Бархатцы

Юнги заставляет себя глаза открыть. Потому что нужно срочно перестать. Перестать чувствовать и слышать стук сердца, которое сходит с ума. Которое явно довольно настолько, что эту степень не описать, даже если попытаться использовать все имеющиеся математические варианты. Чувства нельзя посчитать. Разум может подсказать, попробовать возвести в эту степень, сделав вычисления, но все это, если честно, не имеет смысла. Чувства нельзя посчитать. Юнги они настолько переполняют, что он может ответ дать разве что «я». Вот и все вычисления. Ответ — «я». Такая степень подойдет? Юнги тихо продолжительно выдыхает носом. Немыслимо. Какого черта? Почему рядом с Чонгуком у него не получается упрямо чувствовать то, что он хочет? Почему он не может до самого конца остаться при своем мнении, даже если оно частично… Признавать это не хочется, но Юнги снова выдыхает носом и признает слово «абсурдное». Правда ведь так. А вот чувства внутри такое слово не может описать. Даже если притянуть его за уши, абсурдными их не назвать. Они закономерные и приятные. Чонгук их вызывает, у них есть причина. А «абсурдно» — это то, что причины не имеет, не имеет фактов подтверждения. Ну и вот что ему делать? Мэй выходит в коридор, аккуратно улыбаясь. Юнги ей безумно благодарен за то, что своим появлением она помогает ему глаза открыть. Кажется, сам он не смог бы это сделать еще очень долго. Настолько насыщенные Чонгук в нем вызвал эмоции. Малышка его рассматривает, останавливается почему-то на груди, которая часто вздымается. Хоть бы ради приличия в глаза посмотрела… — Ты выглядишь так, будто… — она мнется, и почему-то ее улыбка снова выглядит робкой и слегка смущенной. Господи. В свете тех слов, которые были озвучены ранее, Юнги даже не нужно слышать продолжение фразы. «Выглядишь так, будто… вы целовались» — Нет, — выпаливает Юнги, глубоко дыша. — Нет. Мэй сдерживает широкую улыбку. А Мин впервые за всю жизнь перед сестрой так очевидно краснеет и смущается. — Будто вы поговорили, — малышка теперь смотрит в глаза, а Юнги хочется, чтобы она продолжала смотреть на его грудь. Он этот взгляд едва выдерживает. Но Мин собирается, пытаясь поспешно взять себя в руки. Не только затем, чтобы перестать выглядеть перед сестрой вот так, а чтобы самому сбежать от этих невероятно ярких чувств и ощущений. Его выдержка на пределе. — Поговорили, — отвечает Юнги. Он все еще опирается на дверь, понимая, что на ногах вряд ли устоит. Ему нужно еще немного времени, боги, еще хотя бы немного. — И у тебя нет билетов, — Мэй улыбку снова сдерживает, заменяя ей широкую. — Он согласился, — быстро говорит Юнги, отстраняется и идет на кухню. Мин успел Чонгуку их всучить, кажется, настолько на автомате, что даже сам этого не заметил. Его переполняло. Мэй идет за ним, останавливается в проходе. — Это же замечательно. — Не будешь ехидничать и говорить что-то вроде «я была права»? — Нет, — она садится за стол, начиная болтать ногами. — Зачем, если это очевидно. — Заноза, — Юнги поворачивается к ней, облокачиваясь на столешницу. — Из тебя бы вышел отличный гуру психологии. — Психологи так не делают, — морщится Мэй. — Как же, — бормочет Юнги. Ему становится неловко за свои слова, потому что он явно сморозил глупость. — Это к Чонгуку, — улыбается. — Кажется, он разбирается в чем-то подобном. — С чего ты это взяла? — Ну, ты сам говорил, что он сказал что-то про эмпатию. Юнги невольно задумывается. Приходит к выводу, как мало он о Чонгуке еще знает. Какие у него интересы? Чем он увлекается? У него есть что-то, что выбрало его сердце? Что его определяет, как человека с интересами? Для Юнги эта тема… Особенная. Про поиск себя. Ему хочется узнать. Эта мысль так быстро мелькает, что он ничего даже не успевает с ней сделать. Например, капризно и упрямо начать отрицать. — Быть в курсе одного слова еще не значит в чем-то разбираться. — Ну вот и узнай, — улыбается Мэй. — Почему ты такая довольная? — Юнги хочется это искренне понять. В целом он догадывается, но все же. Это всего лишь догадки, а подтверждение намного более основательное. И позволит еще понять, почему Мэй так относится к этому Чонгуку. Как уже ясно, тот в их жизни теперь появился и задержался. — Много причин, — пожимает плечами. — Мне из тебя вытягивать каждую? — бормочет Юнги. — Ты так забавно пытаешься скрыть свой интерес, — она снова улыбку сдерживает. Только и делает, что улыбается. Кошмар. — Чонгук кажется хорошим. И относится он к нам тоже… хорошо, — тихо говорит Мэй, особо даже не задумываясь. — И он на тебя влияет. Мне… нравится как, — признается малышка. Такие откровения и так легко!… Юнги таким похвастаться не может. — Ты улыбаешься. — И что с того… — Мин не собирается так просто это признавать. Хотя просто очевидно, что да. И с сестрой об этом говорить вот так открыто слегка смущает. — Ты… — затихает. — Давно таким не был, — и поспешно: — Прости. — Вреднявка, — бурчит, сдерживая улыбку. — Все в порядке. Ты была права, — решает за нее сказать, вздыхая. Мэй на это широко улыбается, начиная сиять. — Правда? — Кривда. — Что наденешь? — начинает снова усиленно болтать ногами, смотря в глаза, прищуриваясь. Юнги подвисает. Черт. Он не знает?? Он даже не думал об этом. Он в принципе никогда раньше не задумывался о том, чтобы одеться так, чтобы выглядеть презентабельно прям основательно. Он следит за собой, но поводов для таких нарядов у него не было. И особенно поводов нарядиться, чтобы пойти куда-то с кем-то. — Не знаю. — Тогда нам надо съездить в магазин, — кивает Мэй. — И выбрать тебе что-нибудь. — Буду я еще заниматься подобной фигней, — сглатывает Юнги. Но ведь и правда надо. — У меня есть брюки и рубашка. — Но они не совсем новые, — почему-то настаивает. — Надо новое. — Ты хочешь, чтобы я для него нарядился? — выдыхает Юнги, осознавая настоящую причину такого решения. — Почему нет, — смущенно говорит Мэй. Малышка так смотрит. Как-то сложно описать, как именно. Но так, что Юнги не может продолжать отнекиваться. Мин прислушивается к себе и понимает, что ему правда бы хотелось… Нет, у него в хорошем состоянии вещи, он же работает, на работе нужно выглядеть прилично, рубашки и брюки — это неотъемлемая часть гардероба. Но ходить и выбирать новые вещи с мыслью, что он наденет их, чтобы пойти с Чонгуком… Они же будут висеть в шкафу, и каждый раз, как Юнги будет на них смотреть, будет вспоминать этот поход на выставку! — Так что пойдем, — решает за него Мэй. — Вместе, — добавляет. — Не спорь. Сам просил за тобой приглядывать. Юнги мотает головой. Сестра и правда маленькая хитрая заноза. И как только так умудряется делать?? — Ладно. Только для того, чтобы провести вместе время, — отпирается Юнги. — Ну и потому, что мне, наверное, понадобится твоя помощь. И прежде чем увидеть реакцию Мэй на свои слова, сбегает к себе в комнату. И слышит тихий смех из кухни. — На свою голову… Построил между ними эту крепкую связь. Было бы намного проще, если бы Мэй оставалась просто маленькой сестрой и не настолько… смышленой.

***

Мэй с серьезным видом качает отрицательно головой, сложив руки на груди. Ее ответственный настрой даже сбивает с толку. — Да ты серьезно?? — Юнги вздыхает, цепко смотря в ответ. — Это шестая рубашка. Они одинаковые! — Нет, не одинаковые, а разные, — Мэй предельно серьезно говорит. — В той у тебя талии не видно. Нужна приталенная. Надень еще раз вторую. — Я тебя сейчас на шот перемолю, — ворчит Юнги, складывая руки на груди. — Мы уже полчаса этим занимаемся. Давай просто возьмем вторую, раз тебе она понравилась, и пойдем домой. Да он что, платье для свадьбы выбирает, в конце-то концов?! Вспыхивает от этой мысли. Что за сравнения, господи. Но наряжаться для Чонгука просто уже… Слишком неловко. Юнги готов был с такой мыслью мириться первые минут десять, примерно. Но с каждой последующей его уши теряли свой первоначальный оттенок, движения становились дергаными, а руки предательски дрожали, застегивая пуговицы на очередной рубашке. — Мы еще даже брюки не выбрали, — говорит Юнги. — Успеется. Всему свое время. Нужно найти лучший вариант. Юнги думает о том, что хорошо, что он не мыслит, как Тэхен. Для которого слово «лучше» вообще неприемлемо. Такими темпами он бы вообще купил все подряд, не в силах выбрать. И даже по времени было бы быстрее! Может, наоборот, Тэхен счастливчик, раз придерживается такой позиции? — Давай купим несколько просто и покончим с этим. — Нет, — Мэй качает головой. — Мы выберем одну. — Ладно! — Юнги заходит в примерочную обратно. — Тогда тащи, что еще хочешь. Раз нравится надо мной издеваться. Мэй широко улыбается. — Жди. Юнги ждет. У него появляется время, чтобы надеть вторую рубашку и посмотреть на себя в зеркало. Рассмотреть то, как она подчеркивает его талию. И правда выглядит красивее, чем остальные. Подчеркивает фигуру. Какого черта… Зачем ему подчеркивать свою фигуру. Чтобы Чонгук обратил на нее внимание? Юнги так сильно смущается, что даже не слышит, как вернулась Мэй. Вовремя, успела отвлечь от этого ужасно смущающего предположения. — Вот. Мне кажется, она будет идеальной. Юнги слушается. Надевает, демонстрирует сестре. И та, наконец, одобрительно кивает с улыбкой. — Выглядишь, как самый настоящий принц. — Отвали, — бурчит Юнги, запоздало сдерживая улыбку. Черт, ему очень нравится, как она на нем смотрится. — Берем эту и идем за брюками. Если и их ты будешь выбирать сто лет, то я тебя уничтожу. Мэй на это лишь довольно улыбается. Ох, ну ясно. Все ясно. Юнги оплачивает покупку и решает купить им мороженое. Ему нужно передохнуть перед следующим испытанием, а еще отвлечься от мыслей, что он все это делает для того, чтобы выглядеть перед Чонгуком хорошо. Его бы самого правда устроило то, что находится в гардеробе. Юнги решает остановиться на позиции, что ему просто будет не лишним докупить новые вещи. Так проще. Иначе он скоро сойдет с ума. — Так, — Мэй с наслаждением уплетает лакомство, пока они идут к следующему отделу по торговому центру. — Брюки лучше выбрать… — задумчиво, а потом хитро щурится. — Увидишь. Юнги это не нравится. Ох, черт, совершенно не нравится. Мин был прав. Лучше бы они купили только рубашку. — Они… — он даже вслух это едва может озвучить. — Не знаю, есть ли описание для брюк «приталенные», но в них моя задница просто… — спохватывается. Ужас! Какой кошмар! Он серьезно это сказал?? — Красиво очерчена, — подсказывает Мэй. — Совершенно не чересчур, не переживай. — Чересчур! — возмущается Юнги. — Я выгляжу!… — Шикарно, — снова подсказывает Мэй с улыбкой. — Они не должны быть слишком свободными. Другой размер не подойдет. — Мы даже не попробуем примерить? — обреченно говорит Юнги, скептически смотря в зеркало. Черт. Они действительно сидят шикарно. И подчеркивают фигуру правильно. Без перебора, но… красиво. Просто ужас что за слово. — Не будем. Ты же сам сказал, что уже устал, — Мэй довольно выдает. — Бери и пойдем. Тебе надо еще морально настроиться. — С чего бы это вообще?? — Юнги последний раз ходит с ней выбирать одежду! Мэй лишь безобидно пожимает плечами. Озвучивать совершенно необязательно.

***

Юнги думает о том, что бы Чонгук ни надел, он будет на его фоне выглядеть достойно. Но если это будет классический костюм, то конкурировать бесполезно. Черт, с Чонгуком в классическом костюме конкурировать в принципе невозможно. Он ему, боги, чертовски идет. — Юнги, — малышка заходит к нему в комнату. — Можешь кое-что для меня сделать? Мин сразу поворачивается. Он уже при параде. — Конечно. Что угодно. Зря он это сказал, кажется?... Учитывая ситуацию, в которой они находятся. — Не спеши возвращаться домой, ладно? — Мэй так серьезно выглядит и так вдруг просит глазами, что Юнги теряется. — Погуляйте подольше, — а потом для окончательного эффекта искренне добавляет тише: — Пожалуйста. Юнги смотрит на сестру. И понимает, что какой-то этап уже не вернуть. Тот, где Чонгук оставался для них всего лишь соседом, официальным соседом, который делил жилплощадь. И Юнги… Юнги это внезапно согревает. Ему не хочется, черт, ему не хочется возвращать этот этап. Чонгук правда… Поселился внутри теплом. Юнги этого тепла все еще боится, ему так сложно его наличие принять, но он не может от него отказаться. Чувствовать себя зависимым, пусть немного, но зависимым, все еще страшно. Это внезапно появившееся слово заставляет пробежать мурашки по телу, волнительные, в обычном определении слова. Но. В какой-то степени это слово отдает ощущением безопасности. Как же это все необычно. Как такое возможно ощущать, учитывая его отношение к таким чувствам? Юнги до ужаса боится признавать то, что на него могут влиять, что могут касаться чего-то внутри, это правда уязвимо. Но какой смысл отрицать? Это делать все сложнее. Юнги думает, что пока находит силы, чтобы отрицать, защищаться. Он не может так просто и быстро принимать. Он привык по жизни отдавать. Преимущественно Мэй. И если так подумать, то и дорогим ему людям, которые его окружают. Юнги не привык принимать. Это слово давно в его жизни перестало существовать, будто даже и не начинало. Юнги медлит, кусая губу. Опускает взгляд. Он благодарен за… Мин присаживается на корточки перед сестрой и аккуратно улыбается, заглядывая в глаза. — Хорошо. Обещаю. Юнги не дает обещаний почти никогда. Самое худшее потом их не выполнить.  Но он знает, что это выполнит. Обязательно. Потому что глубоко внутри очень сильно этого хочет. Мэй благодарно улыбается, кивая. Чонгук становится причиной ее улыбок, Юнги замирает сердцем. Когда Мэй улыбается, ему безумно тепло внутри и хорошо. Он сам делает все, чтобы эти улыбки появлялись у сестры как можно чаще. И если благодаря Чонгуку они появляются тоже, то… Юнги не против. Не против, чтобы так было. — Так, вреднявка, — он целует ее в щеку, слыша сразу тихий смех. — Я не буду слишком задерживаться. Мэй уводит взгляд, поджимая губы. И снова так робко тихо говорит: — Задержись. Юнги щелкает ее по кончику носа. Ну что вот за! — Слушаюсь и повинуюсь? — неуверенно. — Я буду рада. Правда. Ты… Ты много на работе проводишь времени, — она вдруг помогает ему частично найти другое оправдание этому решению, зная, как Юнги слегка непросто. — И мы с тобой выбираемся последнее время не так часто. Все в порядке в этом плане! — быстро мотает головой. — Но если есть возможность выбраться еще, то используй ее, ладно? Тем более не каждый день побываешь на выставке дяди Тэ с… Чонгуком, — улыбается. — Ну и просто с… — Я понял, — перебивает Юнги, не в силах больше говорить о таком. Он все прекрасно понял, боги! — Тогда если я буду поздно, то ложись спать без меня, хорошо? — Хорошо. — Умница, — целует в макушку. Вздыхает поглубже, собираясь, и говорит: — Тогда я пошел. — Передашь от меня привет? Юнги строит забавную моську. — Конечно передам. Мэй снова сияет. Эта ее реакция на Чонгука, ну боже. Малышка убегает в комнату, на ходу подпрыгивая. Юнги провожает ее взглядом, вздыхая. Мелкая просто чудо. Через час подходит время. Юнги рассматривает себя в зеркале снова и думает постепенно о том, что, кажется, делает это излишне долго. Он выглядит отлично. Но почему продолжает скользить взглядом по тому, как рубашка подчеркивает талию и как брюки подчеркивают… Боже. Юнги быстро перестает себя рассматривать, тушуется и решает пойти на кухню. Там зона нейтральная. Кстати, на которой мысли о Чонгуке появляются чаще, чем где-либо. Юнги это приходит в голову, едва он подходит к ней, и Мин поспешно суетливо разворачивается, возвращается в свою комнату. Потом коротко смеется под нос. Выглядит, наверное, просто комично. Раздается звонок в дверь. Юнги вздыхает поглубже и идет в коридор. Замечает, что Мэй уже там. Едва не прыгает на месте от радости. Мин же радуется, что она его не оставила наедине с Чонгуком. Видеть, как малышка не пугается звонка, как не прячется с испугом в глазах и застывшими слезами, слишком. Просто слишком. Это что-то за гранью эмоций у Юнги и в то же время настолько ярко, настолько этими эмоциями сшибает, что сжимается сердце. Он больше всего на свете хочет, чтобы так было всегда. Чтобы сестра больше никогда не боялась, никогда не испытывала этот сильнейший страх, который ее накрывает с головой, оставляя кровь, покрывающую морозом все внутренности. Юнги знает, как это, потому что испытывает ровно то же. Перенимая по большей части у сестры. Юнги плавно открывает дверь. Дает себе время немного собраться. Боковым зрением замечает, что малышка тоже тихонько ждет, устремив взгляд на дверь. Чонгук выбрал образ, будто успел прочитать мысли Юнги. На нем тоже белая рубашка и классические брюки. И рубашка определенно по размеру, потому что она обнимает мышцы груди и рук совершенно идеально и правильно. Юнги тяжело сглатывает, зависая, не в силах оторвать взгляд. — Привет, — говорит первым, поспешно отмирая и пару раз моргая. — Привет, — Чонгук улыбается, в уголках глаз собираются полосочки. Юнги на этом зависает в следующую секунду. Парень переводит взгляд на Мэй и улыбается шире. — И тебе привет, ванилька. Мэй так расцветает, что это могло бы ослепить, если бы восприятие человека можно было бы ощущать с помощью света. Малышка смущенно заводит руки за спину. — Привет. Чонгук переводит взгляд на Юнги. Он не окидывает его взглядом, не скользит по образу, не задерживается на деталях. Чонгук смотрит Юнги в глаза, и Мин это находит немного необычным. Он ожидал закономерно другого. Не потому, что ждал, что Чонгук начнет его рассматривать, а потому что, ну, так ведь обычно всегда делают? — Готов? — обращается Чонгук к Юнги. — Готов, — кивает, подходя к шкафчику с обувью. — Сейчас только обуюсь. Чонгук переводит внимание на Мэй. Малышка снова ему едва в рот не заглядывает, несмотря на то, что все еще немного смущается. Она так быстро с Чонгуком расслабляется, потому что через пару мгновений ее настрой и поведение меняются. Мэй подходит к парню. Она зовет пальчиком, прося наклониться. Чонгук присаживается на корточки. — Я уже говорила Юнги, — шепчет она на ухо, складывая ладонь лодочкой. Мин ее не слышит, краем глаза наблюдает за их взаимодействием. — И можно тебя тоже попросить?… Чонгук кивает. — Ты можешь… — она робко мнется, но решительно добавляет: — Не возвращать Юнги слишком рано? Парень сдерживает широкую улыбку. Какая же Мэй милая. Просто слишком милая. И это такая же милая просьба. Чонгук, когда малышка отстраняется и заглядывает ему в глаза, кивает, ничего не говоря. Оставляя этот маленький секрет договоренности между ними. — Что вы там опять замышляете, — бормочет Юнги. Он обулся. — Никаких вселенских заговоров. Хотя бы не в моем присутствии. Мэй хихикает. — Я просто сказала, какие еще тортики мне нравятся. Она после этого стеснительно смотрит на Чонгука, понимая, как это прозвучало. Это такая просьба сделать еще? Она не хотела! Еще выпрашивать сладости! Она так не будет поступать! Это не то, как она поступает! Но это первое, что пришло в голову. Юнги внимательно на нее смотрит, прищуриваясь. Его в целом трогает взаимодействие Мэй и Чонгука, но пока он относится к нему с непривычки слегка настороженно. Малышка слишком быстро и в принципе слишком открывается. Так не должно быть. Юнги тихо вздыхает. Он чувствует что-то смешанное по этому поводу. Что-то глубоко внутри него просит Мэй защищать от такого, говорит, что это может навредить, обернуться плохо, но в то же время видеть, как Мэй с Чонгуком улыбается и какая она рядом с ним спокойная и расслабленная — очень… Будто комфортно. Юнги с Мэй сильно связан эмоционально, он мгновенно чувствует и перенимает ее состояние, поэтому ощущать это спокойствие и комфорт внутри Мэй сейчас так же спокойно и комфортно. — Не опаздывайте, — малышка отходит от Чонгука и улыбается, смотря на брата. — Да, — кивает Юнги, мельком кидая взгляд на парня. — Нам пора выходить. — Пока, — Мэй машет ручкой Чонгуку, стеснительно вжимая голову в плечи. — До встречи, ванилька, — ей тепло улыбаются, а Юнги это тепло, которое внутри сестры отражается, чувствует и сам. Какое же оно… безграничное. Мэй закрывает за ними дверь. И на площадке Юнги тихо шумно тянет носом воздух, не в силах поднять на Чонгука глаза. И на его образ. Внезапно парня очень эмоционально много, он такой новый. Это странно, новый в каком-то уже слегка привычном плане. Как в последнюю встречу. Юнги понимает, что новый Чонгук для него сейчас потому, что все это происходит после их последней встречи. Когда эмоции были новые. Яркие, такие разные и местами новые. Юнги пока их не может до конца распознать. В чем они новые? Господи. В том, каким был с ним Чонгук? Уверенным и новым в этом «Я могу в любую минуту прижать тебя…» Юнги часто моргает, едва справляясь со сбившимся дыханием, спотыкаясь мыслью о продолжение этой фразы. Новый, потому что Чонгук стал по-новому ощущаться после этой фразы. Уши теплеют, а сердце заходится. Не самое подходящее время об этом вспоминать. Но поздно. Юнги себе мысленно аплодирует. Просто чудесно. Начинать их встречу с такого, когда им еще почти половину дня проводить вместе. Сейчас только два часа. Чонгук ничего не говорит. Юнги не в силах на него посмотреть. Он лишь провожает парня взглядом и замирает дыханием, когда Чонгук нажимает кнопку лифта. Плохо. Это плохо-плохо-плохо. Боже. Ему придется ехать с ним в маленьком помещении и делить время. Уже поздно промямлить, чтобы они пошли по лестнице? — Идешь? — Чонгук поворачивается, поднимая уголок губ. Он смотрит в глаза, а Юнги не в силах свои отвести. Он незаметно сглатывает. — Иду. Мин радуется, что лифт приезжает достаточно быстро. До этого он все время рассматривает пол, гуляя взглядом по чему угодно. Замечает часть брюк Чонгука, его туфли. Зависает. Рассматривать брюки повыше и рубашку… Брюки повыше. Он не выдержит. Плохо-плохо-плохо. Юнги приходится поднять взгляд на Чонгука, потому что двери лифта открываются, но парень остается на месте. Пропускает вперед. Юнги в лифт поспешно едва не прыгает. Отходит в конец и встает в угол, опуская взгляд. Чонгук нажимает первый этаж. — В прошлый раз ты был посмелее. Негромкий бархатный голос заполняет маленькое пространство. Плохо-плохо-плохо. Господи. Юнги слышит улыбку в голосе. Что она означает? Чонгук ее сдерживает или нет? Становится интересно, какая она, но Юнги не в силах посмотреть. Он только слушает свое безумно колотящееся сердце. — Не понимаю, о чем ты, — получается на выдохе. Чонгук снова улыбается. Он поворачивается. — Я не буду делать вид, что это забыл. — Не понимаю, о чем ты, — Юнги стремительно смущается, едва не давится воздухом. Вот прямо так?? Прямо такое контрнаступление?? — Понимаешь, — Чонгук плавно рассматривает лицо, сдерживая улыбку. — Я все еще выбираю тактику быть ненастойчивым, так что можешь так не переживать. Юнги поднимает взгляд, сразу к глазам, чтобы даже на секунду не увидеть брюки повыше. И еще талию. И грудь. И руки. Да все, что угодно. Слишком. Пока это слишком. — Я не переживаю. Просто задумался, — старается звучать непринужденно, пожимая плечами. Если его бездонное сердце не перестанет так колотиться, то он лично его вытащит из груди и поставит в угол прямо этого лифта, чтобы оно подумало над своим поведением. — Постарайся делать это потише. Юнги уводит взгляд, заметив улыбку. Чонгук ее не сдерживает. Мин безмерно радуется, что двери лифта открываются, избавляя его от необходимости давать ответ. Юнги выходит из лифта первым. На улице он Чонгука не дожидается, ведомый бушующими эмоциями. Чувствует через несколько секунд аккуратное прикосновение пальцев к запястью. — Не спеши. Юнги замедляется, прикрывает глаза и мысленно стонет. Стоит перестать и взять себя в руки. — Я не привык ходить медленно, — Мин говорит в свое оправдание, но равняется с Чонгуком, замедляясь. — И опаздывать неприлично. — У нас достаточно времени. Юнги неохотно кивает. — Тем более мы поедем на машине. Мин распахивает глаза и смотрит на Чонгука. — Если ты не против, — сдерживает улыбку Чонгук. То есть, замкнутые небольшие пространства лифтом сегодня не ограничатся? Юнги, кажется, так очевидно подвисает и теряется, что Чонгук продолжает брать ситуацию в свои руки: — Это безопасно. Юнги хлопает ресницами. И чего он вообще медлит? В чем проблема? Его ноги вросли в землю. Внутри сердце поднимает руку, предлагая озвучить ответ за него. Мин просто… Просто это все... Он был с Чонгуком наедине, но, кстати, в квартире с дверью, куда можно было уйти в любой момент. Хочется ли уйти сейчас от Чонгука в любой момент? Нет. Это смешно. Правда забавно, вся эта реакция, поэтому Юнги улыбается. — Точно? — может, если он громко думает, то Чонгук поймет подтекст между строк. — Конечно. В машине есть ремни безопасности. Открытый, видимо, когда хочет. Или ему просто нравится с ним вот так общаться периодически. Плохо-плохо-плохо. Это похоже на то, что Чонгук с ним… Похоже на что-то. Боже, Юнги не будет думать, на что именно. — Тогда поехали, — Чонгук улыбается. — Она на парковке. Юнги следует теперь за Чонгуком, а не идет впереди него. Старается не отставать, держаться рядом. Что он в самом деле будет вообще шугаться, как ненормальный. Подумаешь, волнуется. Ну да, это нормально. Рядом с таким Чонгуком это даже простительно. Юнги решает перестать. Поэтому шагает уже бодрее. Парень открывает ему переднюю дверь. Юнги хочется выпалить что-то вроде «я и сам могу» или «это лишнее», но решает прикусить язык, так как сделал выбор перестать. — Спасибо. Мин садится в кресло. Пока Чонгук обходит машину спереди, происходит очень многое. Во-первых, Юнги успевает вытереть потеющие ладони и глубоко шумно вдохнуть и выдохнуть носом. Во-вторых, успевает безуспешно настроиться морально. В-третьих, успевает поднять взгляд и увидеть рубашку Чонгука, которая тоже приталенна. В-четвертых, успевает от этой мысли задержать дыхание и коротко рассмотреть то, как она на нем сидит. И увидеть красиво накачанные бедра, на которых сидят брюки. В-пятых, успевает несколько раз тяжело сглотнуть, пока считает шаги Чонгука. И не успевает морально собраться. На нужную степень. Парень садится рядом. Заводит машину и поворачивается, устанавливая зрительный контакт. Рассматривает какое-то время. — Чего мы ждем? — неуверенно спрашивает Юнги. — Пристегнись. Мин спохватывается. Пора перестать тупить. У него немного дрожат руки, а движения поспешные, поэтому справиться с ремнем не получается. И Юнги знает, что будет дальше. Они не в фильме, но это, черт, так логично, что просто невыносимо. Его нутро этого не вынесет. Юнги не поворачивается к Чонгуку. Он смотрит в упор на место, куда пытается воткнуть ремень, и с громыхающим сердцем ждет. А потом зачем-то поворачивается, забыв свое изначальное решение. И чуть не сталкивается носом с носом Чонгука. Он так пугается, что мгновенно отворачивается обратно, упирается взглядом в ремень, из последних сил стараясь сдержать волнение. Господи. Ну какой же придурок. Как он себя ведет, просто уму непостижимо. Чонгук рядом. Его движения все такие же спокойные и плавные, как и всегда. Его широкая грудь рядом, частично собой накрывает. Снова эмоционально, не физически. Но достаточно рядом. Дыхание Чонгука не касается шеи, его близость никак не давит и не приносит дискомфорта. Юнги знает, что Чонгук это намеренно учитывает. Мин затихает, держит руку на кончике ремня и видит, как Чонгук подносит свою ладонь к его. Она замирает совсем рядом, слегка раскрытая. Парень медлит. — Можешь убрать, — говорит негромко Чонгук. Его голос совсем рядом, как и он сам. Юнги тихо дышит. От этой близости ему так волнительно, несмотря на то, что он от Чонгука отвернулся корпусом и продолжает так сидеть. Юнги понимает, что, боги, не хочет. Не хочет убирать руку. Он хочет почувствовать ладонь Чонгука. Вспомнить, какие у нее прикосновения. Юнги не убирает. Чонгук принимает это за решение. Он плавно накрывает ладонью тыльную сторону ладони Юнги и помогает защелкнуть ремень. Это все будто в замедленной съемке. Еще не только восприятием, а потому что Чонгук действительно не спешит. — Вот и все, — шепчет Чонгук, сдерживая улыбку. Юнги закрывает глаза. В тот самый момент, когда парень руку задерживает на пару секунд, не отстраняясь. Совершенно не перегибая с длительностью тактильного контакта. Юнги хочется это почувствовать. И еще близость груди Чонгука, тепло его тела через рубашку. Господи. Это что-то запредельное для дыхания. Оно отказывается существовать. И Юнги его прекрасно понимает. Чонгук включает скорость и плавно трогается с места. Мин думает о том, что даже машину парень водит плавно. Абсолютно все его движения такие? Юнги вовремя успевает свои мысли остановить, потому что они готовы были начать эту тему развивать. Боже, только не сейчас. — Нам долго ехать? — Юнги решает начать диалог. Хотя с радостью бы продолжал молча вжиматься спиной в кресло и смотреть в окно. Потому что еще немного и он начнет рассматривать Чонгука. — Минут двадцать. Например, рассматривать его ладонь, которая плавно скользит по рулю на поворотах. Юнги не может себя остановить. Он извиняется перед видом за окном за то, что не сможет уделять ему внимание всю дорогу. Полностью точно не сможет. И что ему с этим делать? Смириться? Кажется, не такое и плохое решение. Нет. Это плохо. Плохо-плохо-плохо. Нельзя залипать на Чонгука. — Увлекаешься искусством? — спрашивает парень. Юнги… не знает? Это можно назвать «увлекаюсь»? Ему это интересно? Настолько, чтобы чувствовать интерес изнутри? — Это выставка моего близкого друга. Он дал билеты и пригласил, — Юнги жует губу, переводя взгляд на руки, которые сложил на бедрах. С Чонгуком хочется немного об этом поговорить. Кажется, что он может понять. Он определенно поймет, ведь они уже разговаривали о многом и чем-то даже сокровенном. — Я не знаю. Если честно… Я хожу только на его выставки. Не потому, что вынужден, нет, мне правда интересно. Но это интересно в моменте. А так… Я не знаю. Интересно ли мне искусство как отдельная область, — Юнги звучит немного грустно и тихо под конец. Почему эта тема так его ранит? Он ведь правда считает, что без личного интереса к чему-то можно прожить. Неужели Мэй права? Что ему тяжело оттого, что он не имеет какого-то дела или интереса помимо работы? Чего-то, что было бы его составляющей? Рядом с Чонгуком быть уязвимым в этом плане… Не кажется уязвимым. То есть, да, конечно, на какую-то долю он не чувствует себя прямо уверенно и спокойно, поднимая эту тему, но чтобы ему было стыдно за себя или что-то такое… Этого нет. Юнги тихо на выдохе хмыкает. Чонгук и правда какой-то нереальный. Как можно дарить подобное чувство? Когда они еще так мало знакомы? — Если интересно, то это уже о многом говорит. — Не знаю, — Юнги все еще теряется в мыслях, пытаясь разобраться, так ли это. — Думаю, это просто потому, что он очень круто рисует, — аккуратная улыбка. Чонгук коротко смотрит на Юнги, поднимая уголок губ. — А ты? — появляется возможность узнать об интересах парня, и Мин решает ей воспользоваться. — Увлекаешься искусством? — Да. Одно время очень погружался, сейчас по возможности. Это достаточно интересно. Юнги выдает «м-м». Его внимание снова привлекает ладонь. Только теперь та, которая лежит на коробке передач. У Чонгука красивые длинные пальцы. Мин не в силах заставить себя перестать смотреть. Вот перестать делать вот это, кажется, пока не решается. И ему очень хочется. Это какой-то интерес не особо осознаваемый, изнутри. Легкий, ненавязчивый. Прямо как сам Чонгук. Будто парень в Юнги отражается. Мин на это аккуратно улыбается. Необычное сравнение. — Я мало что знаю, — «мало» — это слово едва подходящее. Знает только, что искусство в принципе существует. А если брать теоретическую основу, то все совершенно «никак». — Так что извини, если буду ходить болванчиком и просто пялиться. Я… — Юнги тяжело сглатывает, чувствуя липкие мурашки. А что если Чонгуку будет стыдно за него? Что он абсолютно ничего не знает. Что вообще не причастен к миру искусства? Что с ним даже нечего обсудить? Что он вообще никаким образом не будет вязаться с этой атмосферой? Юнги когда ходил один на выставки Тэхена, то в своем темпе что-то рассматривал, о чем-то думал, он не переживал о том, что какие-то смыслы могут быть ему недоступны. И тем более потом он почти сразу встречался с Тэхеном и проводил все оставшееся время в его компании. И о чем Юнги только думал?! Позвать Чонгука на выставку, окунуться в тему, в которой даже не разбирается? Когда не в силах поддержать диалог? — Ты громко думаешь, — тепло улыбается Чонгук. Юнги на него смотрит, замирая. Ему хочется разрыдаться. Он все испортил даже заранее. — Нет ничего страшного в том, чтобы в чем-то не разбираться. Я буду рад тебе что-то рассказать, — он устанавливает зрительный контакт на пару секунд. — И, может, ты даже сможешь найти ответ на свой вопрос. Нравится ли тебе искусство. Согласен? Юнги поджимает губы. Он чувствует влагу в глазах, боится моргать. Вот так… просто? — Тебе от этого не противно? — тихо говорит Юнги, он не может сдержать в себе эту мысль. — Что я… оказывается, просто ноль в этом, а позвал тебя с собой. Чонгук сильно хмурится. Они остановились на светофоре. Он поворачивается к Юнги, выглядя очень серьезным. Мин даже затихает, теряясь. — Не вздумай больше такое говорить, — Чонгук смотрит строго в глаза. А потом смягчается. — По отношению к себе тем более. Не в том плане, что с тобой рядом можно испытывать такие чувства. А по отношению к себе. Критика за подобное не должна звучать в твоих мыслях, — голос у Чонгука такой, будто он защищает Юнги от самого себя. Это так внезапно невыносимо трогает, что Мин сдерживает желание отвернуться и спрятать свой ком в горле. Для него никто никогда такого не делал. — И нет, мне не противно, — Чонгук сильно морщится, будто ему это слово сильно не нравится. Юнги за этим наблюдает, все больше становясь растроганным. — Черт, Юнги, — он выдыхает, смотря в глаза. — Что это за слово. Мне даже произносить его противно. Вот что противно. То, как оно звучит. Юнги едва заметно улыбается. — Извини. — И не извиняйся, — Чонгук наклоняет голову в предупреждении. — Ты чего меня отчитываешь? — Юнги моргает. — Учу, как правильно к себе относиться, — поправляет Чонгук. А потом мягко улыбается. — Запомнил? — Запомнил, — бормочет Юнги, тушуясь. Чонгук трогается с места. — Мне приятно, что ты меня позвал с собой, — делает акцент на втором слове. — И, надеюсь, моя компания тебя не разочарует. — Да ни за что! — возмущается Юнги, распахивая глаза. — Как ты такое можешь говорить! — Вот видишь, — улыбается Чонгук. — Теперь ты почувствовал, как это ощущается. Юнги бормочет себе под нос, отворачиваясь. Черт, он не может сдержать улыбку в ответ. Этот Чонгук! — Какие у тебя методы… — бормочет дальше. — Признаться, действенные. Чонгук поднимает уголки губ. — Вот и хорошо. — Я буду рад послушать, — говорит Юнги, немного мнется, перебирая пальцы. А потом поднимает робкий взгляд. — Если ты что-то расскажешь. — Договорились. Они приехали. Юнги узнает знакомое место. И чувствует снова волнение, теперь оно говорит о предвкушении. Не терпится с Чонгуком оказаться там. Юнги внезапно очень сильно хочется послушать, как парень будет ему что-то рассказывать. Этим неторопливым бархатным голосом. Мин тихо вздыхает носом, поворачиваясь к Чонгуку. Он и паркуется плавно. И плавно открывает дверь. — Веди, — с улыбкой. Юнги вдыхает побольше кислорода. Ему нравится, когда это делает Чонгук, но сейчас он готов сделать это сам, потому что эту улыбку наблюдать становится стеснительно. Чувствовать такого включенного Чонгука, который так сильно начал его защищать. — Пойдем. И Юнги ведет. Не спешит вперед, остается рядом с парнем. Ему не хочется спешить. На входе они отдают билеты. Помещение не очень большое, средних размеров. Юнги уверенно следует к первому залу. Тэхен всегда выставляется в этом здании. И это кажется чем-то родным. И делить это особенное место с Чонгуком волнительно и приятно. Будто Юнги пускает его в свой мир. И он очень хочет Чонгуку его показать. Юнги сразу же смотрит на парня. С интересом, который почти не скрывает. Ему очень интересна реакция Чонгука. Со стороны тех слов, которые он недавно сказал. Про то, что увлекается искусством. Как ему будут работы Тэхена, что он в них увидит? Что расскажет? Юнги тоже любит каждый раз размышлять о том, что друг вложил в каждую картину. Потом всегда спрашивает лично и слушает запальчивое объяснение, эмоциональное, которое сопровождается искренней улыбкой и настолько увлеченным взглядом, что не остается никаких сомнений в том, как сильно Тэхен горит своим делом. Чонгук обводит взглядом зал. Задерживается на картинах, задумчиво рассматривает. А Юнги рассматривает, задержав дыхание, Чонгука. Ему всегда до жути интересно и не терпится посмотреть на новые работы Тэхена, но сейчас этот интерес уступает интересу, направленному на Чонгука. Он такой ведущий и искренний, немного несдержанный, что Юнги мысленно извиняется перед другом. А потом вспоминает, что Тэхен сам сказал привести с собой кого-то, значит, он хотел, чтобы его творчество Юнги разделил с этим кем-то. Поэтому успокаивается и аккуратно улыбается. Черт, какой же Чонгук… Завораживающий. Даже не в этой рубашке и брюках, что, конечно же, тоже так, но он намного более завораживающий, когда так задумчиво рассматривает картины. Когда погружается в то, что видит. Когда показывает, что его слова про интерес искусством были правдой. Юнги тихо дышит. Завороженный. Чонгук поворачивается к нему, смотрит в глаза и спрашивает: — Какую посмотрим первой? Вокруг еще не так много посетителей, они пришли к самому началу. Поэтому создается ощущение, что они почти наедине. Юнги от этого факта ощущает нарастающее чувство. Такое не новое, уже знакомое. Которое все еще не может толком описать. Но которое определенно может распознать и которое определенно чувствует. — Что скажешь? — спрашивает Юнги. Ему хочется услышать какой-то комментарий к тому, о чем Чонгук все это время думал. Сначала это. — А потом пойдем. — Твой друг вдохновляется импрессионизмом? — Чонгук плавно моргает, рассматривая лицо Юнги. Мин слегка округляет глаза. — Ты это понял, просто посмотрев на картины? — выходит удивленно на выдохе. — Да, — Чонгук мягко улыбается. А как еще-то? — Хотя это логично, — говорит тише Юнги. Он задумчиво прикусывает губу, мельком осматривая зал. — Ты прав. А как ты это определил? — Юнги осознает, что вопросы из него сегодня несдержанно будут вырываться еще до того, как он их успеет осознать. — Пойдем, — Чонгук зовет за собой. — Покажу на примере. Юнги так интересно, что он едва за парнем не бежит. Выходит быстрым шагом, который Мин запоздало замедляет. Он и не думал, что так сильно загорится. От такого Чонгука. — Я сделал такое предположение, потому что картины мне напомнили работы Теодора Руссо. И еще работы Клода Моне, Жюль Дюпре, Диас де ла Пенья, Шарль-Франсуа Добиньи. Они все были импрессионистами, — поясняет Чонгук. — Барбизонцы решили писать пейзаж таким, какой он есть, без прикрас и идеализации. Они сделали предметом своего творчества простой, обыденный пейзаж средней полосы Франции. — Барби… кто… — Юнги почти двигает губами, надеясь, что Чонгук услышал. Потому что громче произнести такие слова он не в силах. Это слишком неловко. Кажется, ему с большим трудом дастся снисхождение к своим небогатым знаниям. С очень большим. Юнги прикрывает глаза, поглубже вдыхая. Он будет стараться, он обещал Чонгуку. Чонгук на него смотрит и так тепло аккуратно улыбается, что Юнги начинает жутко смущаться. Господи. Что это за улыбка! Такая теплая. Невероятно просто. Юнги задерживает дыхание, на ней зависая. Чонгук будто его вопросом очарован. Господи, это так сильно очевидно, что Юнги хочется залезть под любую ближайшую картину и слиться там со стеной. Они останавливаются у одной. На ней любимое место Тэхена в парке. Они часто ходили туда вдвоем, еще давно. Парк находится около дома друга. — Барбизонцы — это барбизонская школа, группа живописцев, работавших в 1830–1860-х во Франции, в жанре пейзажа. Они выбрали местом своего пребывания деревушку Барбизон, в лесу Фонтебло, недалеко от Парижа. — А. Понятно, — поспешно кивает Юнги. Чонгук выглядит задумчивым, неспешно рассматривает картину Тэхена. — Историческое значение барбизонцев заключается в подготовке импрессионизма. Характерным приемом их школы, предвосхитившим импрессионизм, было создание этюда на пленэре, — Чонгук сразу добавляет без паузы: — С натуры. Юнги знал, что Тэхен вдохновляется импрессионизмом. Да и то, что друг давно так сильно погрузился в изучение французского, закономерно. Юнги аккуратно улыбается. Он даже не замечает, как задерживает снова дыхание, когда Чонгук продолжает негромко говорить. — Барбизонцы особенно интересовались приемами передачи вибрации света и цвета, что позволяло передавать смену состояний природы, смену дня и ночи, времен года. Они достигли высокого мастерства в использовании валеров, то есть нюансов цвета и света в границах одного тона, — Чонгук аккуратно показывает на картину. — У твоего друга это очень заметно. То, как он передает светотени. Юнги теперь всматривается в картину. Это правда заметно, если уделить внимание деталям. — Тогда появилось понятие «предметный цвет», — голос у Чонгука такой приятный, что Юнги едва сосредоточивает внимание на смысле слов. Лишь на пару секунд позволяет себе в этом голосе пропасть. Ему жутко интересно все, что рассказывает Чонгук. — Цвет предметов как таковой, но который никогда не соответствует тем ощущениям, которые вызывает у нас в разных состояниях, степени освещенности. Как освещен предмет? — Чонгук спрашивает риторически, скорее это просто озвучивает. Юнги понимает, что он не требует ответов, а просто рассказывает. — Например, может, ты замечал, что цвет лица у нас может быть разным рядом с чем-то и казаться другим? Какой цвет лица у Чонгука при этом освещении? Юнги зря об этом начал мысленно рассуждать, потому что взглядом прилепился к лицу парня. На долгие секунды. Он тушуется, его поспешно отводя, снова смотрит на картину. До этого успев заметить улыбку на лице Чонгука. Она снова какая-то глубокая, выражает эмоции. Юнги боится в них подробно окунаться. Потому что в принципе даже это и не требуется, черт, эти эмоции практически открыты по своей сути. — У Клода Моне была картина «Собор в Руане». Он использовал красный и синий цвет, чтобы его изобразить. Разве может собор вообще стать синим или красным? — Наверное, нет, — неуверенно говорит Юнги, смотрит в глаза Чонгуку и в этом говорящем взгляде находит такую безмолвную поддержку, что звучит уже увереннее: — Нет. В жизни, кажется, они не таких цветов. — Верно. Собор в Руане в том числе. Но Клод Моне показывал этим, как меняется освещение в разное время суток. Как один объект столь по-разному выглядит, контрастно по отношению к себе. Он передает это изменчивое и трепетное состояние света и светотеневых переходов. Этот собор был им нарисован примерно в пятидесяти вариантах в любую погоду. Утренние, вечерние часы. Он два раза ездил в Руан именно весной, пытался поймать это состояние, неуловимое перемещение светотеневых переходов. Он был одержим этой идеей, ему даже снилось, как этот собор на него падает. Часть картин он уничтожал — не был удовлетворен. Этот путь сопряжен с мучительной борьбой с уходящим светом, цветом и самим собой, собственной неудовлетворенностью. Первый период творчества Клода Моне был очень тяжелым. «Ты сам говорил, что творчество не может быть глубоким, если оно лишено внутренних метаний и сомнений» В голове те слова, которые Юнги повторил за Тэхеном. Мин постепенно в который раз убеждается, что его друг не копировал и не копирует образ мышления других художников. Он говорил эти слова, потому что так действительно чувствовал. Он вдохновлялся их творчеством, но важно и главное то, что он его через себя пропускает. Поэтому в чем-то, может, его работы и схожи с работами этих художников, но они совершенно другие. Юнги рад, что его ответ оказался правильным. Все же приятно осознавать, что его мысли движутся в правильном русле. И рядом с Чонгуком он все больше забывает о том, что думать и высказывать свое мнение может быть страшно. Юнги все равно боится показаться глупым, ну что он с этим сделает, если правда неуверен и не чувствует себя знатоком барби-емое-зонцев? И импрессионизма. Но этот взгляд Чонгука, в котором столько поддержки, просто невозможный. Как можно взглядом передавать такое и настолько сильно ощутимо? У Юнги это в голове не укладывается. — На картинах в этом зале художник тоже использовал нестандартные цвета. Это было еще одной подсказкой для меня. И правда. Юнги раньше иногда задавался вопросом, почему у Тэхена ствол дерева на одной из картин был неестественно фиолетового цвета. А еще теперь становится понятно, почему у Тэхена было девятнадцать вариантов одной картины. Не потому, что он не мог выбрать лучшую, а потому, что он не мог выбрать лучшую среди тех, которая бы более точно передавала его видение. — Помню, как перед последней выставкой ты сокрушался и почти решил выставить все девятнадцать вариантов одной работы. — Да потому что! Это просто издевательство для импрессиониста. — Вау, — выдыхает коротко Юнги. — С ума сойти. — Художники сами делали краски. В 1843 году появились масляные краски в тюбиках, которые носили с собой, — добавляет Чонгук. — Здесь тоже масляные краски. Это еще одна подсказка. Чонгук к нему поворачивается. Он рассматривает лицо, держа уголки губ приподнятыми. — Хочешь еще что-нибудь послушать? — Да! — выпаливает Юнги. Да так от всего сердца, что Чонгук в ответ тихо добродушно смеется. А Мин в ответ расплывается в широкой улыбке. Очаровательный. Чонгук не хочет спугнуть Юнги, поэтому оставляет эту мысль при себе. Пока не время. Юнги так поглощен новой информацией, что у него самого внутри что-то непроизвольно загорается. Желание подарить ему новое, неизведанное. Особенно когда на него смотрят такими живыми блестящими глазами. — Ты сказал про Клода Моне. Можно что-то… про него? — Юнги прячет взгляд, сдерживая аккуратную улыбку. Нравится ли ему искусство? Он пока не знает. Но ему определенно нравится искусство, если о нем рассказывает Чонгук. Парень замолкает ненадолго, видимо, решая, с чего начать. Они, не сговариваясь, начинают идти к следующей картине, неторопливо, неспешно. Спешить ведь некуда, да? — Пьер Огюст Ренуар говорил о Моне: «Он один вел их к самореализации, когда всех посещало уныние. Высоко поднятая голова Клода Моне вселяла им надежду в самый трудный период, когда они были склонны прийти в упадок». Юнги думает о том, что… Что каким-то образом, прямо сейчас, как только слова Чонгука прозвучали, когда даже после последней буквы не успела начаться секунда, он думает о том, что Чонгук для него является таким человеком. Который ведет его к самореализации, это очень громко звучит, но будто так и есть, прямо в этот момент. Вселяет ли надежду в него парень? В самый трудный момент? Юнги не может точно сказать. Но ему кажется, что Чонгук бы мог. И в какой-то степени он уже это делал, когда они разговаривали до этого. — Причина появления импрессионизма в том, что живопись оперирует понятием «цвет», который сопровождает нас всю жизнь, — перед ними на картине яркие маки во время заката. Они отдают темно-серым и зеленым, привычно красного на их фоне не так много. Чонгук продолжает, немного помолчав: — Бесконечное число оттенков в природе. Юнги нравится. Нравится то, с какой стороны открываются картины Тэхена. Это что-то невероятное! — Должно было возникнуть явление, которое бы начало заниматься передачей цветовых отношений в природе. Живопись — основа метода, Моне придал форму, открыл этот метод, который заключался в том, чтобы передавать сиюминутность цвета и света, которая и была ему доступна. Он ловил это светотеневое состояние в течение часа, представляешь? — Чонгук улыбается, устанавливая зрительный контакт. — Он подолгу наблюдал за тем, как оттенки сменяют друг друга. — Кажется, не только в течение часа, — улыбается Юнги. — Если учесть твое слово «одержимость». — Да, ты прав, — улыбается Чонгук. Он рассматривает эмоции на лице Юнги, такие разные и насыщенные. — Часом это дело не ограничивалось. — Мне теперь захотелось попробовать на природе проследить, как переменчива палитра объекта. Это кажется необычным, такой взгляд в принципе, — Юнги бы правда хотелось. Красные и синие цвета? Фиолетовый ствол дерева? Да как можно такое увидеть под другим углом? А что если у него тоже получится, если он присмотрится? — Потому что я лично вижу самые обычные оттенки. — Я тоже, — соглашается Чонгук. Он рассматривает маки на картине перед собой, и Юнги тоже переводит на них взгляд. — Но когда я узнал больше про импрессионизм, то мне тоже стало жутко интересно. Я приехал на дачу к родителям и пошел в лес. Он там совсем рядом. Постелил плед около дерева на небольшой поляне и до самого заката смотрел на вид, который раскинулся передо мной. — И как? — шепчет Юнги, распахивая глаза. — Увидел? — Нет, — Чонгук тихо смеется, а Мин широко улыбается после того, как на пару секунд завис, растерявшись. — Но был интересный опыт. — Чонгук, — Юнги тоже тихо смеется. — Ты не должен был такое говорить! Не тогда, когда ты тут рассказываешь о смыслах, этих переходах цвета и о высоком. Ты буквально все перечеркнул, — он не может сдержать глупой улыбки. — И тем не менее, — поднимает уголки губ Чонгук. — Я приходил туда несколько раз. И где-то на четвертый, кажется, во мне проснулся Клод Моне. Не могу сказать, что у меня трава стала красного цвета, но мне было так спокойно, когда я наблюдал. Если присмотреться, то правда можно увидеть эти переходы света и тени. Главное смотреть глубже. В этом есть смысл. Это даже чарующе. — Просто от мысли, что я пытаюсь посмотреть на пейзаж иначе, мне кажется, я бы затаил дыхание. Соприкасаясь с чем-то таким… новым для меня. Чонгук кивает. — Я ощутил именно это. Юнги слегка наклоняет голову, медленно моргая. — Если возвращаться к импрессионизму и причинам его появления, то стоит сказать еще о пересмотре ценностей, которые существовали в девятнадцатом веке. Классический романтизм изживает себя. Появляется фотография, — Чонгук не спешит, он дает осмыслить, подумать, пропустить через себя. — Искусство появилось в принципе для того, чтобы зафиксировать это ускользающее мгновение, зримые образы. Все это исчерпало себя. Философы говорили, что классическое искусство мертво. Появляется реализм. В отличие от религиозного и мифологического подтекста предыдущих эпох, где делался на этих пунктах акцент, реализм пытался убрать все искусственное из искусства. — Изживает себя? А в чем смысл этого? — не совсем понимает Юнги. — Это нормально, когда все то, чем ты жил, достигает апогея. — Про фотографию я понял. Просто задумался в глобальном смысле, — задумчиво говорит Юнги. — Была неопределенность, — пожимает плечами Чонгук. — Мне кажется такой момент логичным. — Ну да, — соглашается Юнги. — Я тоже так думаю. Звучит логично. Я переварил тобой сказанное, — улыбается. Намекает, что не бездумно за Чонгуком повторяет. — Послушай дальше, — парень идет к следующей картине. На ней снова маки, в новых оттенках. Юнги теперь улыбается этому. Так необычно, но осмысленно, все то, что он перед собой видит. — М-м, — Чонгук прищуривается, что-то припоминая. — Небольшой отход в сторону. Диего Веласкес. Да. Кстати, у него уже частично в работах просматривались яркие контрастные цвета, резкие светотени. — Ты имеешь в виду намек на импрессионизм? — Юнги кажется, что он прав. И внутри что-то от этого начинает двигаться, оживляться. — К наследию Веласкеса обратились в том числе импрессионисты. — Значит, я прав, — улыбается широко Юнги. Он буквально сияет. Чонгук сдерживает улыбку. Что она означает? — Если посмотреть на работы, созданные представителями реализма и импрессионизма, то можно увидеть очевидное сходство между ними. Большие пейзажи, правдивое выражение жизни и отказ от романтизированных версий повседневной жизни, которые доминировали в эпоху Возрождения и других более ранних периодов творчества художников. Так что связь прослеживается. — А что значит романтизированные версии? — вопросы Юнги, как он и предполагал, несдержанно сыпятся на Чонгука. — Ты такой торопыга, — беззлобно говорит Чонгук с улыбкой, Юнги слегка тушуется, пряча свою улыбку. — Я что виноват, что ты так интересно рассказываешь. — Давай подытожим, при чем тут вообще реализм. Импрессионизм вырос из реализма. Как и реалисты, импрессионисты рисовали сцены из обычной повседневной жизни, а не из вымышленных или мифологических фантазий. А теперь про Клода Моне, — улыбается Чонгук. — Я тебя не утомил? — он сдерживает улыбку, прекрасно зная ответ на этот вопрос. Он что, с ним… На что-то похоже. Юнги не решается подумать на что именно. — Нет, — бормочет Юнги, сдерживая улыбку в ответ. — Париж. 1840 год, — Юнги затихает, пока они идут к следующей картине, ему кажется, будто Чонгук рассказывает ему сказку, прямо как он Мэй перед сном. Так умиротворяет. — Семья переезжает в Гавр. Там он знакомится с Гюставом Курбэ, Эденом Деларкуа. В частной школе Глейра знакомится с будущими друзьями — это Пьер Огюст Ренуар, Альфред Сислей, Фредерик Базиль. И через какое-то время они создают сообщество импрессионизма. — Все имена я обязательно запомню. — Потом будешь своего друга впечатлять, — Чонгук коротко улыбается. — Если ты, конечно, не шутишь. — Вот еще, — конечно шутит, а теперь это становится делом принципа! Да как он эти длиннющие имена вообще запомнит?? Интересно, а Тэхен их знает? Да естественно… — Мне кажется, друга я вряд ли впечатлю. Это как напугать козла капустой. Чонгук прыскает с этой фразы. Он ее знает. — Или ежа голой жопой. — Мы, кажется, немного в приличном месте, — сдерживает смех Юнги. — Никогда бы не подумал, что ты так умеешь выражаться. — Я выгляжу джентльменом? — улыбается Чонгук, прищуриваясь и заглядывая в глаза. — В этом образе уж точно… — Юнги надеется, что его не было слышно, он прикусывает язык. Смотрит из-под челки на Чонгука. И думает, что сейчас провалится от смущения на месте. — Сделай вид, что не слышал. Боже… А потом Чонгук делает вот это. И Юнги готов не просто спрятаться в стену под картину, а куда-нибудь за окраину города выбежать и забиться в нору. И, может, оттуда между делом начать рассматривать светотени, чтобы переключить голову и думать о чем угодно, но только не о том, как… Чонгук ему подмигивает с поднятым уголком губ. — Пошли дальше, — выпаливает Юнги и устремляется в рандомное направление. Чонгук следует за ним с улыбкой на губах. Юнги не нужно видеть, какая она. Он предполагает. На букву «и» и заканчиваясь на буквы «вая». — С Ренуаром он тесно общался. Они даже писали картины вместе, — Чонгук продолжает, больше никак не смущая. А то, что Юнги смущается, он уверен на все сто процентов. Они останавливаются перед следующей картиной. — Был салон, куда хотели попасть все молодые художники. Если им удавалось, то там они могли свои работы продавать. Но ученики академии их не пускали, считали, что те недостойны, и их творчество не поддерживали. Таким образом, около трех тысяч работ не было принято. Юнги грустно смотрит на парня. Что за отвратительное поведение. — Это ужасно. Чонгук неопределенно кивает. — Я еще вернусь к этому. — Прости, я тебя заставляю говорить непоследовательно. Но мне просто интересно. Я себе напоминаю чем-то Мэй. — улыбается. Знает, что эти извинения не наполнены сожалением, они просто вежливые. Чонгук их принимает, не делая акцент. — Все в порядке. Это мило. — Так и что дальше? — Юнги снова резко тушуется, уводя взгляд. Боже. Плохо-плохо-плохо. Нельзя так реагировать и нельзя Чонгуку такое говорить! — А потом революционно произошло одно событие. Прозвучало имя Эдуарда Мане, он был другом Клода Моне. Их часто путают, — Чонгук смотрит не на картину, Юнги от этого взгляда робеет, хотя прямо не видит, все еще смущенно пытаясь спрятаться в разглядывании картины. — «Завтрак на траве», — Чонгук достает телефон, что-то печатает и показывает Юнги экран. — Вот. Посмотри. Юнги смотрит. Ему несложно, потому что это все еще не глаза Чонгука. И наглядно интереснее, сразу понимаешь, в чем смысл и как все выглядит. Он не знает, как выглядят картины. Юнги затихает, жадно рассматривая фото. — Раньше на картинах сюжет строился на классической основе. Были мифологические герои, идеализированные. На вид. А тут на картине сидят два хорошо одетых джентльмена на траве и женщина. К твоему вопросу про романтизированные версии. Раньше женщина обожествлялась, это касалось и идеальной фигуры, а тут земные пропорции, фигуры, натюрморт рядом. И, о боже, — Чонгук вынуждает посмотреть на себя этим добавлением. — Женщина смотрела в глаза зрителю. Какая дерзость. — Правда? Это так воспринималось? Чонгук кивает. — Он стал лидером движения. Объединение молодых художников. Банда Мане. — Банда, — улыбается Юнги. — Все они собирались в кафе Гербуа, вдохновлялись дискуссиями, диалогами о высоком. Так происходило становление характеров импрессионистов. Клод Моне даже написал свою версию «Завтрак на траве», как у Эдуарда Мане. Кстати, они часто вместе писали, поэтому их картины часто путают. Это естественно, когда художники создают свои работы рядом. Я не вижу в этом чего-то сверхъестественного. — Многие бы сказали, что это плагиат. — Но они писали одновременно. Так что это неправда. — Путают, получается, не только их имена, — Юнги смотрит в глаза Чонгуку. Этот парень своей харизмой в знаниях не оставляет другого выбора. Юнги им просто… очарован. Черт. Да. Именно очарован. Боже. — Если живопись классического периода — это живые объекты, как неотъемлемый элемент, то человек у Клода Моне часть пейзажа, природы. Он говорил: «Мы являемся частью природы». Место человека в природе, он философско вот так подходит к этому. И, таким образом, импрессионизм отличался от классической пейзажной живописи тем, что не был дополнением к мифологическим и библейским сюжетам. В то время как, например, у Караваджо природа, наоборот, была дополнением к людям, их страстям. Юнги все это переваривает. И понимает, что искусство ему интересно. Это кажется чем-то необычным, такой взгляд на вещи, все эти детали. Признаться, он не до конца понимал всю эту историю, картины Тэхена и его творчество были далековато от его понимания. Ну просто хотя бы потому, что искусство в принципе не то, что можно легко и с ходу понять. Юнги не чувствует за это вину и стыд. Чонгук он… Он его научил так быстро к себе относиться снисходительнее. И все это кажется теперь правильным. Что нет ничего страшного в том, чтобы в чем-то не разбираться. — Почему не принимали художников? — спрашивает Юнги. Он думает над тем, почему… — Почему не принимают известных людей в принципе часто? — Хороший вопрос. Мне нравится, — Чонгук поворачивается к Юнги. Мин устанавливает зрительный контакт. Боже. Картины Тэхена теперь для него раскрыты намного больше, но этот взгляд Чонгука, вот такой умный Чонгук — сильнее всего прямо сейчас восприятием. Он просто нереально… горячий. Господи. Юнги все еще избегает смотреть на его образ. Это его добьет. А это будет плохо. Плохо-плохо-плохо. — Жизнь художников носит публичный характер. Ты должен быть готов к трем вещам: чтобы тебя смотрели, принимали и понимали. Но дело в том, что эти три вещи часто несовместимы. Например, когда мы встречаем кого-то, кто одет не так, как мы, достаточно иначе, мы часто можем почувствовать возмущение. Встречаем сопротивление, непонимание, иногда даже порицаем. Не все и не всегда, но, согласись, что так бывает. Юнги бы мог подумать об этом. Но он мало обращает внимание на других людей. Захотелось бы ему кого-то осуждать за нестандартный вкус? Вряд ли. Но такие люди и правда есть. — Этот мир богат разнообразием, — улыбается Юнги. Ему так нравится, что Чонгук приводит простые примеры. Безумно нравится. Информация не кажется такой пугающе сложной. А она все-таки частично именно такая. Чонгук кивает. — Так и классики не понимают молодых. Работы импрессионистов им кажутся незавершенными. Клод Моне говорил: «Тот, кто считает свои работы завершенными, кажется высокомерным». — А он был бунтарем, — Юнги сдерживает улыбку. Он только и может, что улыбаться. Потому что внутри него вся эта атмосфера и разговор с Чонгуком вызывают тепло и спокойствие. — Ага. Мы хотим постоянно что-то улучшить, и у художников эта проблема доходит до головной боли. Если ты не скажешь себе «хватит». Чонгук замолкает. Он не хотел этим намекнуть. Но Юнги это делает за него. — Это достаточно сложно… — Да, согласен. Я с тобой согласен, — говорит искренне Чонгук, снова начиная рассматривать картину. — Тициан, например, убирал свою работу на месяц, потому что считал, что ее можно доделывать каждый день. А так потом возвращался, видел, что бы хотел добавить, и заканчивал, — Чонгук продолжает. — Не много имен? — Хватит уже, — бормочет с улыбкой Юнги. — Меня не напрягает. Услышу побольше, это интересно. Хоть узнаю, что такие существуют. — В 1874 году они выставили свои работы в ателье фотографа. Пьер Огюст Ренуар, Альфред Сислей, Берта Моризо, Клод Моне. Выставка вызвала интерес, ее посетило много людей. И многие кривились. Они привыкли видеть другое, в рамках и традициях. — Никакая идея, кажется, не воспринимается с ходу, — задумчиво говорит Юнги. Ему нравится. Нравится, что он втягивается и, кажется, мыслит действительно верно, в тему. Чонгук подтверждает это кивком. — Тем более осмыслить «обывателям». Многие ходят на выставки, но мало кто разбирается. Юнги, например, частично из таких людей. И это снова не вызывает отрицательных эмоций. Лишь спокойные размышления. — Толстой говорил: «Искусство трудно создавать и трудно воспринимать». Я вот о чем подумал, — делится Чонгук. — Художники создают работы, проходят мучительный путь. — Толстой переписывал несколько раз «Войну и мир», — это ему Мэй рассказала. И Юнги чувствует за себя гордость, когда Чонгук на это слегка поднимает брови и кивает, мол, оценил. — Верно. Все так, — он улыбается. — А художник пишет не один час. Мне нравится аналогия, которую Толстой приводил. «Я зритель, для того, чтобы соприкоснуться, сопережить, очутиться там, в том мире, сколько времени я должен потратить?». — Достаточно много? — Юнги наклоняет голову, смотря в глаза Чонгуку. Он понимает, куда клонит парень. — Для того, чтобы я был адекватен, тождественен тому, с чем соприкасаюсь, я должен быть адекватен и тождественен по времени, затраченному мною на прочтение и осмысление того, с чем столкнулся. Другими словами, — Чонгук лишь цитирует, но ему важнее, чтобы Юнги понял и чтобы информация была простой. В чем смысл просто говорить достаточно сложные фразы, если в итоге они остаются непонятыми до конца? — Кто-то пришел в Эрмитаж, вдохновился, но ничего не понял. Я считаю, будет правильнее, если ты придешь и посмотришь на что-то конкретное, на что-то определенное, а не на все выставленные работы. Время, которое ты потратишь на созерцание, и так не будет равносильно времени, которое художник потратил на то, чтобы написать картину. Но, остановившись на конкретном, хотя бы на выставке одного художника, ты сможешь приблизиться хотя бы немного к этому времени. Понять лучше, посмотреть глубже. — Ну а если ты знаешь о многих художниках и выставка содержит их работы, — Юнги решает принять другую сторону. Ему интересно, что ответит Чонгук. — То почему нет? — Я считаю, что это менее… м-м… Юнги от этого грудного звука покрывается легкими мурашками. — Это не имеет большого смысла. Со мной могут не согласиться. Но я никогда не хожу на выставки, где представлены работы нескольких художников. Разве что если они не относились к одному направлению. Тогда это интересно. Сравнить, найти общее. Мне лично интереснее искать общее. — Какой ты вредный, — улыбается Юнги. — Хотя в этом есть смысл. — Я говорил, что со мной могут не согласиться. У каждого своя позиция. Но мой подход… Я считаю, что это еще как уважение. Того труда, который художник вложил при создании своих работ. Юнги вздыхает. Столько информации сложно так сразу в голове уложить, но ему безумно нравится эта загруженность. То, как в голове все переворачивается, жадно и бегло повторяет прежние пути мыслей, как возвращается обратно и снова к последнему. Это какое-то очень необычно приятное ощущение. — Мне кажется, тебе это понравится, — Чонгук выдерживает паузу, плавно моргает, устанавливает зрительный контакт с Юнги и под его внимательный взгляд заканчивает фразу: — Эрмитаж в переводе с французского языка означает «мое уединение». Юнги тихо дышит. Внутри что-то так к этому сразу же тянется, откликается, чувствуется, ощущается, заполняет. Юнги действительно нравится. У него внутри неторопливо и красиво играющий оркестр ассоциаций. Его жизнь за последние годы. Уединение — как отстранение. От всего тяжелого, что ранит, от того, что готово было в себя втянуть и итогом прямо внутри окружить камнем. А еще… Уединение — как отсутствие спешки. Уединение — как спокойствие. Уединение — как комфорт. Уединение — как ощущение безопасности. Уединение… это Чонгук? Спешить ведь некуда? — Еще? — Чонгук неторопливо моргает, сдерживая улыбку. — Да, — кивает Юнги почти сразу же. — Это все очень интересно. Кажется, я нашел ответ на свой вопрос, — неловко улыбается. «Мне интересно искусство» — Когда мы стоим перед вопросом «куда идти дальше?», мы должны обернуться назад. Впитать опыт, который был накоплен. — Ты снова на что-то намекаешь? — Юнги смотрит в глаза. — Не преследую такой цели. Но ты можешь расценить в том числе по-своему, дополнительным вариантом. — Ладно. Ладно. Юнги не сдерживает широкую улыбку. Чонгук ее повторяет. — Мне нравится, как говорил Екклесиаст. «Что было, то и будет, что внизу, то и наверху». Мы не должны забывать все, что уже открыто. Юнги пока не понимает, к чему это. — Мне пока сложно сказать, нравится ли эта фраза мне. Чонгук не может сдержать широкой улыбки. — Потому что ты нетерпеливая торопыга. — Давай дальше уже, — Юнги смущается. Что за слово! И что за интонация снова такая вот! С этой улыбкой! — В этом смысле мы должны быть более любопытны и внимательно смотреть в прошлое. Я бы эту фразу оставил просто на очень разносторонние размышления. Не знаю, насколько ее можно применять к личному опыту. — Вот я тоже, — Юнги слабо представляет, как можно ему смотреть в прошлое и что-то там искать. Там… ничего нет?… Рядом с Чонгуком эта мысль не ранит. — Клод Моне писал реку Сену, он даже построил лодку с будкой, чтобы подолгу следить за светом и тенями. Также он стал писать объекты технического толка. Паровозы. Остальные считали ниже своего достоинства такое запечатлевать. Клубы дыма, перелив воздушных масс, — Чонгук снова ищет в телефоне фото и показывает Юнги. — «Вокзал Сен-Лазар». — А что из картин с пейзажем? — Он рисовал стога сена. Ставил даже несколько мольбертов рядом, наблюдал, как со светом уходят светотени. Это было на закате, — снова ищет и показывает новое фото. — Картина «Стог сена. Закат». И вот еще варианты. Юнги находит в этом снова что-то. Он слегка склоняет голову, рассматривая цвета. Оранжевый, синий, красный, голубой. Невероятно. Все выглядит и правда необычно. Но в этом после рассказа Чонгука видно больше. — И хочу вернуться к последней выставке, о которой сказал. В 1874 году в Париже готовилась к открытию выставка произведений группы из тридцати «продвинутых» художников, стремящихся к обновлению в живописи. Это была первая выставка импрессионистов. Как я уже сказал, там были работы, которые выставили Пьер Огюст Ренуар, Альфред Сислей, Берта Моризо, Клод Моне. Эту выставку посетил арт-критик Луи Леруа и высказался иронично и грубо о том новом стиле, в котором были написаны картины. Его привлекла картина «Бульвар Капуцинок» Клода Моне. Он с издевкой сказал: «Я тоже могу быть этой черточкой?» — Чонгук показывает фото. На нем деревья преимущественно в желтых оттенках, местами в синих, а рядом толпа людей, буквально мазками, фигуры не прорисованы. — В то время представлять людей вот так, совершенно без деталей, было неприемлемо. Это не укладывалось в голове, потому что до этого художники изображали их настолько четко, что зрители подходили с лупами, разглядывали детали, любуясь, в прямом смысле так и делали на выставках. Их устраивало вот такое. Тогда прозвучало слово «импресьон» в ироничном плане, что значит на французском «впечатление». Через десять дней после выставки в юмористической газете выходит статья Луи Леруа, в которой он, желая высмеять новую живопись и одну конкретную картину Клода Моне со словом «впечатление» в названии, назовет участников выставки импрессионистами. Картина Моне называлась «Впечатление. Восходящее солнце». Так это слово за ними закрепилось. Юнги морщится, а Чонгук пожимает плечами. — Это моя любимая картина, — добавляет Чонгук с улыбкой. Юнги очень хочется узнать почему и очень хочется ее увидеть. Он обязательно потом это сделает. Чуть позже. Но сначала он поделится тем, что внутри. — Это все так интересно, правда, — Юнги говорит на выдохе, запальчиво. — И ты рассказываешь интересно. Наверное, интересно особенно поэтому. Не знаю, искусство вроде тоже, кажется, само по себе интересное, но… — Юнги, — мягко прерывает его с улыбкой Чонгук, заглядывая в глаза. — Я польщен. Можно? Почувствовать себя так? — Как хочешь, запрещу что ли… — бормочет окончательно смущенный Юнги, потому что Чонгук поднимает бровь и уголок губ. — Спасибо. — Ого, какие люди! — сзади раздается голос, и они оборачиваются. — Рад видеть! Тэхен одет в облегающие светлые джинсы, белую рубашку навыпуск, по которой спадает свободно завязанный длинный тонкий галстук. Он выглядит не так броско, но со вкусом. — Сливаюсь с толпой, — улыбается Тэхен, замечая их взгляды. — Не люблю выделяться на своих выставках. — Привет! — Юнги идет к другу, обнимает. — Ты такой красивый! — Брось, — смущается Ким, аккуратно смотря на парня через плечо друга. Отстраняется и спрашивает: — Познакомишь со своим напарником? Со своим. Юнги тихо прочищает горло, смотря из-под челки на Чонгука. И как его представить?… — Это мой… — мой, господи, быстрее, надо сказать что-то еще, плохо-плохо-плохо. — Мой сосед, Чонгук. Он живет со мной рядом. Пойдет?… Юнги тихо вздыхает. Ну а какие еще варианты? Но его почему-то немного, совсем чуть-чуть, не устраивает, как это прозвучало. Потому что Чонгук немного больше, чем просто его сосед. Какое слово подобрать? Парень, который дарит мне спокойствие?  Парень, рядом с которым я чувствую комфорт? Парень, рядом с которым у меня внутри появляется что-то… Что? — Тэхен. Рад видеть тебя здесь, — он аккуратно улыбается. — Спасибо, что решил прийти. Это важно для меня. Чонгук кивает: — Рад знакомству, Тэхен. Твои работы впечатляют, — он окидывает взглядом помещение. — Признаться, я искренне впечатлен. — Чонгук сразу догадался, что ты вдохновляешься импрессионизмом! — выпаливает Юнги с придыханием, будто сам до сих пор в это не может поверить. — Представляешь! — Ого, — Тэхен мгновенно смущается и вжимает голову в плечи, робко. — Ого, — в конечном итоге не находится с каким-то ответом. Он так мило смущается, что Чонгук не может сдержать улыбки. — Я впервые на личной выставке. Спасибо за возможность коснуться твоего творчества. Юнги часто кивает, соглашаясь. — Мы столько всего обсудили! Чонгук рассказал про Клода Моне! И как появился импрессионизм! А еще он приводил какие-то простые примеры, так что я теперь намного лучше понимаю твое творчество! Чонгук незаметно смотрит на Юнги. У него внутри что-то сжимается трепетом. Он впервые видит парня таким. Настолько безумно эмоционально живым. И то, что это он так на него повлиял, что смог подарить такие ощущения, ох. Чонгуку самому нужно пару секунд, чтобы его сердце успокоилось и перестало так стучать. Он не преследовал цели произвести на Юнги впечатление, как-то похвастаться знаниями, не дай бог бы Мин вообще все так расценил, и Чонгук рад, что такого не произошло. Он просто решил рассказать то, что знал, разделить то, что ему искренне интересно. Но получить настолько большую отдачу… Он правда не ожидал. И хочется совсем немного безобидно поворчать, потому что первые эмоции Юнги говорит Тэхену, а не ему лично. Но Чонгук понимает, что ему с головой хватает уже того факта, что он имеет возможность все равно видеть вживую такие эмоции Юнги. Наверное, тот бы вряд ли набрался смелости так же ему сказать подобное в лицо. Юнги рядом с ним слишком очаровательно смущается. Чонгук тепло аккуратно улыбается. Его это устраивает. А Тэхен этот взгляд Чонгука замечает. — Что ж, так тоже неплохо, — улыбается Ким. — Спасибо, Чонгук, — а потом часто машет перед собой ладонями и мотает головой, распахивая глаза. — Это не сарказм, если что! Боже. У Юнги такие же очаровательные друзья. Они так похожи в своей естественности. Это слишком мило. — Я правильно понял, не переживай, — Чонгук дарит в ответ легкую улыбку. — Хотите еще остаться? Я не отвлек? Юнги вопросительно смотрит на Чонгука, молчаливо спрашивая. — Если ты хочешь, то останемся. Юнги опускает взгляд, задумываясь. Черт. Он, кажется, таким Чонгуком переполнен. И не сможет больше выдерживать. Ему нужно перевести дух. Тем более они с ним еще не собираются прощаться. — Мы все посмотрели, — Юнги понимает, что и правда. Он не заметил, как они все, оказывается, успели обойти. — Тогда могу пригласить за кулисы, — предлагает Тэхен. — Угощу вас тортиком. Юнги даже не успевает осознать, как выпаливает: — А Чонгук еще, кстати, делает тортики! Сам, представляешь? Он просто кулинар от бога. Тебе обязательно нужно попробовать. Он смущается в следующую секунду так сильно, что хочется спросить у Тэхена, где здесь самая большая картина. Чтобы он точно смог за ней спрятаться полностью. Желательно до конца выставки и еще до следующего дня. Тэхен сдерживает улыбку. Ох, этот взгляд Чонгука на Юнги. Тэхену такие, кажется, знакомы. Интересно, видит ли их друг. Хотя по его поведению кажется, что пока их глубину он еще не распознает. — Ты сейчас заставил Чонгука сделать торт, ты в курсе? — он пытается, честно пытается убрать эту улыбку, но просто не может. Юнги распахивает глаза, запоздало осознавая. — Черт. Прости, — Мин резко поворачивается к Чонгуку. — Не надо. У меня еще прошлый остался. Хотя, может, даже скорее всего точно, Мэй его слопала. Черт, Тэхен, я не виноват, — он смотрит обреченно на друга. Тот не выдерживает и от души смеется. — Я приготовлю новый, — говорит Чонгук, наблюдая за их взаимодействием. — И ты сможешь передать. Тэхен смотрит на Юнги, незаметно прищуриваясь. А вот эту улыбку Юнги распознать может. — Пойдем? Конечно, мой торт покупной, но, пожалуйста, не будьте очень строги и дайте ему шанс. Чонгук улыбается. Тэхен показывает рукой направление, парень идет неторопливо вперед, снова отдавая внимание картинам. — Чонгук, значит? — улыбается Тэхен Юнги. — Угу, — бормочет, смотря вслед парню с аккуратной улыбкой. — Чон Чонгук. Тэхен раздумывает, подходит ближе и негромко говорит: — У него очень заинтересованный взгляд. — Он очень любит искусство. Юнги не может перестать смотреть на Чонгука. Даже несмотря на то, что разговаривает с ним Тэхен. — Глупый. — М-м? — Юнги плавно переводит взгляд и смотрит в глаза. Тэхен широко улыбается. Выдерживает паузу. А потом озвучивает очевидное: — На тебя.