содержанию не относится. Гравитационный уровень паузы «тяжелый». Юнги молчит некоторое время. А потом подбирает слова, чтобы озвучить мысли. — Любовь, пожалуй, самое жестокое чувство. — Я всего лишь спросила про детей, — говорит Мэй. — А ты драму устроил. Отключи умные мысли, они перестают таковыми быть. — Что? Многие авторы об этом говорят, между прочим. — А жизнь говорит об обратном. — Если голову включать. — Иногда полезно отключать, — не уступает Мэй. — И чему доверять? — Себе. Уверенно и спокойно. А потом с улыбкой: — И человеку, который хочет стать к тебе ближе. — Если он адекватный. — Если он адекватный, — соглашается Мэй, кивая и раскачиваясь в своей позе. — Так, вреднявка, — Юнги постепенно опомнился. Отмахивается от мыслей. Он главное сказал, мелкая запомнит. Хотя и кажется, что в каких-то подробных объяснениях она и не нуждалась, с ее-то проницательностью и чуткостью. Ко всему, что написано там, где она читает. Или узнает. Но только совсем немного не нуждалась. Она все еще ребенок, который исследует и познает мир. Пусть и смышленый, но Юнги никогда это не сбивает с толку. Он отдает ей все, в том числе и свои мысли о важных вещах. — Что это было? — Ты о чем? — Мэй продолжает играться со своим положением в пространстве на диване. — Обо всем этом, — Юнги поднимает бровь, неопределенно кивая головой в сторону и смотря в глаза. — Хотела узнать, откуда берутся дети, — пожимает плечами. Юнги на нее смотрит внимательнее. — Кажется, тут кто-то пытается навешать мне лапшу на уши. — Мне понравилось, — довольно говорит Мэй, широко улыбаясь. — Про твое «для любви не нужны ни официальные разрешения, ни официальные запреты». — Это единственное, что ты вынесла из всего диалога? — поднимает бровь. — Мне кажется, это самое важное. Юнги наклоняет голову, об этом размышляя. Не нужны официальные разрешения. А как же то разрешение, которое ты сам себе даешь? Вот это самое важное. И самое непростое. Для Юнги. Может, и в целом. Но для Юнги разрешение важнее, чем тот же запрет. Если брать эти понятия в рамках фразы, что он сказал. Запрещать — всегда просто. Синонимы по ощущениям — категорично, твердо, неоспоримо. А вот разрешать… Часто слишком «оспоримо». Разрешать — это сомнения, глубокие мысли о «за и против», и необязательно итогом твердость выбора. Иногда он несмелый и рискованный. Юнги слово «рисковать» заставляет волноваться. Он боится чувства потери контроля. До ужаса полного. Поэтому Юнги проще запрещать. Запрещать себе чувствовать. Он привык быть к себе безжалостным и строгим. Запрещать — надежно. Разрешать — уязвимо. Что бы это ни было. Особенно, если дело касается положительного. Юнги невольно вспоминает последние дни. И Чонгука. Не может остановиться, мысли, его не спрашивая, рождаются и заполняют. Он уже столько непозволительно много разрешил. Открыться, поделиться искренностью, отпустить себя. Рассказать не только о своей жизни, но и показать эмоции. Оказывается, разрешать — это еще приятно. И Юнги хочется себя снова прямо сейчас закономерно критиковать за это. Но понимает, что не может. Черт, он даже… Не хочет. Упрямо пытается, но выходит так слабо. Чонгук этим теплом поселился намного глубже. Черт. И ведь именно поэтому после всего, что происходило у Мина в голове эти минуты, у него не получается поддаться полностью слову «запрещать». Мэй рассматривает брата. Часто в груди разливается какое-то очень приятное чувство, когда Юнги без задней мысли откровенничает и говорит о том, что для него важно. А приятно, потому что брат при этом открытый, в первую очередь перед самим собой. Не переполнен сдержанностью. Мэй очень хочется почаще видеть Юнги таким. Она знает, что он намного более глубокий чувствами. И они у него очень красивые. Они живые. Мэй больше всего на свете хочет видеть его именно таким. С блеском в глазах, который говорит порой об интересе, об энергии, пусть даже неспешной, это энергия, которая разливается по телу Юнги и отражается в улыбке и легкости. Спокойствии и мерности. Задумчивости, но отличной от той, которая вызывает складку между бровей, сжатые губы и сосредоточенный вид. Задумчивость у Юнги разная, и первую Мэй любит всей душой и сердцем. Она знает, какую ответственность несет брат за них двоих, знает, как это непросто и каких усилий требует. Но если Юнги считает, что она все еще ребенок, которому нужна эта жизнь во взгляде, то Мэй точно так же считает, что брату эта жизнь не менее нужна. Чтобы они оба оставались живыми. Эмоциями. Чтобы не забывали, что такое легкость, и чтобы могли порой чувствовать себя. Просто чувствовать. Одинаково тепло и комфортно, открыто, пусть если и не миру, то самим себе. Они все-таки с ним одно целое. — Даже если и так, — Юнги от своих слов не отказывается. Он правда так считает. — Но за любой фразой скрывается большее. Понятно, почему брат так ответил. Чтобы она не принимала за чистую монету такие умозаключения, и еще свои, если похожие появятся. — А что скрывается за этой фразой? — Много чего. От человека зависит. — От него самого или от того, кто является причиной? — малышка улыбается. — От обоих, — задумчиво, но уверенно. — Ладно, — Мэй снова легонько улыбается. — Понятно. Юнги кивает. Он смотрит на сестру, задумываясь и прикусывая губу. Малышка выглядит спокойной и улыбчивой. Мин понимает, что благодарен ей. За то, что она перевела тему. Кажется, что это было осознанно. Она не дает ему сказать то, от чего внутри все болит, но ведь знает, что он просто так не говорит слова о том, что нужно поговорить. Это всегда что-то серьезное и крайне важное. Но она снова показывает, что необязательно. Юнги колеблется, но понимает, что не может себя пересилить и снова поднять то, о чем начал. У него все еще нет четкого решения и ответа. И начинать такой важный диалог, зная, что в конце рискует появиться молчание, неизвестность и беспокойство — очень неразумно. Мэй же эти ответы понадобятся, как только она услышит, что именно будет содержанием слов. Ей снова станет очень тревожно и страшно, Юнги это понимает, Мэй не в силах будет держаться уверенно и спокойно. Это выше нее. Они снова недавно убедились в том, как на них это влияет. И теперь Юнги мысленно отчаянно ругается. На себя. Он едва не позволил себе бессмысленно вызвать в Мэй то, чего она боится больше всего на свете. Нельзя такие тяжелые темы начинать и оставлять подвешенными без решения. Что бы Мэй пришлось сделать? Решить все за него? Даже если и так, даже если бы малышка и сказала что-то, попробовав найти это решение, это бы правда ничего не изменило. Ей бы пришлось что-то выбрать, потому что в глазах Юнги бы читалось то же самое, что бывает в глазах у Мэй. Безысходность и страх потери контроля. Юнги не имел права даже начинать ей открываться, заводя разговор о подобном. Не имел никакого. Не имел права перекладывать часть ответственности на Мэй. А если бы он не был согласен в итоге с ее словами? Тем более это бы все перестало иметь смысл. А Юнги знает, что Мэй бы сделала выбор не в пользу себя. Юнги бы смогло это устроить? Абсолютно нет. Мин сжимает зубы, прикрывая глаза. Он едва не натворил дел. Быть открытым с Мэй правильно, но эта ситуация будто испытывает его на выдержку. Юнги безумно тяжело оттого, что он не может следовать этому правилу, ему некомфортно что-то недоговаривать, но сказать — неправильно вдвойне. Тогда, когда это до сих пор расплывчато. Мэй прижимается к его боку, обнимает ручками за талию и прикрывает глаза. Юнги чувствует, что она не испытывает тревоги и волнения. Она делится своими силами. Поддерживает и напоминает, что все в порядке. Даже если это не так. Но все равно в итоге будет так, потому что они вместе.

***

Юнги вымотанный внутри. Лучше бы руины давали о себе знать. Но они только молчат. И от этого еще более невыносимо. Сегодня на работе все было внешне относительно обычно и спокойно, в темпе их обычного рабочего дня. Бонсу временно, Юнги в этом уверен, принял позицию отстраненного и сдерживающего себя сотрудника, который без особых эмоций обслуживал клиентов и работал. Он был немногословен, но с Юнги вел себя привычно открыто и включенно. Бонсу был похож на бдительного телохранителя, который незаметно для своего клиента наблюдал за обстановкой вокруг. Он поумерил пыл, но всем видом показывал, что от своей позиции отказываться не собирается. Юнги от этого чувствовал себя лучше и защищеннее, что на его стороне был кто-то, уже априори и безоговорочно, хотя продолжал колебаться и постоянно думать обо всем сразу. О том, откуда и почему взялся новенький и насколько касается его самого его появление. С мистером Ли он не начал разговор. Хотя, наверное, стоило, чтобы уже перестать сходить с ума от своих предположений. Но он почему-то не смог. Наверное, было страшнее не от своих мыслей, а от того, что бы он мог услышать от начальника. Ничего не происходило, все было слишком привычно, не считая новенького. Да и он был тише воды ниже травы. Фоном работал, не вызывая вопросов и не давая поводов для замечаний. Поэтому Юнги спустя несколько часов после начала рабочего дня вел себя примерно так же, как и Бонсу. Он был внешне спокоен, а собственные действия ощущались на автомате. И бдительность начала засыпать, потому что не было повода для обратного. Действительно не было.  Юнги держит руки в карманах джинсовки, неспешно шагая с наушниками в ушах. Это так непривычно. Идти вот так, медленно. Юнги ходит быстрым шагом. На работу, потому что до последнего впритык по времени завтракает с Мэй и проводит утро, и с работы, потому что спешит к ней обратно в желании догнать не проведенные вместе часы. А сейчас он впервые шагает так медленно. Не потому, что не хочет показываться Мэй в таком состоянии и не потому, что медлит, переполненный мыслями. Как ни странно, с каждым следующим шагом они растворяются, и в итоге примерно через десять метров в голове не остается ничего, кроме невесомости. Вся тяжесть скопилась в сердце, да и то ощущается приглушенно, будто под толщей воды. Такое банальное сравнение, но оно очень подходит. Юнги не понимает, почему ему вот так. Приходит к выводу, что накопилось. И это… нормально? Нет сил спорить с мыслями. Да и в целом это закономерный вывод. Боже, Юнги сейчас настолько пусто, что просто… «И я вырос, думая, что мне придется бороться со всем этим в одиночку» Юнги смотрит перед собой, тяжело сглатывая. Продолжает шагать. «Я встретил кое-кого сплошь покрытого шрамами. Весь мир лежит на его плечах, но он не развалится на части» Тихий выдох носом. Прикрывает глаза. «Он может смеяться, но в нем столько боли, что хватило бы на весь Нью-Йорк» Останавливается. Поднимает глаза к небу. Поджимает губы. Часто растерянно моргает, чувствуя влагу. Отрывки прошлого проносятся яркими образами. Он чувствует резко так много. Но этого мало, ему настолько никак, что даже не ощущается. А раньше от таких образов его внутри ломало и выворачивало наизнанку. А в эти секунды иначе, кажется, не только потому, что ему сейчас никак. А потому, что какой-то частью он с этим смирился. Вот то, с чем он мирится. Что на его плечах целый мир. И если бы это только был их с Мэй мир. По ощущениям вся планета к нему безжалостна. Юнги опускает глаза, начиная вновь идти. Появляются дорожки парка, Мин идет по аллее, что тянется рядом параллелью. На улице очень тепло, и в этой части района тихо. Где-то на периферии проезжают машины. Уже вечер. В голове тот день. Он скользит взглядом в сторону.  Юнги думает, что при этом нужно ощущать. Но у него нет на это сил, поэтому эмоции и чувства сами за него решают: интерес робко водит кончиком носа из стороны в сторону, поднимаясь на носочки, глаза плавно моргают, ища. Того, кто бы этот спектр эмоций расширил, хотя бы еще одной. Но очень приятной. Спокойствие. Твое любимое. На дорожках нет абсолютно никого. Парк наполнен только замершими ветками деревьев и вечерними лучами солнца. Они красиво ложатся на все вокруг. Юнги думает, что при этом нужно ощущать. Эмоции и чувства продолжают делать это за него, и он не препятствует, отпуская себя. Грусть. Он ощущает тихую грусть. Она будто боится стать основательнее в этой красивой атмосфере спокойного вечера. Она будет слишком контрастировать. И, заранее извиняясь за свое появление, ложится в самый низ нутра, стараясь стать как можно меньше. Юнги обводит взглядом парк, думая о том, что внешняя красота улицы больше его не трогает. Она меркнет. Лучи теперь ощущается иначе: тоже извиняются за свое присутствие, чувствуя, что не подходят. Юнги опускает взгляд. Смотрит на опущенные руки, на свисающий провод наушников. Он снова предмет, который отсутствует? Моргает, замечая тень, которая движется в его сторону. Юнги оборачивается. Высокая фигура закрывает частично собой солнце. Но улыбка, которую ему дарят, все компенсирует.  Чонгук подходит, легко улыбаясь. Юнги смотрит на его широкую грудь, которую неизменно обнимает футболка, под строчку, от которой замирает все внутри: «Обними меня в темноте. Обними, пока не станет менее больно» Юнги теперь убеждается в том, что взгляды у Чонгука говорящие. И… Боже, в нем сейчас столько всего и одновременно одно единственное. — Привет, — уголок губ Чонгука поднимается вверх, он наклоняет слегка голову. Это… радость? А у него? Внутри? Что это за чувство? Юнги останавливает песню на строчках, которые боится услышать. «Я встретил человека, который по-настоящему любит меня, говорит, что я — все, что ему нужно» — Привет, — Юнги надеется, что он не слишком очевидно облегченно выдыхает. А секундой после понимает, что ему не хочется скрывать эту реакцию. Чонгук не спешит что-то отвечать. Вместо ответа он плавно скользит взглядом, ненавязчиво и расслабленно. Все с той же улыбкой на губах. — Пройдемся? «Составишь мне компанию?» «Разделишь этот вечер со мной?» «Останешься со мной смотреть, как постепенно вечереет?» Юнги согласен абсолютно на каждое. Мин кивает. Он не в силах перестать касаться взглядом Чонгука. Он даже не останавливается на чем-то конкретном, просто пропускает через себя весь его образ и эту ауру, которая мгновенно собой окутывает. И в ней так чертовски хорошо. Юнги не в квартире Чонгука, где было так спокойно и хорошо, а на улице, и понимает, что неважно, где будет этот парень. Когда он рядом, то все совершенно одинаково и неизменно. Не места создают этот комфорт и спокойствие, не лестничная клетка, не квартира, а сам Чонгук. Юнги легонько улыбается этому выводу. Чонгук равняется с ним и кивает в сторону парка. — Предлагаю зайти подальше. Там сейчас очень спокойно и тихо. Это именно то, в чем нуждается Юнги в конце этого дня. — Ты закончил? — имеет в виду пробежку. — Если нет, то я лучше не буду отвлекать. — Брось, — Чонгук улыбается, а потом едва заметно поднимает бровь, заглядывая в глаза. — Если выбирать между пробежкой в одиночестве и тобой, то я выберу тебя. Тобой. — То есть, общением со мной? — поправляет и уточняет Юнги, неслышно тянет носом воздух и, не выдерживая, уводит взгляд. Боже. Чонгук же просто ошибся? — Нет. Юнги его улыбку слышит в голосе. Черт. И она явно очень заметная и, возможно, широкая. А, возможно, Чонгук ее сдерживает. Он так тоже делает. Юнги так интересно, какая же она, что он набирается смелости и бегло проверяет. Чонгук ее не сдерживает. — Ну ладно, — быстро пожимает плечами Юнги и спешит пойти вперед. Теперь эта улыбка перед глазами, и даже красивые лучи солнца ее не перебивают. Теперь они ощущаются иначе: не извиняются за свое присутствие, чувствуя, что не подходят. Они поддерживают присутствием, приободряя. Не оставляют одного наедине с таким Чонгуком. Парень его догоняет в несколько неспешных шагов, и Юнги снова думает об их разнице в росте. В этот раз она не «бесит», хотя и в прошлый ощущалась безобидной. Мин часто моргает, выдыхая полной грудью. Он испытывает внезапно очень многое. Чувствует ладонь на предплечье. Чонгук мягко приостанавливает с едва заметной внешне, но очень заметной внутренне улыбкой. — Не спеши. — Ладно. Юнги снова выдает это, а потом мысленно дает себе по макушке. Прохладно! Если он так продолжит, то будет катастрофа. Слышит бархатный тихий смех и поднимает взгляд, сталкиваясь с глазами Чонгука. У него снова полосочки в уголках из-за улыбки. И это кажется чем-то особенным. Деталью, которую Юнги запоминает. Когда человек нравится, хочется, чтобы он остался внутри чем-то еще. Этот смех унимает внутри все. Абсолютно все. Он такой снисходительный. Чонгуку такой свойственен. Это тоже еще одна деталь, которую Юнги внезапно бережно прячет в памяти. — Что? — Мин сдерживает улыбку, но выходит не очень успешно. Чонгук лишь улыбается, почти незаметно прищуриваясь. И так понятно, что. Юнги, по жизни бедный на эмоции внутри себя, вдруг распознает. А это уже успешно. Но мельком. Он не уверен. Но доверяет ощущениям и чувству. Чувство. Юнги нравится. Нравится это новое слово. «Чувство». Он его еще не ощущал в своей жизни, такое, которое было бы особенным. Не чувство утраты самого себя и своего нутра. А чувство, которое это нутро вернет к жизни. Рядом с Чонгуком хочется его узнать. С ним познакомиться. — Ты сильно устал? — спрашивает Чонгук, пока они выходят на дорожку и направляются вглубь парка. Он не очень большой, кажется уютным, но достаточно большой для того, чтобы чувствовать отдаленность от городской жизни. — Мы можем посидеть. — Думаю, скорее, это ты устал. Ты бегаешь, — добавляет на взгляд Чонгука. — Ничего особенного, — его голос негромкий, приятной степени. — Но я бы посидел. Юнги думает о том, почему. Потому что?… Чонгук может во многом признаться и многое прямо сказать, но признаться в том, почему сделал выбор в пользу лавочки — не сегодня. Юнги наверняка устал, проведя весь день на ногах. Парень маскирует свою внимательность, не желая быть излишне навязчивым. Юнги, поглощенный и сосредоточенный на том, что Чонгук находится снова рядом и так близко, что дарит мгновенное чувство спокойствия, не замечает такого рода заботу. — Тогда ладно, — Мин секундой позже прикрывает глаза и выдыхает, смеясь. — Извини, я заладил. Ладно, ладно. Но я просто… — решает себя отпустить. Еще немного. Тем более это правда, которая мгновенно появилась внутри, как только он увидел тень. — Рад тебя видеть. — Теряешь дар речи? — Чонгук продолжает играться интонациями, на что Юнги мгновенно тушуется. — Ладно, — повторяет слово, ждет реакцию Мина и довольно улыбается. — Я тоже рад тебя видеть. Юнги перестает чувствовать усталость в теле после тяжелого и физически, и эмоционально насыщенного дня. Так резко, но незаметно. И понимает, что готов ходить кругами. Ему без разницы. — Может, тут есть какое-нибудь место? — Юнги не против выбрать ближайшую лавочку, но внезапно захотелось узнать, есть ли тут что-то особенное для Чонгука. — Есть, — он кивает. А потом аккуратно берет Юнги за запястье и снова тянет на себя. — Куда ты так торопишься? — Я не привык, — признается. — Не помню даже, когда последний раз ходил в таком неспешном темпе. — Привыкай, — Чонгук улыбается. Они свернули, приняв другое направление. Чонгук его ведет. Снова. Снова он ведет. И снова хочется позволить. Выходит так, что Чонгук это делает каждый раз, как у Юнги не оказывается сил. Намеренно или нет, но начинается закономерностью. Юнги этому аккуратно улыбается. — Ладно. Смотрит на Чонгука и через мгновение вместе с ним улыбается. — Я обычно бегаю по утрам и вечерам, — делится парень. Периодически смотрит на Юнги, а тот все еще не находит достаточно смелости, чтобы отвечать тем же. — Мне нравится здесь. Людей в это время почти нет. А в городе слишком быстрый темп. Признаться, мне он мало подходит. Юнги тянет «м-м-м»  в ответ. — Мне тоже, — через какое-то время отвечает. Это тяжелое откровение. Ведь оно означает, что Юнги тяжело справляться с этим. Мин шумно выдыхает. — Но привыкаешь. Не знаю, хорошо это или плохо. — Думаю, это естественно. Юнги чувствует, что они говорят о чем-то совершенно обычном, даже без какой-то определенной темы. И Мин только теперь чувствует, что это именно то, что так идеально подходит. Он, наверное, не готов говорить о чем-то. Внутри только тяжелое. А еще ему становится не так важно содержание диалога, потому что… Потому что сейчас ему хочется просто слушать голос Чонгука. Он не сразу замечает, куда они пришли, пока не слышит, как Чонгук просит сделать кофе. — Второй мокко.* Юнги задерживает дыхание. Да он шутит… — Чонгук… — выходит немного растерянно. На что ему улыбаются. — Тебе придется сделать вид, что ты любишь шоколад, потому что это именно то, что ты сказал мне в качестве информации о своих вкусах. Юнги смеется. Черт. Чонгук. Да что с ним не так? — Ладно. Чонгук кладет предплечье на выступ ларька и поворачивается, рассматривая и плавно моргая. Создается ощущение, что он наслаждается этим временем. Как такие детали могут приносить подобные чувства? Это же просто прогулка и обычный ларек с совершенно обычным меню. — Ладно. В мыслях строчки: «Покажи мне, где светит солнце» Прямо здесь. Лучи обнимают их двоих и пространство вокруг. Юнги опускает глаза, поджимая губы. От этой песни у него внутри всего много. Он нечасто ее слушает, но не переключает, когда она начинает играть. Юнги обычно включает режим «рандомно» в плейлисте. — Была такая книга, где главный герой и героиня говорили «Okay?» — «Okay».** Кажется, у нас это «ладно». У нас. Надо же такое выдать… Юнги неловко смеется, а потом замирает эмоциями на лице, встречаясь со взглядом Чонгука. Парень смотрит в глаза, не отрываясь, спокойно и даже слегка… уверенно. Нет, определенно уверенно. Все так же ненавязчиво. Как вообще возможно сочетать такое? — Я не против, — уголки губ вверх. Чонгук забирает заказ, благодарит и протягивает Юнги стаканчик. — Держи. — На улице не так холодно… — смущенно бормочет Юнги, обнимая пальцами поверхность и опуская взгляд. — Сделай вид, что холодно, — он продолжает смотреть в глаза, и Юнги свои приходится поднять, потому что Чонгук, замолчав, явно этого ждет. — Ну или просто прими. Принять, например, что Юнги это согрело совсем не из-за температуры напитка? О, он с радостью это готов отрицать. — Где твое место, — продолжает бормотать Юнги. — Пойдем, оно недалеко, — Чонгук улыбку сдерживает. В чем разница этого «сдерживает» и «не сдерживает»? Что каждая значит? Юнги не хватает уверенности, чтобы начать об этом думать основательно. Еще и потому, что Чонгук рядом, а Юнги кажется, что он слишком очевидный. На его лице все написано. Иначе как Чонгук так легко его понимает? На протяжении минуты Юнги прилипает к стакану и пьет почти без остановки, пока они снова неторопливо идут. Нет, он все-таки не может не думать об этих улыбках. Первая кажется часто снисходительной. Вторая — выражающей более широкий спектр эмоций. Юнги пока не может всех разобрать, но его сердце готово поднять радостно руку, показывая, что даст ответ, только спроси. Мин на него шикает. Боже, не сейчас. — Пришли, — Чонгук останавливается около лавочки, которая находится под большим высоким деревом. Его крона покрывает пространство, окутывая массивными ветвями. Парень располагается, смотрит на Юнги. Мин перед ней замер. Ох. Это надо… — Иди сюда, — Чонгук с улыбкой плавно и коротко похлопывает по поверхности. И, видя, что Юнги всё еще не решается сесть, поднимает уголок губ и добавляет: — Если стесняешься, то я могу поставить стаканчик между нами. Это надо сесть близко и рядом. Юнги на его слова реагирует моментально, выдавая «пф». Боже, ну он же не настолько очевидный… Кошмар. Просто кошмар. — Я еще и свой поставлю, — говорит Юнги, излишне бодро садится рядом и демонстративно выполняет сказанное. И снова приходится поднять глаза, потому что Чонгук молчит. Черт, он снова… — Если тебе так спокойнее, — что значит эта улыбка? Которую он не сдерживает. Снова хочет, чтобы Юнги на него посмотрел. Он перестанет так делать? Юнги тянет носом воздух и переключает внимание, оценивая обстановку. — И что тут необычного? — говорит, пожимая плечами, не понимает, почему встает в позу и продолжает так делать, это все едва помогает скрыть начавшее чаще стучать сердце. Оно всё еще держит вытянутую руку вверх… — Не впечатлил? — Чонгук смотрит на профиль, мягко улыбаясь. Рассматривает все так же ненавязчиво. Чонгук вообще еще ни разу не сделал что-то, что бы ощущалось навязчивым. Юнги кажется, что именно поэтому ему так комфортно и спокойно. Несмотря на то что Чонгук не прекращает это контрнаступление.  — Обычная лавочка, — пожимает плечами, продолжая смотреть вперед. — Немного подожди. — Чего? — Узнаешь. Юнги поворачивается. Чонгук направляет взгляд вперед, сложив ногу на ногу и облокотившись на спинку. Он постепенно становится слегка задумчивым, но так, поверхностно. Юнги все еще прекрасно чувствует включенность парня в происходящее. Юнги повторяет, но на спинку не облокачивается. Перед ними ряд деревьев поменьше на расстоянии друг от друга. Впереди видно совсем небольшое поле, а за ним пространство между домами вдалеке. Молчание не хочется торопить. В нем какое-то безмерное и бесконечное спокойствие. Юнги никогда не дает определение тому, что чувствует. Но сейчас начинает это делать, потому что то, что он начинает чувствовать прямо сейчас, хочется распробовать, в это окунуться и несмело дотронуться кончиками пальцев. С Чонгуком хочется эти руины внутри делить. Чтобы тишина внутри перестала болеть. Чонгук не любит тратить время на разговоры с человеком, который того не стоит. Юнги легонько улыбается. С ним Чонгук разговаривает.  «Скажи, что я в порядке» Ощущать, когда вот так… Эта песня кажется миражом, отдающим запредельной печалью. «Я встретил кое-кого, кто по-настоящему любит меня, говорит, что я — все, что ему нужно» Юнги в такое не верит. Только его бездонное сердце доверчиво и терпеливо ждет. Тихо, не беспокоя, надеется, боясь разгневать обладателя. Ведь от этого обладателя зависит, как скоро тепло согреет и наполнит собой. И наполнит ли когда-нибудь в принципе. Бездонно — не такое и плохое слово. Его чаще воспринимают отрицательно. Например, бездонный колодец. Образы вызывают тревогу и легкий страх неизвестного. Но ведь цвет бездонности определяется тем, что ее наполняет. Юнги видит черный. И больше всего на свете боится, что она окрасится в оранжевый. — У таких видов, как большая белая или тигровая акулы, мышцы в жаберных мешках развиты очень слабо и не могут проталкивать воду сквозь органы дыхания. Поэтому им приходится все время плыть, чтобы вода омывала жабры, — Чонгук говорит негромко, продолжая смотреть вперед. Юнги переключает внимание на этот голос. — Это способ дыхания, который требует, чтобы акулы плавали с открытым ртом. Чем быстрее они плывут, тем больше воды проходит через их жабры. Если они перестают плавать — они перестают получать кислород, — делает паузу. Чувствует взгляд Юнги на себе, встречается своим, плавно моргая. И продолжает: — В итоге они или двигаются — или умирают. Юнги опускает взгляд и задумчиво смотрит на стаканчики между ними. Эта метафора... Она прозрачная. — Но ты человек, — этот голос все такой же негромкий. Юнги понимает, что хочет его слушать как можно дольше. Он не может объяснить, почему, но ему будто это смертельно необходимо, чтобы не рассыпаться прямо на месте пеплом. — Но ты человек, Юнги. — Я тоже умру, если остановлюсь, — спокойно отвечает, лицо спокойствию вторит. Эти слова выходят уверенно, будто это самая простая и очевидная истина. — Это не так, — Чонгук рассматривает выражение лица, наблюдает за дыханием, которое стало едва заметным. Юнги будто хочется от этих слов исчезнуть. — Если вовремя не остановишься, то можешь об этом пожалеть. Однажды может наступить очень важный момент, когда тебе потребуются все силы, — Чонгук продолжает, зная, что Юнги слышит каждое слово несмотря на то, что выглядит с каждой секундой все более погруженным в себя. — И когда ты поймешь, что их не хватает, то все непрерывное движение, которое тебе казалось правильным, станет тебе ненавистным. Оно тебя погубит. И вовсе не то, что ты остановишься. Юнги не мигает, смотря перед собой. Все же было хорошо. — Зачем ты это говоришь? — звучит хрипло, потому что голос всегда надламывается, если озвучивать похожие мысли. — То есть, мы тут сидим, смотрим на красивый пейзаж, и ты не придумал ничего лучше, чем залезть мне в голову и поднять тему, от которой я хочу как можно дальше уйти? Юнги раздражается. Нет, он раздосадован. И звучит очень отчаянно, возможно, даже жалко. Собственным восприятием именно так. Он так хотел согреться, не от лучей этого солнца, и все почти получилось. Чонгук неслышно вздыхает, задумчиво прикусывая губу, но смотрит уверенно. Он расслаблен, и это все еще передается Юнги. — Я это говорю, потому что тебе нужно это услышать. — Услышать что? — слегка повышает голос Юнги, проворачиваясь корпусом и смотря с вызовом. — Что я все делаю неправильно? Зрачки Юнги заполняются отчаянием. И он становится таким невыносимо уязвимым. Он не ожидал. — Это то, как ты услышал мои слова? — тихо и неспешно продолжает диалог Чонгук, не прерывая зрительного контакта. — А что здесь непонятного? — продолжает с нажимом Юнги. — Все ясно, как белый день. Ты… — он осекается, не зная, как выразить все, что резко накопилось внутри. — Ты просто… — Ты разочаруешься. Скорее всего, в себе. А это пострашнее, чем на некоторое время остановиться и позволить себе набраться сил, — Чонгук продолжает свою мысль. Юнги кажется, что он его не жалеет. — Это жестоко, — находит слова. Чонгук смотрит на него несколько секунд, после плавно меняет положение и садится ближе, наполовину проворачиваясь корпусом. Юнги сглатывает от обуревающих его чувств.  — Ты даже не представляешь, каким талантом обладаешь, — выдыхает Юнги. — Уничтожать словами. — Жестоко — это то, что ты делаешь по отношению к себе, — Чонгук будто словам и смене эмоций не поддается, спокойно выдерживает. Все так же уверенно. — Да что ты вообще обо мне знаешь? — Юнги в последний момент удается сделать так, чтобы голос не надломился. Чонгук мягко улыбается. Юнги от этого теряется так сильно, что расширяет глаза и перестает дышать, впадая в ступор. — Тебе нужно было это услышать, — повторяет Чонгук, смотря на лицо Юнги. Он держится стойко. Но с каждой секундой ему становится больнее, потому что воздух вокруг буквально пропитан болью и отчаянием. — Мне нужно было, чтобы ты сидел рядом, пил этот чертов кофе и продолжал улыбаться, чтобы мне хотелось остаться в такой реальности подольше, — выпаливает Юнги. Чонгук улыбку не сдерживает. И она выходит какой-то новой. Совершенно новой. Юнги затихает от осознания своих слов и от этой улыбки. — Мне тяжело смотреть на то, как ты себя не жалеешь, — говорит Чонгук, возвращая серьезное и спокойное выражение лица. Он звучит очень откровенно. Юнги снова теряется. Ему никогда не говорили таких слов. — И не даешь к себе приблизиться. — Да ну? — Юнги на эмоциях, они переполняют, он так возмущен, что берет стаканчики, выкидывает в мусорку и садится почти вплотную к Чонгуку, с вызовом смотря. — Так достаточно близко? Он шумно дышит носом, смотря в зрачки по очереди. Ждет ответного, что тоже вспылят и ответят тем же. Но ничего такого не происходит. Чонгук абсолютно спокоен, и постепенно на этом контрасте Юнги начинает слышать свое нарастающее сердцебиение. — Достаточно, — шепчет Чонгук, плавно скользя взглядом по лицу. Если бы он был ощутимым, то Юнги бы сразу же перестал сидеть так близко. Но он слушает, как сердце все сильнее колотится. Он сам теряется от такой реакции, но упрямо не сдает позиции. Еще чего, он и не посмотрит на то, что волнуется, это битва, и он собирается выйти победителем. И доказать свою железную позицию. — Знаешь, что эти стаканчики тебе гарантировали? — говорит негромко Чонгук, Юнги ощущает, что они действительно слишком близко. Он почти дышит парню в ключицы и смотрит на шею. — Например, что я не сделаю вот так. Юнги настолько затихает, что даже не слышит свое дыхание. И не ощущает, потому что, оказывается, перестает дышать в принципе. Чонгук медленно заводит руку за спину Юнги, давая время отстраниться. Но Мин продолжает сидеть, слушая стук сердца в ушах. Чонгук кладет ладонь на лопатки и аккуратно ей проводит. Юнги тихо выдыхает носом, настолько неощутимо для легких, что кажется, что он не сделал этого в принципе. — Что я должен позволить? — Давай узнаем. — Это приятно, — шепот Чонгука касается кожи шеи. Юнги покрывается мурашками. — Позволить себя успокоить. Все восприятие сосредоточилось на этом прикосновении, настолько ярком, что остается только оно и всё остальное резко перестает существовать. — И совсем нестрашно, — шепчет Чонгук. Он на пробу мягко двигает к себе. Так едва ощутимо, все еще спрашивая разрешения. И, не встречая сопротивления, делает это немного уверенне. — Позволь мне. Юнги прикрывает глаза, когда чувствует, как подается вперед под ладонью Чонгука. Внутри все протестует, не этому движению, а тому, что упрямо требует не позволять. Это слабость. Вот так себя отдавать в руки — это равно признавать, что ты нуждаешься в том, чтобы… Чтобы. Чонгук двигает к себе на несколько сантиметров, ближе к десяти, но Юнги сокращает их в последний момент сам. Он чувствует влагу под ресницами и подается еще на пару сантиметров вперед, убеждая себя, что это делает Чонгук. Юнги тяжело сглатывает. Его едва заметно потряхивает от той борьбы, которая внутри безжалостно продолжается. Внешне же он едва заметно дрожит, напряженный телом на оставшиеся силы. А их совсем не оставалось. Поэтому Юнги просто остается с закрытыми глазами, лишь ощущая, как дрожит больше внутри. Но снаружи достаточно для того, чтобы Чонгук это почувствовал. Юнги так дрожал внешне, когда беззвучно плакал и сотрясался телом. Все точно так же незаметно внешне. Думать о том, что ему хочется расплакаться, Юнги себе запрещает. Чонгук ничего не говорит, он держит большую ладонь на спине, а Юнги даже через ткань чувствует, насколько она теплая. Он прикусывает нижнюю губу. — И что теперь? — выдыхает губами. Он знает, что хочет, чтобы было после этого «теперь». Ему невыносимо… спокойно. По-настоящему спокойно, до конца, без остатка. Он себя отпустил до конца. Это не «приятно». Это приятно настолько, что ему хочется расплакаться по этой новой причине. — Могу держать тебя дальше, — говорит негромко Чонгук. — Пока ты не засмущаешься настолько, чтобы от меня отстраниться и сделать вид, что ничего не было. Юнги сдерживает глупую едва заметную улыбку. Черт, настолько глупую, что просто невероятно. Он открывает глаза. — С чего ты взял, что я собираюсь смущаться? — он весь внутри заходится каким-то новым для себя волнением. — Ты меня плохо знаешь, а я ведь с тобой откровенничал. И не раз, — Юнги старается звучать непринужденно, но он понимает, что все-таки да. Он как раскрытая чертова книга. Возможно, только для Чонгука. И так и есть на самом деле. Он первый человек, который настолько хорошо его чувствует, каким-то образом слишком хорошо. И от этого мгновениями, как короткими вспышками, становится спокойно. Потому что остальными мгновениями он из последних сил умоляет себя выдержать такого Чонгука. Это было слишком неожиданно. И с каждой последующей секундой Юнги действительно начинает все больше смущаться, да так стремительно, что он и предположить не может, как скоро его уши превратятся в горячую субстанцию. От Чонгука приятно пахнет одеколоном. Тепло его кожи шеи чувствуется даже на расстоянии. Юнги быстрее, чем успевает осознать, думает о том, настолько ли она теплая в других местах. Например, в ладонях, если бы Чонгук обнимал его сквозь футболку. Или на спине, если бы Юнги обнимал через футболку его. — Предположил. Юнги слышит аккуратную улыбку. Которую Чонгук снова не сдерживает. Что она означает? — У тебя минимальный уровень эмпатии, — шепчет Юнги, пытаясь лучше разобрать эмоции и ощущения, которые сейчас накрывают его с головой. Его слова разительно отличаются от того, что внутри. Сердце, радостное и довольное, что ему удалось и без разрешения ответить, стучит так громко, будто сомневается, что Юнги услышит. Ошибается, Мин только и слышит, что его. — Да? — Чонгук приводит ладонь в движение и начинает мягко поглаживать. Юнги может что угодно говорить, колючиться или хорохориться, неважно, он и так прекрасно все чувствует. И слегка эгоистично себе признается, что ему нравится. Нравится, что он может влиять на Юнги в том числе и вот так. И что ему это позволяют. Чонгук выдыхает носом, прикрывая глаза лишь на две секунды. Это… Чувствовать Юнги под своей ладонью и так близко к себе неожиданно слишком приятно. Он предполагал, что это будет определенно приятно, но чтобы настолько. Но Чонгук, в отличие от Юнги, все свои новые эмоции спокойно принимает. Ему давно не было так умиротворенно внутри и спокойно. Хотя успокаивает здесь он. — Могу я… Чонгук этого не планировал, когда притягивал Юнги к себе. Он не планировал желание сделать это намного ближе. Лишь хотел обнять, так, насколько бы Юнги было достаточно комфортно и не чересчур. Но чтобы он хотел продолжить сокращать расстояние. Чонгук этого не планировал. Но он, в отличие от Юнги, все свои новые эмоции принимает. Поэтому ему достаточно всего нескольких секунд, пока он прислушивается к реакции Юнги, чтобы податься самому вперед. Немного уверенне, так же плавно, абсолютно так же. Но теперь Чонгук вкладывает в это движение чувство. То, которое идет изнутри, которое родилось в момент, когда Юнги доверчиво позволил к себе прикоснуться вот так. Мин от неожиданности растерянно подается на миллиметры назад, на автомате по привычке, запоздало осознавая, что Чонгук хочет сделать. А потом действительно смущается. Да так сильно, что не выдерживает и делает попытку встать. Чонгук себя, скорее всего, будет ругать и винить за то, что пошел у эмоций на поводу и вовремя не остановился, но он просто не может не поддаться своему внутреннему чувству, он уверен, что так — правильно. Поэтому он уже почти привставшему Юнги кладет вторую ладонь на плечо, мягко удерживая на месте. Настолько ненастойчиво, что при желании можно даже этого действия не ощутить в принципе. Юнги ощущает. Он тоже не планировал. Что после того, как почувствует ладонь Чонгука на своей спине, под его второй ладонью неуверенно присядет обратно и окажется к нему близко. Лицом к лицу. Юнги теперь дышит глубоко носом, чаще моргая, и не может перестать смотреть в темные глаза. Боже, его просто заносит и он отключает голову. Он просто поддается. Чонгук не переходит границ. Не делает ничего, что могло бы вызвать дискомфорт, опять основываясь на своих ощущениях и внутреннем чувстве. Он по восприятию чувствует Юнги сейчас так, как будто чувствует самого себя. Мин теперь узнает, что дыхание у Чонгука тоже теплое. Ладонь парня мягко держит за плечо, а расстояние между лицами комфортное. Но из-за того, что уже вечереет, на контрасте с воздухом, пусть и едва ощутимым, его можно различить. Чонгук поднимает уголок губ, плавно моргая. Юнги за этим движением наблюдает. Красиво. Черт. Да, красиво, да, он признает. Это действительно красиво. И это деталь, которую он тоже в себе прячет. — Можешь. Юнги не знает, на что дает разрешение. Он просто говорит, потому что слова не дают шанса оставить их внутри. Он даже не ощущает того, что на долю желания ему бы хотелось их оставить внутри и сказать вслух «нет». Это так чертовски странно, абсолютно неожиданно. Юнги такого от себя не ожидал. Да, он понимает и признает, пусть не до конца, что Чонгук ему стал ближе, что у них появилась какая-то связь на фоне откровенных разговоров. На фоне ситуаций и эмоций, в которых они друг друга видели. Да, теперь он признает немного больше, чем это делал днями назад. Например, пару часов назад он выяснил, что Чонгука ему хочется видеть не только в ситуациях, когда все плохо внутри и тяжело. Но и просто видеть. Чувство, когда он увидел сегодня Чонгука, отличается от чувства, когда Юнги сам пришел к нему домой, заранее сделав такой выбор и приняв решение. Сегодня он не принимал никаких решений и намеренно Чонгука не искал. И это очень много о чем сказало. То, что ему глубоко внутри хотелось его увидеть, проходя мимо парка, и то, как он искренне почувствовал облегчение и тихую радость, когда Чонгук появился. Когда надежда не оказалась отвергнутой реальностью. Когда маленькое желание внутри исполнилось. Господи. Что с ним происходит… Что с ним Чонгук вытворяет? Как возможно одним появлением сделать так, чтобы реальность захотелось попросить остаться. Попросить Чонгука остаться Юнги ни за что не решится. Даже если теперь внезапно этого так сильно хочет. Юнги мысленно язвит и надеется, что его бездонному сердцу хватило сполна такого взаимодействия и что оно будет помалкивать ближайшее время, потому что Юнги собирается прийти домой и где-нибудь в углу помереть от смущения и разрывающих новых чувств. Начинается закат. Он отражается в расстоянии между теми домами вдалеке. И Юнги понимает, почему эта лавочка у Чонгука любимая. Волосы парня напротив красиво отражают лучи. Глаза кажутся светлее, напоминая молочный шоколад. Юнги в них смотрит, задерживая дыхание. Он любым движением тела, вдохом, выдохом, сменой положения в пространстве даже на миллиметры боится разрушить атмосферу, в которой Чонгук смотрит на него в ответ. Так внимательно и спокойно. Юнги думает о том, как часто этот контраст в проявлении эмоций между ними наблюдается. Каждый раз он находит в поведении и взгляде Чонгука что-то, что успокаивает. Не сердце только, конечно, оно является исключением. Юнги очень хочется встать и перестать чувствовать, как он в таком Чонгуке безвозвратно тонет. Так нельзя. Но он не может заставить себя сдвинуться с места и отстраниться. Ему это слово сейчас не нравится, хотя оно и кажется очень закономерным на фоне его эмоций. Юнги действительно не привык к себе подпускать. Даже если это человек, который дарит совершенно новое. Юнги тем более… все страшнее такое к себе подпускать. Такие эмоции. Но изголодавшееся по теплу сердце категорично выносит свое решение. Оно не подлежит оспариванию. Юнги разрешает себе сделать вид, что оно сильнее его личного выбора лишь на несколько секунд. Еще немного. Еще немного, совсем немного. Просит себя подождать и не требовать все прекратить. Он надламывает едва заметно брови, рвано тихо вдыхая носом. Он все еще не знает, на что дает разрешение. Юнги пытается быстрыми вариантами в мыслях, как сменяющимися кадрами, предположить все возможные. И понимает, что сознание не цепляется ни за одно. Не останавливается на чем-то, резко выбирая вариант, который бы его точно не устроил. От которого бы захотелось резко встать и сбежать. А варианты… с каждой секундой после все разнообразнее. Чонгук мягко поглаживает, как делал это раньше, большим пальцем по плечу. Неторопливо. И Юнги ощущает абсолютно те же эмоции, что и тогда. Только теперь ощутимее. Когда Чонгук их повторяет, то это становится напоминаем, что он хочет продолжать дарить такое. Снова и снова. Он будто обращает внимание на то, что вновь вкладывает в это прикосновение. Будто продолжает давать его по частям, постепенно, не сразу. Может, потому, что знает, что если сделать это сразу и в полной мере — Юнги не примет. И Чонгук в этом прав. Он абсолютно прав в том, чтобы аккуратно дарить это спокойствие, это желание успокоить полностью. Пусть не сразу, но цель достаточно очевидна. И если противостоять полноценному насыщенному ощущению поддержки Юнги бы смог моментально, то не поддаваться такой аккуратности почти невозможно. Когда Чонгук выбирал тактику быть ненастойчивым, он будто знал больше, чем понимал сам себя Юнги. Чонгук слишком хорошо его чувствует. И это прямо сейчас снова заставляет сердце забиться быстрее. — Я не знаю, что должен позволить, — тихо сглатывая, шепчет Юнги. Внутри его захватывает эмоциями от своих же слов. Это ощущение ожидания. И не совсем полное понимание, что может выбрать Чонгук. Он дал полное разрешение, даже не предположив заранее варианты. Начал делать это только после. И то, что он теперь полностью зависит от решения парня, волнует. Постепенно в том определении, которое это слово в себе содержит. Чонгук поднимает уголок губ, спокойной задумчивостью рассматривая лицо напротив, возвращается к глазам. Юнги задерживает дыхание. — Нервничаешь, — тихо говорит Чонгук. Его губы практически незаметно расслабленно показывают подобие улыбки. Они делают это очень мягко. — Ты держишь меня, и… — говорит Юнги, выдыхая носом. — Держу, — голос Чонгука плавный и неторопливый. Он замедляет время ощущениями. — Отпустишь?… — двигает губами, моргая. Это звучит так неуверенно, что Чонгук улыбается чуть шире. Этот тон заранее между строк просит такое решение не принимать. Чонгук в ответ подыгрывает. Не спешит совершенно завершать момент, в котором они находятся. Приятно тянет время. Юнги выдыхает носом. — Могу отпустить, — отвечает, плавно скользя взглядом, будто исследует детали, например, запоминая родинки. — Но отпущу, как только ты сам отстранишься, — он проводит ладонью по спине вниз, как будто уговаривая выбрать другой вариант. Мягко подталкивая к тому, чего Юнги сейчас по-настоящему хочется. Боже… И ведь Чонгук прекрасно его читает. — Боишься того, что я тебе отдаю? — шепчет он. Ладонь на плече держит мягко, ощутимо ровно настолько, чтобы не привлекать чрезмерного внимания, чтобы не делать на себе акцент. — Перестань, — выдыхает Юнги, слыша, как сердце пробивает грудную клетку. Боже, оно так сильно стучит. — Что же мне с этим сделать, — продолжает Чонгук, рассматривая лицо. Юнги кажется, что его взгляд намеренно лишний раз не задерживается на глазах. Это позволяет сосредотачиваться в большей степени на негромком вкрадчивом голосе. — Ты так доверчиво позволяешь себя касаться, — Юнги коротко прикрывает глаза, понимая, что с каждой секундой после делает это всё больше, снова открывает. — Но я не хочу тебя напугать. — Ты уже… — окончание фразы не относится к озвученному. Юнги не знает, что именно значат его слова. Кажется, слишком многое и совершенно разнообразное. «Ты уже заставил растеряться, когда впервые меня коснулся вот так» «Ты уже меня испугал тем, когда напомнил, что существует что-то еще помимо непроглядной тревоги» «Ты уже забрался в мои мысли» «Ты уже вот-вот коснешься внутри меня так, что я поддамся и не смогу вернуться назад» «Ты уже… на меня влияешь» «Ты уже делаешь это так, что я не хочу просить об обратном» — Интересно, что сейчас в твоей голове происходит, — сдерживает улыбку Чонгук. — После моих слов. Юнги даже под дулом пистолета бы не озвучил. Более того, он в этих своих мыслях прижимает ладони к ушам и даже отказывается слышать самые яркие варианты, излишне громко и часто тараторя «ничего не слышу». — У тебя максимальный уровень эмпатии, — говорит Юнги, сглатывая и выдыхая ртом. Воздуха не хватает. — Прояви наблюдательность. Он немного защищается, потому что теперь такой Чонгук становится для него на грани «слишком». Заставляет теряться сильнее нужного, нужного для того, чтобы спокойно реагировать на подобные фразы с возможным значением между строк. Или это снова он додумывает? Излишне не в ту сторону. Боже… Юнги не знает. И надеется, что все именно так. Немного защищается, потому что это волнение внутри подходит к грани того, когда он смущается. Теперь совершенно непривычно и по-новому. Такое смущение Юнги испытывает впервые. Чонгук улыбается уголком губ. — Когда ты прячешь колючки, то выглядишь очень ласковым. Ласково — это когда хочется прильнуть? Юнги шумно выдыхает носом, забывая, что значений еще очень много. И явно более простых, чем это. — Зачем ты это делаешь, — Юнги знает, что его щеки и уши теплеют. Он не может с этим ничего сделать и внешне скрыть. С Чонгуком даже пытаться что-то скрыть бесполезно. — Делаю что? — Все это. Спокойное задумчивое молчание в ответ дарит такое же спокойствие. Юнги глубоко внутри не паникует. Хотя ожидал от себя именно такого. Чонгук впервые так близко и держит его. Это должно было испугать. Но Юнги не почувствовал этого. Даже на мгновения. Именно от этой близости. Это чертовски сбивает с толку. — Мне нравится, — открыто говорит Чонгук. — Меня смущать? — Юнги затихает дыханием, незаметно облизывая губы. — А ты все-таки смущаешься? — прищуривается парень, сдерживая улыбку. Что она значит? Юнги не хочет об этом сейчас думать, боже, только не сейчас. — Да. Юнги под стук сердца в ушах говорит о своих настоящих чувствах впервые. Не отрицает, а вот так искренне выдает. И внутри, черт, внутри от этого запредельное облегчение. Он признается впервые и себе в этом вслух. Чонгук улыбается шире, проводя ладонью немного иначе. Плавно к лопаткам. Юнги кажется, что это совершенно другое. Хотя все так же поверхность его спины. Опускает взгляд. — У нас два варианта, — Чонгук говорит негромко, смотрит на уровень глаз Юнги и ждет, когда тот посмотрит в ответ. Мин же оставляет взгляд где-то ниже, примерно на его шее. — Я провожаю тебя до твоей двери, — Юнги слышит улыбку в голосе, и, видимо, неосознанно так очевидно выражением лица показывает, что ему такой вариант не нравится, что улыбка слышится уже широкой. — Или я тебя полноценно обнимаю, а ты перестаешь напрягаться. Напрягаться? Юнги часто моргает, замечая, что аккуратно поставил ладони на грудь Чонгука. Черт. — И мне позволяешь побыть с тобой… — намеренно выдерживает паузу, потому что Юнги сразу еще больше концентрирует на нем внимание и эмоции. Чонгук прекрасно видит и слышит, как сердце напротив заходится в тихом ожидании продолжения. — Мягким. Господи. Господи. — У меня очень нежные объятия, — шепчет вкрадчиво Чонгук. Это похоже на то, как его сознание завораживают. Обволакивают. Гипнотизируют, нет, уговаривают. Чертовски мягко. Юнги шумно выдыхает носом. Так шумно. Потому что слов для ответа не находит. Он тяжело сглатывает, пытаясь разобраться в тех ощущениях, которые ураганом внутри кружат. Хаотичным, сознание пытается выбрать, какое станет первым и ведущим. Не получается. Совсем не получается. Юнги несмело ослабляет давление ладоней на грудь, очень медленно. И так робко, неуверенно, потому что сознание все-таки выбирает ведущее ощущение. Это не только смущение. Это снова страх позволить себе быть слабым. — Ты слишком громко думаешь, — с легкой улыбкой говорит Чонгук, плавно опуская ладонь с плеча Юнги слегка вниз, совсем немного. Его касания и правда мягкие. И Юнги весь внутри заходится в приятном волнении от ярких мыслей, которым не терпится узнать, каково будет их ощущать на себе полноценно. — Иди ко мне, — шепчет Чонгук. Не спешит после этих слов ощутимо сокращать расстояние. Он остается в том же положении, и Юнги запоздало понимает, что ему все еще дают выбор. Он ослабляет ладони настолько, что больше никак не препятствует. И ощущает, что Чонгук даже при этом остается на месте, выдерживая паузу. Не подается сразу же вперед. Он будто… Он будто думает не о своем желании, а о Юнги. Для него первостепенно он. Его эмоции. Мин сглатывает и тянет руки ближе к себе, показывая основательнее свой выбор. И только теперь Чонгуку достаточна такая степень согласия. Юнги не ожидает, что парень сделает что-то, что будет дискомфортно. Но все равно автоматически ждет, что где-то, может, движением, Чонгук коснется не так. Что захочется уйти на самом начале, резко передумав. Юнги не может так спокойно доверять до конца. И дело не в Чонгуке. Он просто не может убрать настороженность в своем поведении, когда столько лет буквально ощущал преимущественно его. Чонгук не удивляет объективно, но удивляет субъективно ту часть, которая ждала неприятного. Чонгук не опускает руки низко, не ведет их в сторону талии. Не удерживает за предплечье. Юнги такие жесты во время того, как люди хотят к себе приблизить, не особо импонируют. Они ощущаются давлением. Будто, пусть и неощутимо, но ломают внутреннее сопротивление, переставая с ним считаться. Пусть тоже сопротивление легкое, такое, когда колеблются. Чонгук не делает из этого абсолютно ничего. Сначала он вновь плавно поглаживает по спине, будто успокаивая волнение, заверяя, что все хорошо. Будто он вообще не ставит цель его обнять. Будто она лишь часть результата их взаимодействия. Чонгук в этом плане тоже не перегибает. Лишь несколько раз медленно поглаживает, не увлекаясь. И, как и говорил, выполняет обещание. Абсолютно все, что в нем было. От мягкости прикосновения до нежности. Он сантиметрами неспешно притягивает к себе ладонью, придерживая второй плечо. Касаясь. Даже просто касаясь. И это так плавно и аккуратно, что Юнги прикрывает глаза быстрее, чем планировал. Да, он знал заранее, что ему захочется так сделать. В этот раз он не подается сам вперед, а позволяет Чонгуку вести. Притягивать так, как тот хочет и как решил, как выбрал. Осознает, что это объятие не вынуждает его коснуться кожи шеи или оказаться чересчур близко. Висок Чонгука тоже не ощущается, но его голова находится над плечом. Он каким-то образом сокращает расстояние, при этом не нарушая комфорта личных границ. Обычно так не бывает. Обычно если ближе — то закономерно настолько, что в итоге ты погружаешься в человека, прижимаешься все равно большей частью. Чонгук оставляет расстояние между ними, которое эмоционально не ощущается. Как так возможно? Как возможно физически быть на расстоянии, при этом эмоционально окутывая? Юнги поджимает губы. Господи. Это настолько давно забытое чувство. Когда ты разделяешь то, что внутри. Когда это показываешь, открываясь. Когда не боишься, что в ответ ранят, и все-таки доверяешь. Чонгук так замирает. Юнги этого достаточно, чтобы едва не захлебнуться нежностью. Мин руки слегка опустил вниз, задержав в воздухе. Чонгук, помедлив несколько секунд, прижимает внутреннюю сторону запястья и часть предплечья к спине, касаясь плавно ощутимее и притягивая еще немного. Юнги все-таки кладет ладонь Чонгуку на плечо. Не чтобы зафиксировать расстояние. А чтобы в ответ тоже… Его подбородок задерживается над плечом Чонгука, дыхание того направлено вперед. И когда Чонгук обнял его немного ощутимее… Юнги стало по-настоящему спокойно. Это больше не прикосновения, а объятия. Они не соприкасаются грудью, но Мин находится совсем рядом с ней. Это те самые объятия, которые максимально комфортны и действительно ощущаются. Юнги тихо выдыхает. Он не знает, прикрыл ли глаза Чонгук, и об этом недолго размышляет. Когда закрываешь глаза, то погружаешься в ощущения. Когда оставляешь открытыми, то сосредотачиваешь внимание больше на самом действии. Юнги кажется, что глаза Чонгука открыты. Потому что по ощущениям парень все еще ставит в приоритет не себя. Чонгук ничего не говорит. Юнги думает о том, что любая фраза была бы лишней, либо особо бессмысленной. Услышать «все хорошо» — вызвало бы желание хмыкнуть или резко забыть эти приятные эмоции, вернувшись в реальность. Где все абсолютно не хорошо. Услышать, например, «ты молодец» — тоже. Услышать «я рядом»… — Я здесь для тебя. Чонгук говорит так невесомо эти слова, но Юнги нужна именно такая интонация и громкость. Очень тихое напоминание, которое на сознание не будет давить. Напоминание, на которое при желании сознание, не считающее, что нуждается в ком-то, может не сделать акцент. И продолжать дальше считать, что справится и без этого. Но все равно услышит. Юнги аккуратно кивает. И до того, как ему начинает хотеться отстраниться, Чонгук делает это первым. Так же плавно. Юнги отстраняется на привычное расстояние, прежнее и изначальное. Которое он решился излишне бодро установить. Он коротко смотрит в глаза, замечает легкую улыбку. И что Чонгук прищуривается. Юнги глаза опускает, вдыхает носом. Все эмоции парня в такой легкой и едва заметной степени, что это выглядит очень естественным и расслабленным. Если Чонгук прищуривается, то внешне это лишь на миллиметры. Если улыбается, то точно так же. Только когда близко и смотрит на Юнги. Как смотрел секундами ранее. Впервые вот так близко. В другие же моменты его улыбка имеет огромный спектр. Юнги не чувствует неловкости. Только легкую робость. Внутри него ничего резко не просыпается, ничего не опомнилось, начав экспрессивно стучать по осознанию реальности, где нужно отдаляться. Юнги поднимает взгляд и впервые дарит Чонгуку такую улыбку. Уязвимо откровенную эмоциями. Которая признает, что вызвана нежностью Чонгука. Юнги признает. Признает, что позволить себя успокоить — приятно. В мыслях звучит продолжение строчки песни, которая теперь воспринимается этими мгновениями по-новому: «И я вырос, думая, что мне придется бороться со всем этим в одиночку… Но теперь ты…» Последние три слова Юнги до этого каждый раз пропускал мимо себя и намеренно не слушал. И ему хочется глупо улыбаться оттого, что теперь с ними песня ощущается правильно и кажется полноценной.