Бархатцы

Юнги не может сказать, насколько вкусный торт Тэхена. Он запихивает в себя пару кусков на автомате, смотря в точку перед собой. Либо поспешно моргая и скользя взглядом перед собой. Ему комфортно. Но из головы слова Тэхена не выходят. Они не просто не выходят, они настолько сильно вплелись в сознание, что занимают собой все место. Чонгук правда на него как-то смотрит? Но они же просто… Просто те, кто… Они общаются. Разговаривают. Рассуждают, как оказалось, новым опытом. Делятся своим еще и делятся мыслями, порой чувствами. Чувствами делится преимущественно Юнги, конечно, но Чонгук тоже. Например, когда говорит «Я с тобой не играл». Какие чувства могут за этой фразой стоять? Ответы достаточно разные. Это удивление тому, что собеседник мыслит неправильно? Как легкое разочарование? Или это напоминание, что так поступить не было даже в мыслях? Или это что-то еще? Да что? Юнги кажется, что звучало как второй вариант. Чонгук неплохой парень. Нет, правда, Мин давно сделал закономерный вывод об этом, Чонгук не раз доказал, что это правда. Он искренне хотел подарить ему поддержку и подарил, он искренне хотел подарить ощущение, что Юнги не один в этом мире со своими тревогами, даже если это по сути и так, и подарил. Почему-то напоминал о том, что вот он такой рядом. Что от него не надо защищаться. Когда вообще от человека не надо защищаться? Когда его искреннюю поддержку и намерения принимаешь? Так и какие же, собственно, намерения у этого Чонгука? Юнги заторможенно моргает пару раз, держа в руке на весу ложку с куском торта. — Походу, ты его избаловал, — негромко говорит Тэхен с легкой улыбкой. — От торта он, кажется, не в восторге. — М? — Юнги отмирает, кидает взгляд на свою руку и кладет ложку на тарелку. Потом спохватывается и быстро прячет во ее рту, едва не проглатывая отрезанный кусок. — Нет, все вкусно, — мотает головой. — Просто твои картины, они такие новые теперь для меня после того, как Чонгук о них рассказал. Правда ведь. А Чонгуку необязательно знать, что творится в голове Юнги прямо сейчас. Он и сам толком описать не может. Как Чонгук на него смотрит? Юнги не устраивает слово «заинтересованно». Хотя это был прямой ответ на его «м-м?». Интересоваться можно как угодно. Наверное, он выглядел чересчур непривычно для того, кто разбирается в искусстве, нестандартно настолько, что появился интерес. Который предлагает такое горе луковое рассмотреть. Считается ведь за интерес? Очень даже. Что Тэхен там придумывает? Или это Юнги снова воспринимает все как-то не так? Да сколько можно то? — Готов это сделать и для тебя, — тихо смеется Чонгук. — Договорились, — улыбается Тэхен, кидая короткие взгляды на друга. — Юнги, торт не расщепляется, если на него просто смотреть. Заинтересованно. Что это значит? Может, Юнги был настолько ярким в своих пробелах в знаниях, что на это хотелось смотреть. Чонгук не стал бы над ним насмехаться. Определенно нет, это исключилось в момент, когда парень начал так сильно защищать Юнги от его критики внутри. На что хотелось смотреть еще? Может, прямо на него?… На его образ? Рубашку, брюки? Чонгук так его и не рассматривал с момента, как они встретились. Почему? Он в этом плане ему неинтересен? То есть, в том смысле, что Чонгуку абсолютно все равно на то, как он выглядит? И неважно, при параде или нет? Может, Чонгуку интересно, что Юнги чувствует внутри? Такое разве можно рассматривать? Да? Нет? Эмоции и чувства нельзя рассмотреть и посчитать. Или Чонгук настолько умный, что такими способностями обладает? Да что из этого? — Я правда под впечатлением, — Юнги решает переключить внимание на реальность. В мыслях все равно все запутанно и лишено ответов. — Расскажешь, что вкладывал? Тэхен мнется. — Наверное, потом, — он кидает неловкий взгляд на Чонгука и обращается к нему: — Не пойми неправильно, просто… — Это личное, — Чонгук кивает. — Все в порядке. Я не настолько тебе близок. Мы же только познакомились. Тэхен пару раз часто в ответ кивает, молчаливо благодаря за понимание.  — Юнги? — обращается к другу Ким. — Ты не против? — Что? Конечно, нет, — отвечает Юнги. — Потом поговорим, — улыбается. — Ты когда будешь свободен? Тэхен извиняющееся поджимает губы, смотря виновато. — Наверное, какое-то время буду занят. Меня пригласили мои наставники к себе. Им хочется поговорить о выставке… — Тогда потом. Напиши, хорошо? Я соскучился, — тепло улыбается. — Конечно! Я тоже, — Тэхен обнимает. — Прости, что так. Но я не могу отказаться. — Даже не думай. Я никуда не денусь. — Спасибо, — шепчет. — Сходим с тобой в пекарню? Я нашел одно местечко, очень уютное и спокойное. Юнги тоже нашел. Как умудрился сделать это в человеке — искренне не понимает. — Договорились. Мин снова уплывает в мысли. А потом в реальность. Они с Чонгуком теперь уйдут. И что будут делать?… Какие варианты? Мэй просила домой не возвращаться рано, а он обещал. Обещание это выполнит обязательно, потому что еще правда этого хочет. Но куда идти и что делать с Чонгуком, он не знает. — Мы пойдем, — Юнги выбирает взять на себя решение. — У тебя важный день. Иди в зал. Тэхен любит ходить среди людей перед картинами. Иногда он аккуратно подходит и, если человек не против, интересуется его мыслями. А потом озвучивает свои, либо очень обобщенно, либо, наоборот, насчет какой-то конкретной детали. Ему интересно разделять свое творчество вот так. Среди зрителей, которые что-то ищут в его работах. Тэхен погружен максимально. Юнги находит это милым. То, что Ким выбирает такой подход. Мин не бывал на других выставках, но ему почему-то кажется, что так делают далеко не все. — Рад был познакомиться, Чонгук, — Тэхен кивает с улыбкой. — Спасибо еще раз, что решил прийти. — Взаимно. Я думаю, у тебя большое будущее. Тэхен поджимает губы, выглядя слегка растерянным и смущенным. — Правда, — парень звучит очень серьезно. — Продолжай. Даже если иногда кажется, что что-то не выходит и не выйдет. — Хорошо, — бормочет Тэхен. Кажется, он хочет, чтобы Чонгук куда-нибудь делся, потому что не справляется с такими неожиданными словами. Юнги это мгновенно чувствует. Он поворачивается к Чонгуку и, совершенно не зная, что с ними будет дальше, говорит: — У нас еще есть планы. Какие — тоже абсолютно не представляет. Надеется, что Чонгук не забыл свою способность вести. Чонгук коротко кивает Тэхену и идет к выходу, дожидаясь, когда Юнги с ним поравняется. Они идут мимо картин, и Мин замечает, что Чонгук вновь их заинтересованно рассматривает. Думает о том, что это за интерес и как он может быть вообще Чонгуком описан. Как парень опишет этот интерес? У него он бывает разный? Может, наоборот, совершенно одинаковый и один единственный? Юнги пытается всмотреться и понять, как этот интерес выглядит и что из себя представляет. Чонгук разглядывает задумчиво, кажется погруженным, так, что реальность отходит на второй план. Но Юнги при этом не ощущает, что Чонгук его не чувствует. Он не отдаляется, не уходит в себя. Про Юнги не забывает. Лишь параллельно отдает интерес чему-то еще. С чего Мин в этом уверен? Он не может точно сказать. Просто он все еще ощущает присутствие Чонгука. Эмоциональное. Такое он распознает безошибочно. На улице очень тепло и хорошо. В их одежде комфортно. Юнги неуверенно останавливается. Он хочет что-то придумать, накидать вариантов, что-то предложить, но в голову ничего не идет. Там внезапно как-то тихо. Будто мысли не хотят отвлекаться на постороннее, они заняты Чонгуком. Ну и вот что ему делать? — У нас еще много времени, — решает нарушить молчание Юнги. — Что будем делать? — А что бы тебе хотелось? Юнги ожидал такого вопроса. Но не ожидал, что найти ответа так и не сможет. Где его находчивость? Может, она на время заснула, потому что поняла, что рядом с Юнги есть тот, на кого можно в таком вопросе положиться? Мин на это внутри себя ворчит. Он же будет казаться вообще растерянным и потерянным! Как можно не найти вариантов вообще?? И какое этому объяснение? Такое, чтобы звучало еще адекватно. — Не знаю, — в итоге признается Юнги. — Почему-то ничего в голову не приходит. — Вариантов много, — Чонгук, как Мин и предполагал, чувствует себя уверенно и расслабленно. Он хоть когда-нибудь чувствует себя иначе? Но Юнги эта уверенность в Чонгуке нравится. От нее так хорошо и спокойно. Что не нужно переживать, тревожиться о чем-то, даже если и о насущном. Юнги позволяет решать, осознавая, что делает это, принимая такую позицию без особого сопротивления. Ему хочется, чтобы Чонгук решил. Чтобы показал, что на него можно положиться. Сколько раз парень уже намекал и прямо говорил о том, что он рядом? Что он для него здесь? — Например, активный отдых. Или наоборот. — И насколько ты активный отдых предлагаешь? Если для тебя это побегать по парку, то я откажусь, сразу говорю. Чонгук тихо бархатно смеется, на что Юнги через пару секунд улыбается. — Ты был в тире? — Пару раз только. Когда Мэй увидела огромного медведя и попросила его выиграть. — И как? — Ты в моей квартире его видел? — Юнги после своих слов тушуется, в голове проносится  воспоминаниями то утро. — Хотя, вроде, ты не особо разглядывал ее. — Наверное, такого медведя я бы точно заметил, — улыбается. — Не выиграл. Но откупился пирожными, — растягивает губы. — Слава богу, что это работает. Честно, я бы даже не представлял, что бы делал, если бы Мэй было свойственно вести себя, как другим детям. Что-то вроде упасть на пол и биться руками и ногами в истерике, — от этого смешно. Юнги представляет. — Она настолько сладкоежка? — Чонгук улыбается. — Да. Поэтому притормози таскать нам торты и пирожные. Ей надо еще не забывать нормально питаться. — У вас в доме есть еще один сладкоежка. — Второй перебьется. Не так и страшно. — Тогда могу предложить ему приходить ко мне, чтобы поесть сладости, — Чонгук сдерживает улыбку. Что она означает? — Но без подарка Мэй не смогу оставить. Извини. У тебя вариант только переехать. Юнги внезапно от этой мысли грустно. Что Чонгук может из его жизни уйти. Что все может вернуться в прежнее русло. Не то что Юнги бы стал сильно сокрушаться и ранимо переживать это, но… Черт. Он бы именно это и делал. — Я рад, что ты… остаешься. И соседом, и… — он замолкает. —  Так что тоже не отделаешься так просто. Извини, — повторяет, отвечая тем же с неловкой улыбкой. — Можем посидеть где-нибудь, — предлагает Чонгук, улыбку отзеркаливая. Он стоит рядом в этой рубашке и брюках. Юнги все еще избегает того, чтобы парня рассмотреть детальнее. — Голодный? — Не особо. — А я голодный. Предлагаю все-таки зайти перекусить, — Чонгук будто читает его. Конечно Юнги голодный. — А там решим, что поделать дальше. — Ладно. Чонгук на это улыбается. Ладно. Такое слишком обычное слово. Но то, как оно стало их словом… Необычно. И кажется чем-то интимным. Интимным. Какой кошмар. Юнги часто хлопает глазами, пугаясь этого слова. Его варианты озвучивать даже в мыслях не хочется! — Веди. Делать это по очереди тоже кажется интимным. Ладно. Это слово подходит. Оно описывает их взаимодействие в таких деталях. Юнги на самом деле оно нравится в таком аспекте. Это значит, что с Чонгуком у них есть что-то свое. На первый взгляд обычное, просто общение, но в то же время правда особенное. Чонгук его цепляет. Общение с ним, времяпрепровождение. А еще Юнги снова благодарен Мэй за ее просьбу. Без нее Юнги бы точно захотел вернуться домой, не в силах набраться смелости провести с Чонгуком чуть больше времени. Да, эта просьба ему помогает! Еще как. За ней удобно прятать свои желания. Одно очевидное — побыть с парнем рядом еще немного. — Идем. Они идут к машине. Юнги снова думает о том, что это будет небольшое пространство. Теперь оно смущает меньше. Только потому, что Чонгук сделал так, чтобы Юнги немного расслабился в его компании. Эти неторопливые шаги и тихие разговоры на выставке сделали что-то простое, но особенное. Помогли друг к другу прислушаться, почувствовать друг друга. Оказывается, находиться с Чонгуком вне его дома, не считая той прогулки по парку, тоже очень приятно. Новый формат, но Юнги снова убеждается в том, что неважно, где будет парень. Когда он с ним, то все ощущается одинаково. Близостью. Какой-то эмоциональной и душевной. С Чонгуком так комфортно. Юнги тихо дышит носом, об этом размышляя, пока они идут к машине. Чонгук привычно открывает дверь, Мин садится. Все повторяется: парень обходит машину спереди. Пока Чонгук обходит машину спереди, происходит очень многое. Во-первых, Юнги успевает начать перебирать пальцами на бедрах, задумчиво прикусывая губу. Во-вторых, успевает подумать о том, что ему хочется разделять время с парнем дальше. Успевает даже немного смутиться. Они останутся наедине, это не ново, но ощущается почему-то по-новому. Юнги не совсем понимает, почему. Может, дело в словах Тэхена. Нет, дело определенно в словах Тэхена. И зачем он вообще это сказал?? Что Юнги теперь с этой информацией делать? Причем совершенно не подтвержденной собственными наблюдениями. Это заставляет слегка теряться и перебирать быстрые мысли. Слова Тэхена сделали из него… да непонятно кого! Перед Чонгуком не хочется выглядеть заторможенным и погруженным в себя! «Я все вижу» Если Чонгук его видит, то это катастрофа. Юнги же просто очевидный! Парень садится рядом и заводит машину. Плавно трогается с места. Юнги снова думает об этой плавности. Не может перестать, она такая яркая, так описывает Чонгука. И вот что ему с этим делать? Кафе оказывается небольшим и очень уютным. Юнги выбирает столик в углу рядом с окном. Предполагает, что ему понадобится периодически смотреть на улицу, чтобы не пропасть в Чонгуке. В его компании. Парень ощущается эмоционально очень близко. Когда садится напротив, когда им приносят меню, когда Юнги в своем прячется. Почему ему становится.. так робко? Чонгук же ничего не сделал. Но это чувство тихонько заполняет. Юнги сглатывает, бегло скользя взглядом по рубашке парня. Она так красиво смотрится, просто чертовски шикарно. Фигура у Чонгука тоже шикарная. Юнги ее специально как-то долго не рассматривал за все время их знакомства. А сейчас она очень ярко о себе заявляет. Потому, что на Чонгуке такой образ? Или потому, что Чонгук сидит напротив и не остается особо вариантов, на что обращать внимание? Да полно же всего вокруг! Юнги тихо выдыхает носом. Его взгляд готов намертво к этой красиво накачанной груди приклеиться. — Я возьму просто кофе, — говорит Юнги, изучив меню. Он голодный, но все мысли забиты Чонгуком настолько, что вряд ли он сможет спокойно есть рядом с ним. В свете новой информации. — Давай ты поешь, — мягко настаивает Чонгук. — Выбери что-нибудь легкое, если не особо голодный. Юнги бы не отказался от… выпечки парня. Она еще снимает тревоги и волнения. А Юнги очень, оказывается, волнуется. По нарастающему биению сердца такой вывод легко сделать. — Правда не хочу. — Мне тебя поуговаривать? — аккуратно улыбается Чонгук. — Мне не составит труда. — Не надо меня уговаривать, — выпаливает смущенно Юнги и тычет пальцем куда-то на страницу. — Интересный выбор. Юнги опускает глаза на меню. — Ты настолько волнуешься? — уголки губ Чонгука поднимаются повыше. Алкогольный коктейль? Серьезно?? Юнги тихо прочищает горло. Почему Чонгук звучит так, будто… с ним… Плохо-плохо-плохо. — Ладно, хватит, — бормочет Юнги. — Греческий салат и кофе. Парень сдерживает улыбку. Озвучивает официанту их заказ и, когда тот уходит, переводит взгляд на Юнги. Он отклоняется на спинку мягкого стула, расслабленно располагаясь. В помещении красиво горят теплым светом маленькие лампочки, что создает ощущение чего-то правда уютного. Располагает. Но не так, как делает это Чонгук. С ним даже подсветка в квартире не сравнится. — Скажи, у Тэхена талант? — Юнги хочется что-то уже сказать. Чтобы не сидеть в тишине, Чонгук-то расслаблен, а вот его собственный взгляд едва держится, чтобы не остановиться на сильных мышцах груди и руках. — Определенно, — соглашается Чонгук. Он смотрит в глаза. Ненавязчиво. Неторопливо моргает. — Он давно начал рисовать? — Достаточно. Еще со старших классов школы, — Юнги вспоминает то время. Старается целенаправленно, только о Тэхене. Мысли об остальном сожмут его сердце тяжестью, а горло комом. — Вы вместе учились? — Да. В одном классе. Тэхен замечательный. Он такой солнечный и теплый. Такой искренний. Юнги не знает, как бы справлялся без друга рядом. И без их дружбы в целом. — Значит, он уже давно определился, — кивает Чонгук. — Это здорово. Когда находишь, к чему лежит сердце достаточно быстро. Здорово. Юнги опускает взгляд. Он согласен, что здорово. Но внутри него это откликается тишиной. Хочется в это снова погрузиться, автоматически, но его удерживает от этого присутствие Чонгука. Может, его недавние слова так повлияли. А, может, дело в том, что Чонгук прямо сейчас так рядом. Собой от этих мыслей закрывает. Что за описания такие? Но Юнги кажется, что они очень точно подходят. Он грустно улыбается. — Здорово. Я тоже так думаю. Но не могу сказать что-то, основываясь на своем опыте. Да уже и так понятно. Он уже говорил Чонгуку. Но снова это озвучивать немного тяжело. Тяжелее с каждой последующей секундой осознания. Юнги не хочет погружаться в мысли глубоко, но начинает. Постепенно. Но старается бороться. Совсем не время. — Прости, — говорит тихо Юнги. — Я не хочу грузить эту встречу своими загонами. Мы уже это обсудили, так что… Давай на чем-то другом сосредоточимся. Чонгук на него задумчиво смотрит, склоняя голову к плечу. — Эта встреча для нас двоих, — говорит негромко, неспешно. — Так что грузить ты будешь меня. Юнги растерянно моргает. — Но тебе придется очень постараться, чтобы этого добиться, — Чонгук улыбается. — Я не так прост, как ты можешь подумать. Юнги задерживает дыхание. Смотрит в глаза, пытаясь разобраться с тем, с какой периодичностью на эти слова должно стучать его сердце. А что в Чонгуке сложного?… То есть, понятно, в каком смысле он это сказал, но, получается, это значит, что Чонгук достаточно глубокий человек. Черт, тоже так, но и что-то еще. Просто эта фраза прозвучала как-то… завуалированно подразумевая что-то еще? Юнги снова додумывает? Чонгук тихо незаметно смеется, не комментируя борьбу мыслей в голове напротив. Расплывается в улыбке шире. — На твоем лице все написано. — Не смотри тогда, — бурчит Юнги. — Слишком неинтересно. И нечестно, — добавляет от души. — Я такого о тебе не могу сказать. Ты что, скрываешься от меня? — Разве? — Почему тогда я не могу тебя так легко понять? — А что ты хочешь обо мне понять? Юнги замолкает. Действительно, что? На самом деле многое. Узнать Чонгука давно хочется. — Да что угодно, — пожимает плечами Юнги. — М-м, — Чонгук задумывается, а Юнги снова от этого звука покрывается мурашками, неотрывно смотря на парня. — В школе я средне учился. Юнги поднимает брови. — По тебе не скажешь. Им приносят заказ. Чонгук все это время держит аккуратную улыбку. Юнги тихо благодарит официанта и переводит взгляд на парня. — Почему? — Ты кажешься умным, — признать это не так сложно, это очевидно. — Вряд ли не очень умный человек знает так много про искусство. — Я этим начал увлекаться уже позже, — Чонгук кивает на салат Юнги, молчаливо прося начать есть. — Тебе не нравилась школа? — Мин с неподдельным интересом смотрит и, не отрывая взгляда, берет столовые приборы. — А кому она вообще нравится? — Чонгук улыбается, и в уголках его глаз образуются полосочки. Юнги готов от этой детали пропасть. — На самом деле просто у меня были помимо уроков еще и другие интересы. Я состоял в секции по баскетболу. Иногда играл с командой от школы. Но чаще мы после уроков играли в зале. Ну, или во время уроков, — улыбается Чонгук. — Не всегда после того, как классы заканчивали учиться, зал был свободен и открыт. Юнги улыбается. А потом представляет Чонгука в форме. Она открывает руки. А шорты — ноги. Ничего нового абсолютно в этой информации, но представлять Чонгука с его телосложением в такой одежде внезапно слегка смущающе. Юнги тушуется. — А около школы не было площадки? Все учебные заведения идентичны по составляющим. Наверняка была площадка. Но Юнги хочется вот так неторопливо спрашивать о чем-то простом. — Была. Но зимой особо не поиграешь. Юнги согласно кивает. Интересно, Чонгук уже в школе был подтянутым? Почему он думает об этом? О фигуре, а не об интересах парня? Юнги притихает. Ну и что… Он что, виноват? Это все Чонгук! — А из предметов тебе что нравилось? Чонгук сдерживает улыбку. Юнги так искренне расспрашивает, что это слишком очаровательно. Он осознает вообще это? То, как его вопросы следуют друг за другом непрерывно? — Биология и химия. Литература тоже, но в конце старших классов. Тогда я начал много читать. Причем зарубежных писателей, — Чонгук улыбается, а потом тихо смеется, добавляя: — Преподавателю это не особо нравилось. Потому что я делал это часто вместо того, чтобы читать произведения по программе. Юнги улыбается. — Каким ты был бунтарем. Клод Моне говорил: «Тот, кто считает свои работы завершенными, кажется высокомерным». — А он был бунтарем. Клод Моне. Выставка. — Эрмитаж в переводе с французского языка означает «мое уединение». Юнги смотрит на Чонгука. Уединение… это Чонгук? Мин тихо выдыхает. Внутри сердце громко бьется. Почему это слово такое запредельно чувственное. — Я просто себя не ограничивал, — пожимает плечами Чонгук. — И занимался тем, что мне нравилось. А что нравилось Юнги? Мин опускает взгляд. Черт. Ну почему все снова возвращается к этой теме? — Ты чувствовал себя… — Юнги подбирает слово. — Счастливым? Такое яркое слово. Такое невероятно красивое. И такое печально далекое. — Не знаю, — Чонгук смотрит в глаза. — Скорее, я просто наслаждался временем. Счастье — это понятие достаточно сильное. Не скажу, что громкое, но для него будто бы должна быть причина повесомее. — Совсем нет, — не соглашается Юнги, мотая головой. — Причины может и не быть. Это же чувство. А для чувств иногда не нужна причина. Ты просто в какой-то момент это ощущаешь. Чонгук улыбается. — Я рад, что ты так думаешь. — А ты не согласен? — Согласен. — Ну и что ты тогда себе противоречишь… — сдерживает глупую улыбку Юнги. — Я иногда не понимаю, намеренно ты говоришь что-то, чтобы вызвать мою реакцию и подтолкнуть к размышлениям, или просто озвучиваешь свои мысли. — И то, и другое. Необязательно выбирать что-то одно, — Чонгук плавно скользит по лицу. — Но мне нравится, что ты сразу говоришь свое мнение. И не считаешь мое безоговорочно правильным. — Даже ты можешь ошибаться, — Юнги хочется показать язык и подразниться. — Например, как в том, что на моем лице все написано, — да вот так! Предъявить самое время! — Блефуешь. — Думаешь? — Отстань, — бормочет Юнги, тушуясь. Он, по крайней мере, попытался. — Сделай хотя бы вид, что это не всегда так. — Хорошо. Это не всегда так. — Ты иногда просто невыносимый, в курсе? — Юнги прячется в кружке с кофе, делая глоток и сдерживая улыбку. Чонгук тихо смеется. Ну какой же этот ежик очаровательный. — Колючка, нет ничего плохого в том, чтобы быть открытым в своих эмоциях. — Ты говорил про мысли, между прочим, — напоминает Юнги. — И не называй меня так. Он уже и забыл это прозвище! Что оно в самом деле какое-то… ласк… Господи. — Тогда ежик? — Спасибо что не «детка». Юнги медленно откладывает приборы. Очень медленно прикрывает глаза. Задается вопросом, без цензуры. И? Просто и? Откуда это в его голове? Что это вообще за слово? Сердце радостно поднимает руку, нетерпеливо ей тряся. Юнги на него так громко мысленно рыкает, что оно испуганно прячется за ребрами. И все равно по-дебильному довольно улыбается. — Я отойду. Юнги едва не подлетает на месте. Вовремя успевает открыть глаза, чтобы во что-нибудь не впечататься. Он не оборачивается, пытается найти уборную, умоляя ее не прятаться в этом помещении. И мысленно едва не в счастливых слезах благодарно ее хлопает по плечу, когда находит. Вот что такое счастье. Внутри никого нет. И Юнги снова горячо благодарит за это уборную. А потом всю Вселенную. Какое же его поведение хаотичное. И ему сейчас за это даже не стыдно. Господи, потому что ему стыдно совершенно за другое. Чонгук же может сюда войти следом. Они с ним оба парни. Ничего, тогда Юнги просто спрячется в кабинке и не выйдет, пока к нему не постучится во время закрытия главный заведения. Юнги хочется простонать и приложиться головой от души обо что-нибудь. Выходит в итоге в свои ладони лицом. Он не решается посмотреть в зеркало, потому что увидеть свое красное лицо просто не готов. Или какое там оно еще. Юнги дышит носом так часто, что сердце не успевает хватать кислород из воздуха. Ему неинтересно абсолютно, какое лицо было у Чонгука после его фразы. Неинтересно абсолютно, улыбнулся ли он в ответ. Неинтересно абсолютно, сдерживали эту улыбку или нет. Интересно. Настолько, что он тихо хныкает. Это просто уму непостижимо. Ну вот их встреча и закончилась. Нужно еще сменить замки. И звонок убрать около двери. И переехать, даже на ворчания Мэй не посмотрит. От Чонгука не хочется сбегать. Господи, почему так иррационально хочется пойти обратно и увидеть его реакцию? Например, аккуратно выглянуть из-за угла и посмотреть. Юнги часто сильно мотает головой, себе запрещая. Вернуться-то придется. Невежливо убегать и оставлять Чонгука вот так. Сам ляпнул, самому и разбираться. Только Юнги совершенно не знает, как именно. Сделать вид, что ничего не было? Сесть и как ни в чем не бывало начать рассказывать о своей жизни? Юнги максимум хватит на какие-нибудь рандомные не связанные между собой факты. Отлично. Пойдет? А что ему еще с этим сделать? Юнги не знает, сколько находится в помещении. Он даже не расстраивается, что его кофе остывает. Он не пьет теплый, только горячий. А стоило хотя бы из-за этого расстроиться. Чтобы перестать ощущать все это внутри хотя бы на секунды. Юнги тяжело сглатывает. Пора возвращаться. Он определенно здесь дольше пяти минут. В какой-то момент сполз по стене и сидел на корточках, смотря перед собой в одну точку. Юнги прикрывает глаза, встает, решает посмотреть в зеркало. Чтобы представлять, с чем Чонгук будет иметь дело. Мало приятного. Если только парню не нравятся красные щеки и уши и растрепанный помятый вид его волос. Юнги пару раз в них зарывался пальцами. Мин без особого энтузиазма их приглаживает, пару раз встряхивая головой. Ну, хуже уже не сделает. Хуже уже просто некуда. Сначала он выглядывает из-за угла, как и хотел. Только без желания рассматривать реакцию Чонгука. С желанием его найти и позволить себе прикинуть путь побега. Ему это морально необходимо, чтобы все-таки вернуться обратно за стол. Мысленно сбежал. Поэтому физически уже нельзя. Юнги так не поступает. Не в его политике бегать дважды. Вообще бегать. Это к Чонгуку. Юнги глубоко вздыхает и задерживает воздух в легких. Едва переставляет ногами, проходя мимо столиков к их столику около окна. Даже вид на улицу вряд ли теперь поможет. Юнги уже ничего не поможет. Мин нервно улыбается, когда останавливается рядом. Чонгук поднимает на него спокойный взгляд и молча смотрит в глаза. Выражение его лица такое же спокойное и непринужденное. Юнги умоляет себя глаза не опускать. Видимо, умоляет плохо. Потому что опускает. А потом поднимает, потому что Чонгук с ним начинает разговаривать. — Присядешь? — Да. Юнги остается стоять. Он из-под челки косится на парня, в глаза тяжело посмотреть, поэтому в итоге объектом его внимания становится грудь. Это просто так выходит, потому что взгляд опускается ниже. И становится плохо. Потому что на Чонгуке все еще рубашка, которая шикарно подчеркивает его мышцы. Плохо-плохо-плохо. Чонгук поднимает уголки губ. Юнги не дожидается какого-то комментария еще, поэтому поспешно садится. Надо перестать. Мин складывает руки на бедрах, прочищает горло и смотрит на свою кружку с кофе. «Я не буду делать вид, что это забыл». Юнги умоляет мысленно Чонгука сейчас такой вид сделать. — Я все еще выбираю тактику быть ненастойчивым, — голос у Чонгука приятно бархатный, неторопливый и негромкий. — Поэтому можешь так не переживать. — И ты не хочешь это прокомментировать? — поднимает глаза Юнги, настораживается, аккуратно уточняя. — Ну, я достаточно взрослый парень, чтобы смущаться таких слов. Юнги эту улыбку слышит в голосе. Потому что рассматривает стол перед собой. Чонгук ее определенно не сдерживает. Юнги не хочет думать о том, что она означает. — А я… Надо ли вообще продолжать? — Ты очень мило заставил самого себя смущаться, — говорит Чонгук. — Заметь, я этого не делал. Да лучше бы это сделал он. Было бы не так стыдно. И не так безумно смущающе. Да ведь?… — Премного за это благодарен, — бормочет Юнги, не в силах добавить громкости голосу. Чонгук улыбается. — Тебе идет. Юнги сейчас не улыбается, чтобы Чонгук говорил эту фразу, как раньше. Он смущается. Господи. И это, выходит, ему закономерно идет… — Ты сказал, что выбираешь тактику быть ненастойчивым, — двигает губами Юнги, неловко смотря в глаза. — Будь мужчиной, сдержи свое слово. Чонгук тихо смеется, очень тепло. Юнги задерживает дыхание, стараясь не улыбаться. — Я бы вряд ли тебя так назвал, — говорит Чонгук устанавливая зрительный контакт, сдерживая улыбку. — Это очень интимно. Интимно. Интимно. Интимно. Плохо-плохо-плохо. — Достаточно, — соглашается Юнги. И его глупый язык несет дальше. — И насколько оно для тебя интимно? Самое время попросить счет. Юнги даже начинает искать взглядом официанта. — Боюсь озвучивать. Если тебе хватило слова «детка», чтобы от меня сбежать. Вполне понятно и доходчиво. Не стоит даже объяснять подробнее. — Бессмысленно это отрицать, — Юнги поворачивается, поджимая губы. — И что ты будешь с этим делать? — С чем? — спрашивает Чонгук, плавно скользя взглядом по лицу. — С тем, что ты такой стеснительный? Юнги замолкает. Ну а что еще-то ответить? — Уверен, что хочешь знать ответ на этот вопрос? — сдерживает легкую улыбку Чонгук. Юнги молчит. А потом отвечает: — Может, я и не такой стеснительный. Его мысли качают головой, мол, невероятно. Продолжать с таким Чонгуком такой диалог? Невероятно напускная стойкость.  В голове еще до того, как парень что-то ответит, возникают образы вариантов. Что с этим можно делать? Сделать так, чтобы это смущение нарастало? Или чтобы оно осталось своей степенью, но определенно осталось? — Ничего, — в уголках глаз полосочки. — Ничего не буду делать, Юнги, — Чонгук изо всех сил сдерживает себя, чтобы не расплыться в широкой улыбке. — Можешь дышать. Юнги носом выдыхает. Правда не дышал, оказывается, пока ждал ответ. — Ну и славно, — бормочет Мин. Ему от такого ответа как? Спокойно? Или, наоборот, грустно? Грустно? — Все еще предлагаю прогуляться. — Нет, — Юнги мотает головой. Проводить вечер в компании Чонгука он не осилит. Только не после того, что он выдал. И что парень ответил на это. — Тогда домой? — Домой. Как дурачок повторяет. Главное, что смысл правильный. Чонгук просит официанта принести счет. Юнги рассматривает стол перед собой. Он сидит, пытаясь как можно меньше делать на себе акцент. Он не может вылезти из мыслей. Ему правда надо домой? Даже если бы Мэй не просила его задержаться? Надо ли было ему домой в таком случае? Юнги не знает. Он очень сбит с толку. В машине он справляется с ремнем безопасности. Сидит притихший всю дорогу и смотрит либо перед собой, либо аккуратно в окно. Он не понимает, что чувствует. Чонгук ни о чем не спрашивает, ничего не говорит. И Юнги тоже не может понять, что от этого ощущает. Ему бы хотелось, чтобы Чонгук остаток времени с ним как-то взаимодействовал? Почему он упускает этот шанс? Ему не настолько это нужно? Важно? Интересно? Юнги поджимает губы. Он правда не понимает. Они приехали. Юнги это замечает, только когда Чонгук открывает ему дверь. Юнги хочется сказать «веди». Хотя это в настоящий момент необязательно, они оба знают, куда нужно идти. Когда Чонгук нажимает кнопку лифта, Юнги стоит чуть в стороне за ним. Смотрит в пол и не перестает слушать тишину внутри. Ему не «никак». Ему как-то очень… Очень непонятно, как именно. Но точно не «никак». Потому что ему грустно. Он… все испортил?… Впрочем, ничего необычного. Юнги поднимает уголок губ. Уверен, выглядя настолько грустно, что даже становится себя искренне жалко. Ну и ладно. Они все равно провели хорошо время. Только почему это «хорошо» не перекрывает эту тишину внутри? Эту странную грусть. Хотя кажется, что не такую уж и странную. Юнги все меньше бежит от своих эмоций. И почему это начинает делать именно тогда, когда в этом нет необходимости? Бежать надо, когда они переполняют, как тогда, в последний раз. А сейчас его не переполняет. Чувство всего одно единственное. И его грусти тоже грустно. В лифте Юнги снова встает в угол и украдкой смотрит на Чонгука. Почему парень молчит? Он вообще не сказал ни слова за всю дорогу. Он обиделся? Его задело, что Юнги отказался? Определенно, наверное, так и есть. Мин сам виноват. Юнги замедляет шаг, когда они выходят на площадку, и останавливается. Смотрит не на свою дверь. А на дверь Чонгука. Представляет, как тот сейчас туда зайдет. И все. На этом все закончится. — Спасибо за этот день, — тихо говорит Юнги, поднимая глаза. — Мне было очень… — он замолкает. — Очень хорошо. Чонгук на него смотрит. — И спасибо, что согласился сходить на выставку. И что рассказал о художниках и обо всем остальном. Юнги сглатывает. Он смотрит на Чонгука. Жалеет, что потерял время и не делал этого с момента, как они вышли из кафе. — Для тебя тоже будет интимным, если я скажу тебе зайти в мою квартиру? Юнги задерживает дыхание, пару раз часто моргая. Господи. Да почему он делает это всегда вот так? Его бездонное сердце с огромным удовольствием подкидывает картинки по ассоциациям к слову «интимно». Юнги тихо сглатывает. Чонгук не мог это сделать не вот так? Просто, черт возьми, позвать по-человечески? И слово «интимно» на фоне того… Юнги бегло осматривает образ парня. Эту рубашку и брюки. Это слово на фоне такого Чонгука вызывает внутри что-то безумно яркое и шумное. Его сердце заходится. — Смотря что ты имеешь в виду под словом «интимно». Чонгук поднимает уголок губ. Юнги на этом зависает. Ему хочется расплакаться от осознания, что Чонгук его не оставляет. Наедине с этой грустью, что не позволяет ей стать последним, что он будет чувствовать в конце их встречи. — Ничего такого, колючка, — Чонгук аккуратно улыбается, смотря в глаза, внезапно как-то глубже. — Мне ведь хочется, чтобы ты все-таки зашел. Юнги вдыхает носом и рвано выдыхает. Он бы даже согласился, если… Господи. — Тогда я зайду, — говорит на выдохе Юнги, от своих мыслей стараясь не краснеть. Чонгук открывает дверь, этим приглашает и ждет, когда Юнги пройдет первым. Мин все последнее время рвался мыслями к этому парню, а теперь, когда дорвался и когда его снова к себе зовут, начинает медлить. Оправданно, между прочим. Но Юнги так не нравится снова чувствовать слово «расстояние» между ними, что он поспешно шагает вперед, шмыгая мимо Чонгука. Тот закрывает за ними дверь. Юнги отходит в сторону, чувствуя нарастающее волнение. Чонгук ведь правда не имел в виду ничего такого? Не то что бы это пугает, просто это… ладно, это волнует очень сильно, иначе почему сердце так колошматит. Радоваться надо, что они остались вместе, а не разошлись, и Юнги этому безумно рад, но только вторым чувством, сразу после того, которое смущением затапливает все нутро. Мин уводит взгляд, сжимая кончики пальцев между собой. Чонгук ему легонько улыбается. — Чувствуй себя как дома, — парень разувается и идет в ванную мыть руки. Юнги именно так себя и чувствует. Именно в этой квартире слово «дом» обретает двойную степень. Потому что рядом Чонгук. Мин тихо выдыхает, собираясь с мыслями, все равно ждет, пока парень выйдет и пойдет на кухню. А потом моет руки. Тянет время. Не понимает, почему. Ведь хотелось к Чонгуку быть ближе, не терять времени, а сейчас он снова занимается тем, что пропускает секунды этого вечера, находясь на расстоянии от парня. Ужасно тяжелое слово. Юнги бегло вытирает руки и идет к Чонгуку. Садится аккуратно за стол, наблюдая, как тот уже заваривает чай в специальном чайничке. Чонгук стоит спиной. Все еще в этой рубашке и брюках. И Юнги ничего не может сделать с тем, что предстает перед его глазами. Спина, бедра. На область между ними Юнги не смотрит. Черт. Он уводит взгляд всего на секунды, а потом возвращает, прося прощение у своих глаз, которые такой вид точно никогда уже не забудут. Но не успевает даже посмотреть на ту самую область, потому что Чонгук уже к нему повернулся. Юнги чувствует себя так, будто его застали за чем-то действительно интимным. Еще немного, и это было бы правдой. Юнги поднимает взгляд на Чонгука, надеясь всей душой, что он не был очевиден в своем решении. Парень лишь поднимает уголок губ. Ставит кружки на стол и идет к холодильнику. Второй раз Юнги не решается даже в спину посмотреть парню. Господи. Он смотрит перед собой, сглатывая. Чонгук достает пирожные, раскладывает по тарелкам и ставит на стол рядом с кружками. Садится напротив. Конечно же он все понял. Юнги настолько неловко и стыдно, что он даже не может поднять глаза. Ну и какого черта?? Почему Мин снова продолжает делать так, как в кафе? Своими поступками, которые могут иметь подтекст. Совершенно безобидный, слово «детка» ну точно к такому относится. Относится ли то, что он хотел пялиться на задницу Чонгука, к понятию «безобидно» — Юнги даже думать стесняется. Вообще об этом думать. — Прости, — тихо выдыхает Мин, поджимая губы. — Что я отказал в прогулке. Он не хотел этого. Он думал, что так правильно, лишь несколько секунд. Потому что правда выдерживать Чонгука, который восприятием поменялся, было бы сложно. Но лучше так, потому что рядом с ним. Юнги бы пережил. Теперь он это понимает. — Вариантов много, я же сказал. И необязательно было выбирать активный отдых, — отвечает Чонгук, облокачиваясь на спинку стула. Он включил до этого подсветку, поэтому помещение снова погружается в комфортную обстановку. — Точно, — улыбается Юнги. — Спасибо, что пригласил к себе. — Я уже понял, что ты мне благодарен, — Чонгук улыбается. — Достаточно было сказать это слово один раз. — Я правда благодарен, — Юнги не согласен, он еще повторит и с радостью хоть десять раз. Он искренне благодарен. Потому что чувствовать эту грусть было уже едва выносимо. — Хорошо. Я понял, — и с улыбкой кивает на пирожное: — Попробуешь? — Конечно. Юнги пробует сразу. Еще потому, что Чонгук на него снова смотрит как-то внимательно. Глубже. Это… очень эмоционально ощущается. Сердцем точно. — О чем поговорим? — выходит как-то поспешно. Вариантов, наверное, много. Как и тех, как можно было провести еще этот день. Но Юнги вдруг устраивает. Безумно устраивает то, что они в итоге оказались в квартире Чонгука. Здесь очень комфортно, уютно, тихо и спокойно. Наверное, прогулка по тому же парку, поход в тир или еще куда-либо не были бы настолько приятными. Точнее, были бы несомненно, но не настолько, как здесь. Здесь началось их знакомство, общение, зарождалось доверие и искренность, открытость. Это место кажется чем-то очень важным. Юнги это с теплотой в сердце признает. А потом в голову приходит кое-что забытое. — Не все акулы если не двигаются, то умирают, — Юнги смотрит Чонгуку в глаза, прищуриваясь. — Ты, блин, это знал. Не поверю, что нет. Чонгук расплывается в улыбке. — Правда? — Ты что, специально это сказал? — спрашивает Юнги. — Вот так вот тебе доверяй! — он себя отпускает, чувствуя, как неловкость из его груди пропадает. Снова становится более открытым. — Я ведь правда поверил! А ты и воспользовался моей неосведомленностью! Биологию он в школе любил! — расходится Юнги, возмущаясь. — Да я уже понял! Чонгук сдерживает улыбку. Ну что за очарование. — Я же сказал, что два вида, которые и привел в пример. — Оправдывайся теперь! Чонгук тихо смеется. — Было бы некрасиво с моей стороны предавать твое доверие. — Ты просто на эмоции меня хотел вывести, да? — продолжает Юнги, прищуриваясь. — Вовсе нет. Я действительно хотел тебе это сказать. Метафора вышла достаточно понятной, разве нет? Несмотря на то, что именно было в тот раз в парке внутри Юнги после того, как он услышал эти слова и эту метафору, сейчас ему не становится тяжело. Потому что все с тех пор изменилось. Рядом с Чонгуком он стал реже относиться к себе категорично. Почему-то перестал так сильно воспринимать себя остро. Все, что связано с этим «если остановлюсь, то умру». Юнги и до сих пор так считает, но дело в том, что эмоции, которые он испытывает, думая об этом, сильно отличаются от эмоций, которые он испытывает теперь, думая об этом. Он просто немного… допускает тот факт, что может быть иначе. Что, может, и правда, совсем немного правда, остановиться иногда не так страшно. Он останавливается с Чонгуком уже который раз. Когда проводит время. Когда перестает спешить. — Определенно, — бурчит Юнги. — У меня не было цели тебя задеть, — негромко говорит Чонгук, наблюдая, как напротив него снова неторопливо уплетают сладость. — Ты правда хочешь об этом поговорить? — Не то что бы, — неопределенно наклоняет голову. — Но просто я возмущен. Тем, что ты так поступил. Что такое сказал. Ты знаешь, как Мэй на меня посмотрела, когда я ей это выдал? Как будто я только на свет появился. — Извини, — смеется Чонгук. — Я не думал, что ты так задумаешься над этим сравнением. Ты меня сам удивил. — И чем же? — спрашивает Юнги. — Своей эмоциональностью? Чонгук выдерживает паузу и говорит с улыбкой: — Своей смелостью. Юнги прекрасно помнит, какой. Когда он оказался перед Чонгуком едва не нос к носу со своим определенно вызывающим взглядом. Юнги именно такое вкладывал и уверен, что это получилось. — Мне не оставалось ничего другого, — бормочет, смотря в тарелку и сдерживая улыбку. — С тобой вообще сложно. — Почему? Так вкрадчиво. Что Юнги поднимает глаза. Замирает. — Правда не знаешь? — Мне интересно, почему ты так чувствуешь. Юнги задумывается. Да это в целом какое-то общее восприятие. Ну либо он просто не такой чуткий, как Чонгук, и ему многое недоступно. — Я не умею читать тебя так, как это делаешь ты со мной. — У меня тоже не всегда это получается. — Опять! — буркает, смотря из-под челки. — Вот опять. — Думаешь, говорю неправду? — Чонгук наклоняет голову. — Не знаю, — помедлив. А потом решает принять твердую позицию. Да не может быть, чтобы прямо не получалось у Чонгука. — По крайней мере, еще не было ни одного раза, чтобы ты ошибочно распознал мои эмоции. — Тебе от этого некомфортно? — продолжает уточнять Чонгук. Что вообще за внезапная серьезность к этой теме? Юнги выдерживает паузу, растерянно прислушиваясь к себе и задумываясь. — Да нет, — находится с ответом. — Просто… Наверное, это даже к лучшему. Нет. Плохо-плохо-плохо. Потому что после его дурацкого «детка» Чонгук все прекрасно понял. — Хотя, думаю, это все-таки не так, — добавляет Юнги. Чонгук улыбается. — Тебе хочется от меня что-то скрыть? Да это вообще возможно что ли? Юнги хочется закатить глаза от этой мысли. Даже в теории трудно представить. — Это бесполезно. — И все же, — допытывается Чонгук. Его глаза на миллиметры прищуриваются. Так, как свойственно только ему. — Наверное. Например, то, что… — что я чертовски сильно смущаюсь. — Что я громко думаю, — дразнится, изменяя тон. — Если это правда, — уголки губ остаются приподнятыми. Чонгук смотрит в глаза так внимательно, рассматривает. — И что, ты в любой момент можешь понять, о чем я думаю? — Юнги искренне интересно. Хотя и немного пугает сам факт такой возможности. Быть таким открытым с одной стороны очень уязвимо. С другой стороны, если это рядом с Чонгуком… Это скорее стеснительно и безумно смущающе, чем уязвимо. Хотя и немного все-таки уязвимо тоже. Но будто в новом смысле. Не в каком-то абсолютно негативном. Уязвимость рядом с Чонгуком все больше про доверие. Про то, чтобы не бояться быть собой. — Не могу точно сказать. Ты же не всегда мне отвечаешь. Как я это проверю? Юнги едва не выпаливает «а о чем я думаю прямо сейчас?». Тормозит себя вовремя. — Ты очень громко думаешь, — Чонгук говорит, сдерживая теплый смех. — Да ну тебя, — бурчит недовольно Юнги. — Это, между прочим, очень страшно. Да?… Но ведь нет. Или да, потому что когда ты говоришь, не задумываясь, то это является настоящими чувствами и словами? Юнги притихает, несколько раз моргая. — Разве я воспользовался этим так, чтобы тебе стало некомфортно? — Смотря что подразумевать под «некомфортно». Чонгук хмурится. Кажется, воспринимая это слово с негативным оттенком. — Чонгук… — Тебе было некомфортно? — он спрашивает серьезно. — Нет. Ну разве что… — Юнги надо срочно ответить без долгой паузы, чтобы не прозвучало неправильно. — Черт, ты просто… Вынуждаешь сказать, что некомфортно — это смущаться. Но оно… Да боже, Чонгук. Юнги тушуется, опуская взгляд. Ну и вот как у парня получается добиваться таких признаний, при этом не преследуя такой цели? — Комфортно — это спокойно, но как я могу быть спокойным, когда ты… «…меня смущаешь». Кошмар. Юнги серьезно слова до этих двух в итоге озвучил? Они серьезно в итоге к этому пришли? К такому откровению? — То есть, только в таком плане? — Чонгук смотрит очень внимательно. — Почему тебя это так волнует? — спрашивает Юнги. Ему правда… Вдруг хочется узнать ответ. Чонгук очень сильно остановился на этой теме. — Потому что я не хочу, чтобы рядом со мной ты испытывал что-то неприятное. Его серьезный взгляд заставляет растеряться робостью. Это такие слова. Такие искренние и душевные на самом деле. А душевное здесь то, что Чонгуку так важно, что Юнги рядом с ним чувствует. Что он делает на этом такой акцент. Мин, наверное, сильно об этом как-то не задумывался. Да некогда было, когда Чонгук в нем вызывал настолько разные эмоции. — Из неприятного пока лишь то, что ты мне недоговорил про акул. Чонгук смотрит несколько секунд все так же серьезно, а потом поднимает уголок губ. — Ладно. Верю. Стоит. Чонгуку стоит тоже верить. Потому что Юнги в этом чувстве пропадает с каждым разом сильнее. Верить. Доверие. Это что-то очень особенное и важное. В целом, а между ними еще важнее. Юнги это тоже признает. — Насколько я понял, рядом со мной тебе тоже не бывает некомфортно. Чонгук кивает. Достаточно быстро и легко. — Как ты сделал такой вывод? — парень плавно моргает, заинтересованно смотря. — Ты прав. Но мне интересно, на что ты опирался. — Хотя бы на то, что ты мне запретил даже думать о том, что со мной рядом может быть противно. Теперь Юнги морщится, озвучив последнее слово. То ли потому, что Чонгук точно так же отреагировал на него недавно, то ли потому, что теперь его нутро правда так считает. Юнги кажется, что первое, закономерно из которого выходит второе. Потому что Чонгук научил его относиться к себе иначе. Да, всего одними словами, впервые за все время их знакомства, но это было очень… ярко. Для Юнги никогда такого не делали. Не защищали от самого себя так сильно и искренне. Чонгук, кажется, замечает эту реакцию. — Я буду рад, если ты это запомнишь. И что больше не будешь такой мысли допускать, — ему хотелось сказать «больше вообще никогда», но понимает, что Юнги не так просто будет изменить свое отношение к себе. И уж точно не так быстро. — Звучит так, будто ты сделал очень большую скидку, — признается Мин, немного помедлив. — В этой фразе. — Мне кажется, ты знаешь, как она бы могла звучать. Юнги молчит некоторое время. — В школе… — он опускает взгляд, медленно прикусывая губу и задумываясь. — Моим любимым предметом был тот, который отменяли, — он коротко и нервно улыбается, кидает взгляд на парня и тут же опускает. — Потому что я мог освободиться раньше. Чонгук его слушает. Юнги украдкой пытается посмотреть на эмоции. Это звучит слишком очевидно и стереотипно, то, что имеется в виду под такой фразой. Но Чонгук почему-то не улыбается. Он смотрит очень спокойно и внимательно. Будто знает, что… Будто просто чувствует. Что-то большее между строк. Юнги искренне этому удивляется. По-настоящему и сильно. Мин решает продолжить. Он не понимает, почему смелость продолжить появляется. Кажется, все просто. Именно из-за такой реакции Чонгука. Юнги бы мог в шутку это все увести, определенно бы так и сделал и, наверное, глубоко внутри уже собирался, но его заставила реакция парня остановиться. Она помогает… продолжить. — А из предметов мне нравилась география. Только потому, что Тэхен тогда начал грезить Францией, — Юнги аккуратно улыбается. — И заставил меня выучить все ее города. Пожалуй, это все, что я знаю из географии. Юнги смешно. Он тихо смеется, потому что правда все это звучит забавно. Он поднимает взгляд и видит улыбку Чонгука. — Теперь ты еще знаешь ее временных обитателей. Если, конечно, запомнил все те имена, что я сказал на выставке, — парень улыбается, и его взгляд теплый. Юнги очень нравится, что Чонгук его поддевает и вот так играется. В его интонации совершенно нет никакого умысла задеть или обидеть. И Мин почему-то это безошибочно чувствует. Промелькнувшее в мыслях слово играется он очень активно игнорирует. — Определенно, — Юнги широкую улыбку сдерживает. — Но, если честно, если бы ты рассказал про каждого, то тогда имена я бы запомнил точно. Сложно этого не сделать, когда их в процессе рассказа ты бы озвучил больше одного раза. Чонгук тихо смеется. — А еще Тэхен говорил, что импрессионисты вдохновлялись востоком. Так что у него дома развешаны японские веера. Говорит, что ему нравится погружаться в атмосферу, которую создавали вокруг себя те художники. Он все это делает для того, чтобы найти свое. Вроде как может показаться, что многое копирует, но на деле это для того, чтобы пропустить через себя и найти себя. Найти себя. Юнги тихо сглатывает, зависая взглядом перед собой. — Можно изучать не только страны, но и их историю. Мин, слыша это, постепенно кое-что понимает. Он устанавливает зрительный контакт. — Ты пытаешься вернуть меня к разговору о себе? — Мне интересно узнать о тебе, — а потом добавляет, чтобы его отношение к близкому человеку Юнги поняли правильно: — С твоим другом я уже познакомился. С одной стороны, Юнги все равно между строк выделяет это «ты мне интересен». С другой стороны, не может не отметить ту деталь, как Чонгук показывает, что Тэхен для него тоже имеет значение, потому что является дорогим человеком для Юнги. Он всего в одной фразе уместил эти два аспекта. И между строк очень ярко. Юнги на секунду думает о том, что, возможно, зря считает, что не может понимать Чонгука так, как парень это делает по отношению к нему. Такая связь, постепенно устанавливающаяся, кажется чем-то особенным. Тем, к чему хочется с интересом аккуратно и не торопясь присмотреться. — История мне никогда не нравилась, — уверенно говорит Юнги. — Это я сразу как-то понял. Может, это странная позиция, но мне совершенно неинтересно и не нравится копаться в том, что было. Учитывая, что со временем что-то еще обнаруживается и оказывается, что до этого все данные не были до конца верными. И тратить свое время не просто на то, чтобы учить, а даже зубрить даты… — Юнги мотает головой. — Если честно, вообще понятия не имею, какой смысл на это тратить свое время. Это очень глупо. — Так категорично, — легонько улыбается Чонгук. Он все это время, не отрываясь, смотрел на Юнги. — Максимум что — это развивает память. А летописцы? — Юнги горячо продолжает. — Как вообще можно опираться на их данные? Кто-то что-то там сказал, и в итоге считают это за неоспоримую правду! Чонгук улыбается шире. — Ты так оживился. — Самый бесполезный предмет, — искренне выдает Юнги. — Столько историков, услышав это, сейчас бы сожрали тебя с потрохами, — тихо смеется Чонгук. — Уверен, что они бы нашли очень много аргументов за обратную позицию. — Да и пусть, — отмахивается Юнги. — А ты что? Тоже бы поспорил? — Не знаю, — пожимает плечами Чонгук. — Но вряд ли бы люди уделяли такое количество внимания предмету, который бы не имел смысла. — Хорошо, что ты не историк. Иначе я бы с тобой подрался даже. Чонгук прыскает и смеется добродушно. — Я бы даже не сопротивлялся. — Почему? — с искренним интересом спрашивает Юнги. — Потому что мне нравится, когда ты так естественно показываешь эмоции, — и добавляет с улыбкой: — Даже если твою позицию можно оспорить. Юнги фыркает. — Искренне извиняюсь заранее перед всеми, кто душой любит историю. Но мы на разных берегах, — вздыхает. — Я знаю, что сто процентов где-то неправ. Возможно, очень много где. Признаю. Но мне, знаешь… все равно? Я так считаю. И, может, у меня это от Мэй — быть упрямым. Правда, она упрямо доказывает свою позицию, аргументируя, и часто позиция звучит разумно и адекватно. А я сейчас прозвучал, скорее, совсем не разумно. — улыбается Юнги. — Ну и пусть! Зато с душой, — он смеется, мотая головой. Ну да, явно выдал лишь эмоции по большей части. И ему даже от этого забавно. Сейчас, кажется, это имеет большее значение. За долгое время проснуться эмоциями, даже если вот так. Не особо учитывая рациональность. Когда-то ведь нужно и так поступать? — Надеюсь, они твои извинения примут, — кивает Чонгук. — А, может, и им будет все равно на твое мнение. — Кажется, так и рождаются дискуссии, — улыбается Юнги. — Почему нет. — Тебе кажется это глупым? — аккуратно спрашивает Юнги. — Только не начинай про слово «глупо», пожалуйста, — машет руками. — Я больше про такую позицию, а не про себя. — Если честно, то нет, — отвечает Чонгук. — Знаешь почему? — Почему? — Потому что историю я тоже не любил, — он громко смеется после того, как Юнги на это расширяет глаза и расплывается в широкой улыбке. — Да. И еще потому, что, к сожалению для преподавателя, но к моему счастью, она была ровно в те дни, когда спортзал был свободен. Юнги смеется в ответ. — Ужас. Получается, мы неосознанно клуб нелюбителей истории. — Так вышло, — Чонгук не может сдержать улыбку, видя, как напротив него продолжают так открыто расслабляться. — Возможно, нам бы стоило дать ей шанс. — В другой жизни, — кивает Юнги. — В этой не получилось. Теперь он, черт, обожает историю. Потому что она стала чем-то общим между ними. Да, вот так странно, но что-то еще общее с Чонгуком теперь его согревает. Кто бы мог подумать. Пусть и разные причины, но в итоге у них с Чонгуком с историей не вышло. Это даже как-то… мило что ли. Юнги от души благодарит историю за ее существование и теперь мысленно очень-очень искренне просит прощения у всех, кто отдает ей свой интерес и время. История правда имеет смысл. Просто не для него. И, как оказалось, не для них. Юнги глупо на это улыбается. — Из других предметов… — Мин закусывает губу. Чонгук хочет о нем знать больше, и пока каким-то образом рассказывать об учебе еще легко. Но дальше… постепенно улыбаться не хочется. — Не знаю. По большей части я учился, потому что было нужно. Чонгук снова ничего не говорит. Он слушает. Очень внимательно, так включенно. Юнги это все еще сбивает с толку. То, как парень ждет откровений. Просто делает это как-то иначе. Почему складывается ощущение, что Чонгук его чувствует? Каким-то образом больше, чем даже возможно. Чонгук же мог давно что-то прокомментировать и вставить. Почему молчит? — Я не мог себе позволить тогда учиться, — Юнги сглатывает, останавливаясь на этом. — Так что я тоже частично, как и ты, был не очень хорош. — Ладно, если ты хочешь быть ко мне причастным, то сделаем вид, что я не был хорош, — в глазах Чонгука смешинки. — Эй, — ворчит Юнги. — Определись уже, — глупо улыбается. — Хорош ты в учебе или нет. — Боюсь, что все-таки хорош, — это не звучит так, будто Чонгук хвастается. Он тоже расслаблен и открыт. Юнги не может этого не чувствовать. — Извини. Полосочки в уголках глаз напоминают о том, что Чонгуку нравится. Делить с Юнги что-то. Быть в ответ расслабленно открытым. Он им будто… любуется… Кошмар. — Не прощаю, — бурчит Юнги, продолжая улыбаться. — Быстро ты переметнулся. — Но я не про свои оценки. И разве это так важно? — спрашивает Чонгук, имея в виду дальше другой аспект. — Оценки. Важно ведь то, с чем ты в итоге остаешься. Школа лишь официально тебя заставляет что-то начинать изучать и после отчитываться об этом. В виде этих контрольных, экзаменов и так далее. В целом любая учеба. В университете то же самое. — Этого нельзя избежать, — тише говорит Юнги. — Это то, от чего зависит твое будущее. Хочешь ты этого или нет. — Пожалуй, это частично так. Например, если дело касается экзаменов, по результатам которых ты поступаешь в университет. Но если брать этот опыт в немного общем смысле, то это все равно не определяет тебя. Юнги замолкает. Становится очень тихо. — К сожалению, в обществе очень сильно знания почему-то определяют с помощью того, что и сколько всего человек закончил, — продолжает Чонгук. — Тот, кто получил одно высшее на равне с тем, кто получил два, будет выглядеть менее умным. Хотя это вообще не факт. Вот и получается, что мы не можем противостоять системе, в которой живем. Подсознательно это всегда «лучшие оценки», «лучший университет» даже вопреки порой нашим желаниям. Этот более престижный — значит, выбираю его. Не выбрал ни один — я потерял место в этой жизни и остался на обочине. Юнги сидит так, будто ему хочется исчезнуть. Это слишком касается личного. Это тяжело. — Но я аккуратно напомню о том, что, даже закончив университет, можно быть абсолютно пустым по знаниям. А можно, закончив лишь школу, разбираться в чем-то на высоком уровне. — Это звучит как хорошая сказка, — криво улыбается Юнги. — Может быть. Но я считаю, что лучше выбирать себя, а не систему. Если ты не знаешь, куда дальше — порой лучше остановиться и подумать, использовать время иначе. Может быть страшно «отставать» от других, от привычного темпа и требований жизни. Смотреть, как кто-то уже учится, когда ты еще не начал. — Хватит… — тихо шепчет Юнги, смотря перед собой. — Это не инструкция, как делать правильно. Это слова о том, что если ты выбираешь прислушаться к себе, иногда это правильнее, чем тратить время на то, что глубоко внутри тебе не отзывается. — А если ничего не отзывается? — получается резко. — Значит, ты тихо звал. — А если я не звал? — напирает Юнги. — Никогда не поздно позвать. Повисает тишина. С подачи Юнги. Чонгук не гнет свое, не продолжает. И совсем не ломает что-то внутри. Он бережно окутывает и поддерживает эту тишину. Он не давит. Он знает, что Юнги и этого может быть достаточно, этих слов. Секунды тянутся задумчивостью. Мин глубоко погружается в себя. И молчит не потому, что ему нечего больше сказать или ответить. А потому, что он погружается в слова Чонгука. И очень долго их прокручивает в мыслях. Их пробует. — Я знаю, как та фраза могла бы звучать, — тихо говорит Юнги, смотря перед собой. — Что-то вроде: «Я буду рад, если ты это запомнишь. И что больше никогда в жизни не будешь такой мысли даже допускать». Но дело в том, что… Это сложно, — негромко рвано выдыхает. — Вот так спокойно принять тот факт, что я многого не знаю. И что это далеко от слова «приятно». — Я знаю, — негромко говорит Чонгук. — Правда понимаю, — он говорит с небольшими паузами, неторопливо, делится искренностью. — Знаешь, я думаю, даже если мы знаем много, то этого все равно будет всегда недостаточно. Потому что знаний никогда не бывает много, — Чонгук рассматривает эмоции Юнги. — Это немного отличается от того, когда ты в принципе знаешь что-то поверхностно. — Но чувство похожее, тебе не кажется? — Юнги поднимает на это глаза, а Чонгук продолжает: — Это чувство неудовлетворенности.  Мин неохотно кивает, соглашаясь. — Я думаю, что это самое главное. Не факт, сколько ты знаешь. А вот это чувство. Оно стирает границы, — парень звучит все так же неторопливо. — Пытаешься сказать, что мы все похожи в этой борьбе? — аккуратно улыбается Юнги. — Звучит философско.  — Прямо об этом говорю, — Чонгук улыбку повторяет. — Потому что так и есть. Это итог, к которому каждый приходит. — Теперь я чувствую себя не таким одиноким. Юнги хочется поворчать. Потому что Чонгук очень умело все переиграл, но с ним нельзя и не согласиться. Эта фундаментальная неудовлетворенность и желание достичь большего — правда есть. И правда у всех. Но факта, что Юнги считает свое отсутствие многих знаний недостатком большим, чем у остальных, не меняет. — С тобой здесь сложно поспорить, — признает Юнги. — Я даже согласен. Но сложно вот так просто зацепиться за эту мысль и перестать себя загонять. — Никогда не поздно начать, — снова напоминает Чонгук. — Эта фраза может казаться очень банальной, но в ней очень много простого и ясного смысла. Мы все на разных этапах это делаем. Кто-то, кто знает больше, тоже когда-то начинал с нуля. И какое значение имеет здесь время? По сути, все сводится к тому, что есть лишь факт наличия этого начала. Вот в чем суть. И правда. Снова сложно поспорить, как бы Юнги ни хотел. — Ты невыносимый, в курсе? — улыбается Мин. — Прозвучит немного противоречиво, но при этом это не значит, что нужно намеренно искать. Вопрос самоопределения сложный для многих, каждый с ним сталкивается, и многие в течение жизни так и не могут найти на него ответ. Но иногда он и не должен быть конкретным, — Чонгук говорит неторопливо, слегка задумчиво. — Просто в какой-то момент, занимаясь своим делом, ты можешь осознать, что тебе нравится. Что ты прямо в эту секунду счастлив. Вот так бывает. Поэтому думать, что с тобой что-то не так или что ты так и не сможешь найти то, что бы нравилось — не стоит. Возможно, ты уже на своем месте. Просто твоему сердцу нужно что-то определенное, чтобы это понять. Какое-то событие, пусть незначительное — чаще оно бывает именно таким. Потому что именно в моменте ты можешь почувствовать себя счастливым. Не бывает, что ты, анализируя всю жизнь, приходишь к выводу, что счастлив, — Чонгук выставляет ладонь, прося дать время закончить. — Но если и приходишь, то это немного другое чувство счастья. Это логическое заключение. Которое, кстати, тоже значит, что ты уже однажды испытал другое, мимолетное, секундное. Оосознание в моменте. — Чонгук берет паузу, и его губы красиво растягиваются. Кажется, он собирается сказать то, что ему очень близко. Потому что эта улыбка какая-то очень особенная и проникновенная: — «Но счастье открывается перед тем, кто не ставит своей целью его обрести». Юнги задерживает дыхание, слушая каждое слово. Чонгук на это улыбку меняет. Теперь она направлена полностью на Юнги. Не на те слова, которые ему определенно нравятся. Мин это все чувствует, смотря в глаза. И ему так робко. — Мне очень нравится эта фраза и ее посыл. То, что вкладывал в нее Виктор Франкл. — Чонгук добавляет, видя неподдельный интерес в зрачках напротив, то, как Юнги превратился в одно внимание: — Это австрийский психиатр, психолог и философ. Он создал направление в экзистенциальной психологии и психотерапии. «Логотерапию» — исцеление смыслом. Юнги тихо дышит. Он просто под влиянием Чонгука. Который продолжает ему рассказывать о таких разных вещах, абсолютно масштабно глубоких направлениях. Искусство, теперь философия. Он знает даже, что ощущает. Внутри него самое яркое — это желание такого Чонгука слушать как можно дольше. И то, что он все поясняет, снова не оставляя слова терминами, недоступными и сложными… Юнги просто замирает. Еще потому, что все, что сейчас говорит парень — сильно важно. И в тему. В тему того, что хочет сказать ему Чонгук. Вот так открыто и даже красиво, лишь почти незаметным фоном завуалированно. Но совершенно доступно. Красиво… Это действительно красиво. Юнги находит себя в этой мысли. — У Рабиндраната Тагора есть стихотворение: Я спал и видел сон: жизнь — радость. Проснувшись, понял: жизнь — долг. Трудился и увидел: долг есть радость. Чонгук аккуратно улыбается, продолжая: — Итак, получается, что жизнь — долг, великое и цельное обязательство. Да, радость в ней тоже присутствует, но к ней нельзя стремиться, ее невозможно достичь, просто пожелав. Она возникает сама собой и не как цель, но как последствие: счастье не должно, не может и не смеет быть целью, это результат, итог исполнения того, что в стихотворении Тагора названо долгом. В любом случае «стремление к счастью» заведомо обречено, поскольку счастье может лишь само свалиться человеку в руки, — Чонгук замолкает, позволяя осмыслить сказанное. — А добыть его, преследуя, невозможно. Юнги тихо сглатывает. Почему это так красиво? И так… эмоционально чувственно. Еще немного печально, ведь сильно отличается от привычного отношения людей к счастью. Все, наоборот, хотят его достичь. Оно смысл, за ним гонятся, оно действительно смысл жизни для многих. Но все эти слова… будто переворачивают мир внутри Юнги. «Что было, то и будет, что внизу, то и наверху». Мы не должны забывать все, что уже открыто. Может ли это быть о счастье? Которое давно открыто и найдено людьми? Впитать опыт, который был накоплен. Можно этот опыт впитать? В этом смысле мы должны быть более любопытны и внимательно смотреть в прошлое. Я бы эту фразу оставил просто на очень разносторонние размышления. Юнги задерживает дыхание. Как Чонгук так делает? Как соединяет такие смыслы? Это просто завораживает. — Мне нравится сравнение Кьеркегора: дверь к счастью открывается наружу, то есть эта дверь лишь прочнее закрывается перед тем, кто изо всех сил тянет ее на себя. Юнги понимает, что Чонгуку оно нравится, по его глубокому взгляду. И по этой улыбке. Он узнает, что улыбки у Чонгука тоже бывают говорящие. — Счастье не должно быть целью. Поэтому, мне кажется, искать намеренно смысл в том, что бы ты хотел делать, настраиваясь именно на то, что ты должен быть счастливым по итогу — не имеет так же смысла. Если, как говорил Франкл, счастье — это последствие того, что ты делаешь, то и получается, что ты как раз осознаешь его в моменте. Тогда оно действительно то самое счастье. Поэтому достаточно лишь прислушаться к тому, на что ты однажды обратил внимание. Может, гуляя по книжному, ты взял, не задумываясь, какую-то книгу с полки и задержал ее в руках дольше двенадцати секунд. Часто этого времени хватает, чтобы пролистать несколько страниц и сделать вывод — зацепило или нет. Юнги кажется, что это может быть личным опытом Чонгука. Ему легко представить, что парень мог однажды так сделать.  — Может, это и есть знаки, — продолжает неторопливо Чонгук. — Возможно, в твоей жизни уже были такие детали. Подумай. И обязательно этому чувству доверяй. И однажды ты найдешь себя счастливым, — Чонгук смотрит в глаза Юнги очень тепло, говоря последние слова. Будто ему очень хочется однажды это увидеть. — Наш интерес всегда ненавязчивый, и чем он более неосознаваемый, тем более настоящий. Я так думаю. Поэтому, Юнги, если ты слушаешь меня, а твои глаза блестят и загораются, это тоже подсказка. Я уверен, что ты можешь найти в прошлом момент, когда что-то коснулось твоего сердца, — и добавляет самое важное, прекрасно чувствуя эмоции Юнги на эти слова: — А если такого не было, то исследуй. Начни. И просто доверься себе. Юнги ощущает себя… он себя просто ощущает. Рядом с этим парнем он будто перестает терять самого себя. Он себя все еще не находит, но перестает терять. От этого осознания замирает сердце. — Мне теперь заделаться искусствоведом? — улыбается Юнги. — Вот тебе недалекое прошлое, в котором я почувствовал интерес. И дольше двенадцати секунд. Чем более неосознаваемый, тем более настоящий. Юнги упустил момент, когда стал смотреть на Чонгука по-новому. Неосознаваемо задерживал взгляд подольше, задумчиво рассматривал. Он точно может назвать моменты, когда смотрел осознанно, но теперь задумывается основательнее, когда моменты были совершенно противоположные. Ох. Такие были. Неосознаваемый настоящий интерес по отношению к Чонгуку. С этим спорить тоже сложно. И, если честно, оказывается, даже совершенно не хочется. — Возможно, и заделаешься, — улыбается Чонгук. Его глаза так много выражают. Юнги находит только красивое. Такую открытость, что тело легонько покрывается мурашками. — Мне очень нравится одна профессия, — говорит Юнги, Чонгук мгновенно подбирается, вслушиваясь. Юнги уже заранее сдерживает смех. Вот будет облом. — Мы как-то с Мэй гуглили профессии. Есть переворачиватели пингвинов, — Чонгук выглядит все еще предельно серьезным, но, кажется, ему с каждой секундой это дается все с большим трудом. — Нелетающие птицы падают на спину. Они не могут самостоятельно встать на ноги и становятся добычей хищников. Поэтому в зоопарках часто нужны люди, которые бы помогали им подниматься. Чонгук честно пытается сдерживать смех. Очень пытается. Но не может. Он бархатно смеется, качая головой. Полосочки в уголках его глаз добавляют такого шарма в этот момент, что Юнги засматривается. Сдерживая глупую улыбку. Очень задорную и глупую. — Что? — улыбка Юнги показывает десна. Теперь Чонгук на это засматривается. — Это звучит как очень важная профессия. Бедные пингвины, — искренне звучит парень. — Никогда не слышал ничего более отчаянного и милого одновременно. — Природа бывает жестокой, — Юнги этот смех Чонгука ощущает внутри себя. Он разливается по телу безумно приятно. — Очень. Черт, это слишком забавно и грустно. — Ужасно грустно, — соглашается Юнги, не переставая улыбаться. — Мэй на это не смеялась, представляешь? Она сказала, что готова всю жизнь посвятить пингвинам, когда мы это прочитали. Она даже целый вечер потом не рисовала, а из ее комнаты доносились звуки видео, где поэтапно объясняли подробности данной профессии. Не то что бы их там было много. Но она всерьез грустила. — Вы очень забавные. — Еще есть обниматели панд, — Юнги всем сердцем ждет реакции Чонгука. Та не заставляет себя долго ждать. — Да ты шутишь. — Представляешь, детенышам панды инстинктивно необходима мама, так как в дикой природе они спят, обняв мать и крепко держась за ее шерсть. Но в условиях зоопарка панд зачастую отлучают от матери раньше срока, поэтому и возникла необходимость некой няни для малышей, которая держит медвежонка, пока тот спит. Таким образом в течение первых двух лет жизни панд обнимают каждый день, заменяя им матерей. Иногда работники даже облачаются в костюм панды, чтобы имитировать взрослого медведя. — Все, нам нужно остановиться. — Согласен, — улыбается Юнги. — Это чересчур для моего сердца. Чонгук тепло улыбается в ответ. — Всегда есть запасной вариант профессии, получается. Юнги кивает. Но он не уверен, что это бы ему подошло. Потому что он не привык к ощущению чего-то легкого внутри себя. И не уверен, что такая профессия приносила бы ему… Он бы точно не смог начать этим заниматься в момент, когда впервые пошел на работу. Чему-то теплому тогда и места не было в его жизни. Отдавать себя беззаботно другим было просто невозможно. И окунаться во что-то такое невесомое, приятное по ощущениям. Юнги от этой мысли не плохо. Ему никак. Он давно принял то, через что пришлось пройти. Только фактом, а эмоциями он до сих пор переполнен. Или нет? Или все же да? Юнги точно выделить не может. Внутри искренне уже к прошлому отстраненность, какое-то смирение, но при этом все еще глубоко внутри он может иногда ловить себя на моментах, когда ему больно, когда он отчаянно злится и хочет, чтобы эти чувства тоже исчезли. И еще ненавидит то, что есть окрашенные в более положительные. Эти он ненавидит больше всего на свете. Потому что они ранят настолько, что злости рядом даже начинать стоять не имеет смысла. Они оглушают. Вспышками, мгновениями. Юнги ненавидит эти чувства. Все, что связано с уязвимой привязанностью. Это настолько внезапно захватывает все внутри, что Юнги часто пару раз растерянно моргает. И понимает, что это просто нелепо. То, как подобные мысли всколыхнули настолько неприятное и болезненное буквально за какие-то секунды. Нелепо. То, как они вытесняют прямо сейчас все то, что он с Чонгуком построил. И будто даже не только за сегодняшний день, а за все время. Юнги невыносимо от этой мысли. От того, насколько он уязвим перед своим прошлым, насколько оно способно влиять, насмехаясь, в любой момент готово и щелкает пальцами — и Юнги мысленно падает на колени, задыхаясь. Это просто нелепо. Юнги болезненно усмехается. Он ничего не может сделать. Он поднимает затравленный взгляд на Чонгука. Тот встал, чтобы принести еще пирожных и налить горячий чай. Уязвимость. Привязанность. Слабость. Все эти синонимы, лично для него, Юнги презирает. Он ненавидит ощущать их, но больше всего на свете ненавидит ощущать их одновременно. Юнги смотрит на Чонгука и понимает, что его сносит этой болью. Парень пока ему ничего не сделал. «Пока». Это горько. Это горько. Факт, что это слово пронеслось в мыслях, ощущаясь неоспоримо верным. Это горько. Юнги хочется это «горько» проверить. Немного отчаянно. Потому что не верит ему. Чонгук не сделал ничего. Ничего, ничего, ничего. В голове появляются слова Тэхена. — У него очень заинтересованный взгляд. — На тебя. Чонгук поворачивается. Будто замечая в повисшей тишине что-то важное. Он смотрит на Юнги несколько секунд, рассматривает. — Что-то не так? Открытый. Внимательный. Разве это может быть «горько»? Включенный, искренний. Разве это может быть «горько»? Уязвимость. Привязанность. Слабость. Вот это горько. — Да. Открытый в ответ. Это горько. Потому что уязвимо. Это горько. Потому что Юнги, смотря на Чонгука, ощущает привязанность. Это горько. Потому что Юнги, смотря на Чонгука, ощущает… слабость. Отчаянную слабость перед самим же собой. Он ничего не может сделать с тем, что рядом с парнем чувствует себя именно так. Потому что Чонгук отдает что-то теплое. А теплое — это всегда слабость восприятием Юнги. Потому что как только она появляется, то моментально возникает противоположное. Холод. Который заранее собирается защищать. Отстранять, защищая, но он ранит. Невыносимо ранит. Поэтому тепло закономерно ранит заранее. Чонгук садится напротив. Он смотрит в глаза, очень внимательно смотрит, но все так же ненавязчиво. Юнги хочется заставить Чонгука перестать так смотреть.  — Расскажешь? Юнги смотрит в эти глаза и не знает. Рассказывать все еще толком не умеет. Умеет только спрашивать и делать. Ему хочется проверить, может ли Чонгук на него так смотреть. Заинтересованно. Хочется проверить, был ли Тэхен прав. Потому что теперь это предположение все внутри заставляет мешаться эмоциями. И очень разными. — Тогда, на площадке, — звучит негромко. — Ты сказал, что можешь в любой момент прижать меня… — берет небольшую паузу и смотрит в глаза. — Ты правда мог это сделать? Сердце стучит быстрее по нарастающей. Юнги хочется, чтобы это было неправдой. Потому что это все изменит. Он знает, что ему захочется сделать. И не совсем уверен в том, что еще захочется ему сделать. Это просто безумное противоречие. Юнги не знает, что хочет услышать и увидеть в глазах Чонгука. Его просто сносит. И эмоции сложно распознать, они щелчками меняются на противоположные и обратно. — Почему спрашиваешь? — говорит негромко Чонгук, смотря в глаза. — Это не ответ на вопрос, — аккуратно отвечает Юнги, поджимая губы. Чонгук замолкает. Он смотрит так внимательно, что это становится невыносимым. Почему он такой? — Если ты хочешь, чтобы я тебя обнял, то тебе достаточно ко мне подойти. Юнги не прерывает зрительного контакта. — Это все еще не ответ на вопрос, — игнорирует слова, но они, конечно же, отозвались внутри. И поэтому внутри все сжимается. Потому что тело снова вспоминает прикосновения ладоней. — Если бы я тебя прижал, не уверен, что тебе бы это понравилось, — говорит Чонгук, смотря в глаза. Его голос такой спокойный. — А зачем тогда ты это сказал? — получается ровно, почти без эмоций на лице. — Чтобы напугать меня? — Я не хотел, чтобы ты испугался, — Чонгук смотрит внимательно, отсутствию эмоций на лице Юнги не верит. — Поэтому этого не сделал. — С чего ты взял, что я бы испугался? — противоречит себе? Не совсем. Но то, что цепляется за слова — определенно точно. Почему так делает? — Разве нет? — спрашивает Чонгук, он задает диалогу неторопливый темп, не позволяет ему нарасти. Только спокойно. Только так. — Ты до сих пор об этом думаешь? О тех словах. Я произнес их, считая за один из возможных вариантов. Юнги напрягает челюсть. Уязвимо. То, на что указывает Чонгук — уязвимо. — Тебе удалось произвести впечатление, — аккуратно кривит губы Юнги, стараясь не обращать внимание на часто стучащее сердце. — Признайся, что ты просто хотел, чтобы я затих. Обесценить. Упрямо и упрямо. Тепло — это уязвимость. — Мне нравится, когда ты в моих руках затихаешь, — Чонгук так незаметно поднимает уголок губ, что Юнги в итоге кажется, что этого не было. — Это приятно. Видеть, как ты становишься спокойным. — В итоге ты просто оправдываешься, — что это за вывод, Юнги не понимает. Но тоже решает просто озвучить. Он исследует неисследуемое. Чонгук для него почти все еще закрытая книга. Парень аккуратно поднимает уголок губ. Юнги задерживает дыхание. Потому что догадывается, что Чонгук прекрасно понимает, куда он клонит. — Хочешь узнать, могу ли я быть настойчивым? Юнги молчит. Моргает и тихо дышит. Да. Хочет. Ему хочется проверить, действительно ли Чонгук может на него смотреть заинтересованно. Тэхен себе просто что-то выдумал. А когда заинтересованно — то хочется приблизить. Не просто так, как в парке тогда. Потому что это не факт, что заинтересованно. Именно вот в таком плане. Те объятия можно расценить совершенно обычно. Это не доказательство. А когда вот так, смотря в глаза, слыша прямой вопрос, даже если между строк. Чонгук все правильно понял, слышать ему его вслух, как оказалось, не требуется, чтобы правильно распознать. Вот отвечать на такое. Прямой вопрос. Тут все просто. Ничего завуалированного даже по своей сути. — Думаю, такое меня мало характеризует, — аккуратно улыбается Чонгук. — К твоему счастью. Юнги смотрит спокойно и ровно прямо в глаза. Пытается понять, что чувствует. А какой тогда Чонгук? — Ты поэтому выбираешь тактику быть ненастойчивым? — спрашивает через время Юнги. — И дело не во мне? А в том, что тебя такое характеризует? Чонгук как-то глубоко смотрит. Юнги не может распознать этот взгляд. Он всматривается. Кажется, в чем-то прямо сейчас неправ. Но он не может все еще Чонгука чувствовать полностью. И не знает, насколько вообще может. Поэтому прямо спрашивает. — Как сам думаешь? — Я устал, — вздыхает Юнги, прикрывая глаза. — Ты даже не можешь просто ответить на вопрос. Если это делаешь потому, что боишься, что правда меня разобьет, то зря. Можешь не отвечать, — спешит добавить Юнги. Он не справится, если ответ будет «это не из-за тебя». — Выбираю тактику быть мягким, потому что с тобой нужно только так, — говорит Чонгук, смотря в глаза. — Такой ответ тебя устроит? — Вполне, — выходит отстраненно. Юнги уводит взгляд, сглатывая. Он уже это слышал. Это не новая информация. Нет, ему очень приятно от мысли, что Чонгук выбирает обращаться с ним вот так. Юнги правда не нравится грубость. Давление. Это совершенно не то, как нужно. Юнги давно узнал, что это не его слова. Но ответа он так и не получил. На то, что актуально сейчас. На свой вопрос. Чонгук, конечно, ответил косвенно, выводы логично следуют друг за другом. Но ему будто хотелось услышать прямо. Юнги не понимает, почему так. И что вообще внутри за чувства? Да какая ему вообще разница и какое дело до этой настойчивости? Что он к ней прицепился? Даже если Чонгука такое не характеризует. Это не мешает ему относиться к Юнги по-особенному, дарить комфорт и ощущение безопасности. Но дело в том, что, черт, именно дурацкая настойчивость дала бы ему ответ на самое главное: заинтересован ли в нем Чонгук. Юнги считает, что это был бы железный прямой ответ. Иначе как еще доказывают интерес? Юнги спросил про настойчивость. Хорошо, парню она не свойственна. Но почему Чонгук прямо не ответил? Не сказал что-то новое? А снова повторил старое? Юнги смотрит перед собой. Чонгук смотрит на него. Мин этот взгляд чувствует. Зачем? Что еще парень хочет увидеть? — Ничего нового не увидишь, — озвучивает мысли Юнги. — Как и я ничего нового от тебя не услышал. Выходит как-то тихо. Очень тихо. Юнги не понимает, что чувствует от этих слов. Разве это плохо? Что между ними все остается так, как было? Это же комфорт, безопасность, спокойствие. Твое любимое. Почему тогда все внутри совершенно иначе? Юнги не хочет поднимать взгляд. Потому что уверен, что там тоже не найдет ничего нового. Взгляд Чонгука точно такой же, потому что и слова прежние. И это?… Как оно внутри?… — Что нового ты хочешь услышать? — Ничего. Неправда. Признавать это сложно. Юнги запутался, он себе это повторяет. Что запутался. Но на самом деле это не так. Он ощущает грусть. Снова эту грусть. Но Чонгук же рядом. Откуда ей появиться? Ему было грустно, когда Чонгук мог оказаться от него дальше, прямо как недавно. Какого черта тогда сейчас настолько грустно? — Иногда тебя и правда сложно понять. Юнги не отвечает. Лишь грустно поднимает уголок губ. Ну и где хваленая эмпатия парня? Мин не верит, что ее нет. Однако слова Чонгука впервые заставляют растеряться. Вот прямо так? Действительно? «Сложно понять»? Серьезно? — Ничего страшного, — аккуратно улыбается Юнги, его глаза этого не делают. Уязвимость. Привязанность. Слабость. Вот это горько. — Если ты не против, я хочу переодеться, — говорит Чонгук. Юнги коротко кивает. — Сейчас приду. Мин провожает парня взглядом. Не задумчивым. А просто провожает. Он не может долго на Чонгука не смотреть. Пусть это уязвимо, но он чувствует, как к парню тянет. Юнги не задумывается об этом сильно. У него нет на это сил. Чонгук уходит. Юнги смотрит перед собой, погруженный в себя. Лучше бы этого не было. Всего этого не было. Когда повторяется — невыносимо. Один и тот же сценарий. Когда все… — Но для тебя могу таким побыть, — Чонгук кладет ладони на плечи, ощутимо, плавно, но ощутимо, и шепчет рядом с ухом, близко наклонившись. — Мне тоже интересно, как ты на такого меня среагируешь. Юнги реагирует привычно. Но не совсем. Он весь замирает, затаив дыхание. Его сердце почти одновременно то бьется в груди, то замирает, а мурашки рассыпаются мгновенно. И от этого вкрадчивого голоса, и от близости парня. Он настолько не ожидал. Ни того, то Чонгук окажется рядом, ни того, что он проявит эту настойчивость. — Затихаешь, — шепчет Чонгук. — Ты близко, — двигает губами Юнги. Кажется, такое уже озвучивал. — Тебе же было интересно, — шепчет Чонгук, подается еще ближе к ушку, слегка наклоняет голову, почти неощутимо. Юнги сглатывает. Боже. Его сердце сходит с ума. Уязвимо? Очень. Это про доверие, как раньше? Как всегда? Юнги боится его ощущать. И его сознание отстраняется. Холод защищает. Мин встает с места, глубоко дыша носом, обходит Чонгука и идет к двери. Почти сбегает. Потому что не вынесет этого холода и того факта, что он готов направиться на Чонгука. Он поворачивается, не решаясь открыть дверь. Чонгук не переоделся. На нем все еще брюки и рубашка. Юнги смотрит в глаза, пытаясь там найти. Просто что-то. Новое? Скорее, удостовериться, что там по-прежнему только старое. Чонгук подходит, оставляя между ними пару метров. Они смотрят друг другу в глаза. Один все еще ищет старое, второй ничего не ищет. Он все видит. — Тебя это задевает, — должно звучать вопросом, но Чонгук интонацией показывает обратное. — Что я не подтверждаю твои предположения. О, теперь он его чувствует? И какие же предположения он там увидел? Юнги слегка сжимает зубы. — Не смей играть со мной, — цедит. Он такого не выносит. Когда его чувствами играют. И плевать, что только собственным восприятием. — Я с тобой не играю, — повторяет Чонгук, рассматривая зрачки. — Я это уже говорил. — А что тогда ты сейчас делаешь? К чему это? Юнги терпеть не может неопределенность. Чонгук делает шаг вперед. Задумчиво смотрит. — Ты нервничаешь. — Да что ты? — Юнги немного волнуется и реагирует эмоционально. — Какая наблюдательность. — Мне оправдать твои ожидания? — спрашивает тихо Чонгук, он начинает плавно скользить взглядом по лицу. Делает еще шаг, оказывается очень близко. — Что делать, если ты так громко думаешь, что я их слышу? — Забей, — облизывает губы Юнги, выдыхая, и смотрит неотрывно на губы Чонгука. Просто не может оторвать взгляд. Наверное, черт, он думает настолько громко, что от этого осознания, что он как на ладони, сердце заходится бешено. — Сейчас я настойчивый, — шепчет Чонгук, подходя вплотную, задерживает короткий взгляд на губах, снова к глазам. — Только потому, что я попросил, — Юнги хочется фыркнуть, но в итоге звучит разочарованно. Он не знает, куда его несет, почему вообще такое испытывает, но он просто не может себя остановить. Смотрит в глаза. — Ты со мной таким не справишься, — шепчет Чонгук, подается едва заметно вперед, на пару сантиметров, опуская взгляд, его дыхание обдает щеку, он растягивает мгновения, и Юнги от этого… его это пленит. Юнги тяжело сглатывает. — А вот и… Он не успевает договорить. Чонгук плавно прикасается ладонью к лицу, оставляет большой палец на щеке, кончиками остальных касается шеи за ушком. Буквально миллиметры. Между их лицами миллиметры. Чонгук останавливается. Дышит в губы, но делает это едва заметно. Его дыхание почти не ощущается. Юнги знает, откуда-то знает, он в этом уверен, что Чонгук намеренно так делает. Он все еще не давит. Хотя теперь настойчивый. Юнги врастает в дверь за собой, упирается спиной изо всех сил, вжимается. Внутри все сходит с ума. Он немного шокирован. Такой резкой сменой поведения, таким резко изменившимся Чонгуком. Внутри все заходится эмоциями. Они мелькают безумно быстрыми вспышками, но Юнги каждую замечает и обнаруживает. Волнение, растерянность, интерес, предвкушение. Того, что может быть дальше, теперь это ведущая мысль. Юнги знает, что может быть дальше. И его от этой мысли всего прошибает током и эмоциями. Ощущениями. Ему не хочется прикрывать глаза, он хочет оставаться в реальности и погружаться в действия. Действия Чонгука. Его пальцы мягко лежат на коже, он к себе не притягивает, никак не удерживает. Они просто аккуратно касаются. Но ощутимо. Настолько, что волнение не перерастает в панику и испуг. Юнги теряется. Он ждет, что ему станет страшно. Что ему захочется моментально отстраниться, уклониться, оттолкнуть, да что угодно. Но он продолжает позволять себя касаться вот так. Это просто запредельно. Это настолько ошеломляющее прикосновение, что ноги едва держат. Чонгук остается на месте. Он спокойно и негромко дышит, его грудь плавно вздымается, незаметно. Чонгук невероятно спокоен. И уверен. — И чего ты ждешь? — Юнги провоцирует, сам того не понимая. Он так защищается. Он прячется от своих эмоций. Он подталкивает. Будто берет на слабо. И не знает, чего хочет точно. Чтобы Чонгук его разочаровал, приблизившись, или чтобы разочаровал, этого не сделав. Юнги кажется, что в каждом случае разочаруется. Только в разном плане. — Что бы я ни сделал, ты это не примешь, — тихо шепчет Чонгук. — А я не хочу потерять твое доверие. — Ты все портишь, — шепчет Юнги. Он начинает разочаровываться, как и думал. Только не понимает, почему именно. — Как обычно. Чонгук плавно поглаживает большим пальцем. Так плавно, что Юнги заходится мурашками, а его сердце вслед за ним тоже… ими покрывается. — Я не поддаюсь на провокации, Юнги, — двигает губами Чонгук, смотря на его губы. — Со мной это не сработает. — Очень жаль, — Юнги чувствует разочарование. Оно медленно и тягуче собой заполняет. Так неприятно, черт, он не понимает, что происходит. Чонгук плавно проводит большим пальцем по щеке. — Зря я… — Юнги моргает, чувствуя влагу в глазах. — Подпустил тебя к себе. Чонгук молчит. Его взгляд становится другим?… Юнги ощущает, как парень внимательно его слушает. Он будто сконцентрирован даже на интонации. Настолько меняется во взгляде. Эти слова его ранят? Юнги кажется, что Чонгук мог бы сжать пальцы сильнее. Показав эмоции, которые появляются. Новые. Они какие-то… твердые. Он мог бы сжать свою челюсть. Юнги кажется, что Чонгук это делает, только мысленно. А потом думает о том, что такое парню точно не свойственно. Юнги впервые его не чувствует полностью. Или, наоборот, чувствует слишком хорошо. Он не понимает. Он не… — Знаешь, что самое обидное? — Юнги сдерживает ком в горле. Какого черта все так? Какого черта этот момент перестал быть приятно волнующим? Откуда в нем резко столько тянущей боли? — Что все, кому я открываюсь, в итоге плюют на мои чувства. Аура от Чонгука. Она меняется. Он дышит глубже. Носом, плавно. Да почему… всегда все, что связано с парнем — плавно? — Я — не все, — Чонгук двигает губами так, что эти слова будто вкладываются Юнги в голову по одному. Четко, ярко. — Прекрати. — Ты приказываешь, — криво улыбается. Да, снова это говорит. Потому что даже не осознает толком, как слова вырываются против воли. Юнги смотрит на эти губы, чувствуя, что впервые они кажутся… далекими. Потому что Мин мысленно сделал эмоционально несколько огромных шагов назад прямо сейчас. — Правда? — шепчет Чонгук. Он не убирает ладонь. — Ждешь, что я тебя оттолкну? — продолжает парень. — Или что надавлю? — его голос спокойный, уверенный, неторопливый. — Или все вместе? Юнги перестает дышать. Он заглядывает Чонгуку в глаза, молча смотря. — Что, Юнги? — спрашивает тихо Чонгук. — Что из этого ты ждешь? Мин молчит. Ему кажется, что его взгляд говорит громче слов. — Я могу сказать, чего я не жду, — Юнги сглатывает. Он будто проваливается в эмоции. — Что ты признаешься. — В том, чего не было? Юнги смотрит резко. Чонгук умело напоминает слова. — Отойди. Чонгук смотрит в ответ прямо в глаза. — Нет. — Ты все уже испортил, — Юнги опускает его руку вниз. — Достаточно. Но он остается на месте. Ему горько. Тэхен ошибался. Господи, как он ошибался. — Я тебя не трону, пока ты не перестанешь ставить меня рядом со всеми, кто делал тебе больно. — Думаешь, ты особенный? — они расстояние не меняли. Оно все то же. — С чего? Потому что обнял? Рассказать, как меня по-настоящему обнимали? — Юнги чувствует какое-то отвратительное наслаждение от этих слов, они его полосуют изнутри, но он не останавливается. Видит в глазах Чонгука, как парню каждое слово слышать… больно? — Не носились, как с хрустальной вазой, не делали из меня принцессу-недотрогу. Меня касались по-взрослому. Чонгук смотрит ему в глаза. На прямой взгляд Юнги отвечает своим. Уверенным. Его сложно прочитать. Но и, наоборот, слишком просто. — Ты снова это делаешь, — говорит Чонгук. — Я сказал, что не сработает. — А что сработает? — Юнги не знает, что ощущает прямо сейчас от этого вопроса. Ему хочется, чтобы Чонгук подсказал ответ? Или чтобы отошел от него и признал поражение. — Например, то, что ты перестанешь от меня защищаться. Юнги замолкает. Ему хочется разрыдаться. Сползти вниз по двери и рыдать, как ребенку. Потому что Чонгук правда не ведется. Какого черта он не слышит подтекста? Какого черта стоит на своем? Этом тупом «защищаться»? — Я не защищаюсь. Я разочаровываюсь. Черты лица Чонгука становятся острее. Он запоздало это скрывает. Лишь долей секунды позволяет увидеть реакцию. Или и не скрывает? — Правда? — Чонгук говорит негромко. Он опускает взгляд слегка вниз, коротко, чтобы снова установить прямой зрительный контакт. — В том, что я не веду себя, как все? Юнги сдерживает ком в горле. Как он это все выворачивает? Как понимает настоящие эмоции? Мин же понимает, что чувствует именно это. Что его злит, что Чонгук не оправдывает таких его ожиданий. — В том, насколько ты неуверенный в себе. Юнги считает, что этого достаточно. Чтобы припечатать и оставить последнее слово за собой. Чтобы поставить точку и дать понять, что Чонгук ему не нужен. Всему своему нутру, сердцу бездонному, которое почему-то продолжает молчать в ответ на собственные слова. Игнорирует его. Молчит. Когда этого делать не надо, оно остается молчать. И пусть. Пусть молчит. И не начинает говорить и дальше. — Не пожалеешь? — негромко говорит Чонгук. — О том, что, наконец, разобрался? — Юнги поднимает уголок губ. Выглядит настолько печально, что становится себя искренне жалко. — Что уйдешь, — Чонгук смотрит в глаза. Его голос ровный. Спокойный. — Мне не привыкать, — снова едва заметная улыбка, которая маскирует, прячет все внутрь, закрывает все, не позволяет больше видеть. И обреченная. Это второе, с чем Юнги в своей жизни мирится. — Можешь не провожать, — говорит Мин. — Больше это не требуется. Он смотрит пару секунд в глаза. Разворачивается. Внутри отвратительно. Горько. Больно. Юнги бы хотелось, чтобы было никак. Но все совершенно наоборот. Ему настолько больно, что это слово просто исчезает из его жизни прямо в этот момент. Юнги опускает взгляд. Сглатывает, кладет руку на ручку двери. Все и должно было закончиться вот так. Чем раньше, тем лучше. И ему настолько больно оттого, что Чонгук прав. Что он пожалеет. Но не сейчас, только ровно в тот момент, когда закроет за собой дверь своей квартиры. Большая ладонь накрывает запястье Юнги, Чонгук разворачивает к себе обратно и оказывается вплотную. Берет лицо в ладони одним плавным движением. — Хочешь почувствовать мою уверенность в себе? — Чонгук шепчет в миллиметрах от губ, обдает дыханием. — Я покажу, — его ладони держат мягко, но ощутимо, ощутимо так, что сердце резко колошматит, а дыхание пропадает. Внутри мгновенно поднимается все, все, что Юнги до последнего упрямо прятал. Мин распахивает глаза, шумно выдыхая носом. Чонгук плавно скользит ладонью, обхватывая затылок. И едва слышно выдыхает в губы: — Только не бойся. Юнги пробирает дрожь. От этих слов, произнесенных так вкрадчиво и чувственно. Так эмоционально ярко. Чонгук просит… Он просит. Просит довериться. Юнги сходит с ума. Он не жалеет. Потому что его остановили. Потому что внутри сердце едва не плачет оттого, что его не оттолкнули. Чонгук плавно накрывает его губы. Плавной уверенностью. Мягкой настойчивостью. Показывает, что так умеет. Быть настойчивым, но по-своему. Юнги шумно выдыхает носом, часто моргая, поднимает, спустя пару секунд, руки, на автомате, растерянно кладя их на запястья парня. Его не вжимают в дверь. Он сам в нее вжимается, резко обуреваемый чувствами. Пальцы Юнги обхватывают запястья Чонгука, будто пытаются сделать акцент на настоящем, будто пытаются напомнить о том, что он вытворяет. С его бедным бездонным сердцем. Юнги на самом же деле хватается за Чонгука, потому что боится в таком нем утонуть. Парень, как только чувствует эту растерянность… Чонгук обхватывает лицо Юнги будто заново, плавно подается вперед и плавно, аккуратно углубляет поцелуй. Юнги, если бы дышал, начал задыхаться. Чонгук мягко проводит языком по нижней губе, смыкая свои. Юнги заходится сладкой дрожью. Он сорвано дышит носом, не справляясь. С эмоциями и ощущениями. Его просто перекрывает. Это настолько ощутимо, настолько за пределами его. Всего его. Такое не чувствуют, когда все равно на человека. Такое не чувствуют, когда жалеют. Такое чувствуют, когда человек до тебя добирается и касается резко всего абсолютно внутри. До глубины души пробирает мурашками. Настойчивость Чонгука настолько яркая и плавная, что Юнги тихо растерянно всхлипывает в поцелуй. Это даже какой-то звук, который напоминает о существовании обладателя. Что он тут, между прочим, черт, еще дышит и еще живой. Напоминает, что… — Не бойся, — Чонгук разрывает мокрый поцелуй и шепчет в губы, смотря на них. Юнги заходится дрожью, сам не понимая, от чего больше. Оттого, что не справляется с эмоциями, или оттого, что это для него слишком, чтобы быть правдой. — Это лишь мои чувства, — Чонгук поглаживает большими пальцами, успокаивая. — Разница в том, что их невозможно спровоцировать. Они уже были до нашего диалога. Юнги сглатывает. Он смотрит на эти губы и понимает, что не может. Не может перестать дрожать в руках Чонгука, который держит его вот так. Действительно с чувствами. С новыми, они полностью отличаются от тех, которые он вкладывал в то первое прикосновение ладоней. Юнги ими сносит, потому что они яркие, насыщенные. Чонгук их не скрывает. Будто все обрушивает. Как Юнги и хотел.  «Я могу сказать, чего я не жду. Что ты признаешься». Чонгук признается. Да так открыто, что это едва удается вынести. Юнги даже подумать не мог о том, что они могут быть настолько яркими и насыщенными. Чонгук заглядывает в глаза, опускает взгляд на губы и целует снова, немного сбавляет темп, медленнее. Он не использует язык, лишь чувственные движения. Спускает одну ладонь на шею, аккуратно, его прикосновения такие бережные. И вместе с тем уверенные. Такое сочетание срывает все мысли, мешая их в еще больший хаос. Чонгук плавно отстраняется, на миллиметры, поднимает взгляд и смотрит в глаза. — Мне продолжать? — вкрадчиво шепчет он, сталкиваясь с шумным дыханием напротив. Юнги понимает, что Чонгук был прав. Он с ним таким не справится. Это настолько слишком, слишком, слишком, что невыносимо. Невыносимо нежно. Просто невыносимо. Юнги никогда… на себе такого не ощущал. Никогда с ним не были настолько мягкими. Чонгук поднимает уголок губ, когда Юнги на его вопрос не отвечает, медля. В глазах напротив столько всего, что он сам готов утонуть. Держится. Не сейчас. — Как тебе такая настойчивость? — шепчет Чонгук. — Ты… — на выдохе, моргая. Юнги сорвано дышит носом. Не справляется с дыханием. — Ты… — Я? Господи. Только не сейчас. Этот уголок губ, который поднимается чуть выше. Этот тон. Юнги умоляет себя не смущаться. — Ты… Чонгук неторопливо очерчивает большим пальцем губы Юнги, следя за своим движением. — Я советовал думать потише, — негромко звучит. — Но ты, кажется, так не умеешь. — И что ты?… — «слышишь?» — Такое, — Чонгук подается вперед, так, что их губы почти соприкасаются. — Что даже я могу смутиться. Юнги так густо краснеет, поспешно кладет ладони на запястья парня, уводя взгляд вниз. Он часто дышит ртом в губы, просто сходя с ума. Господи. Какого черта. Он не может… Он совсем ничего такого… Ни о чем таком не думал. Но теперь благодаря Чонгуку думает. И, кажется, снова слишком громко. — Только попробуй, — поспешно тараторит Юнги, сдерживая дрожь. Она вызвана неправильным волнением, которое рождается от мыслей о большем. Неправильное, нельзя такое ощущать, нельзя. Почему он не может остановиться? Чонгук улыбается ему в губы, слегка отстраняясь. Руки продолжают касаться лица. О, настойчивость Чонгука вообще не знает таких слов, как робость и смущение. Юнги бы с радостью ее с ними познакомил. — Тебе достаточно, — улыбка звучит в голосе Чонгука. И Мин ее видит прямо перед собой. Аккуратная и красивая. — В другой раз. Юнги забывает, как дышать. На десятки секунд. Сердце просит кислорода, ему не хватает. Он сглатывает, плавно и смущенно толкая Чонгука в грудь, чувствует под пальцами крепкие мышцы. Сходит от этой детали снова с ума сердцем. Благодаря Чонгуку в голове рождаются образы. Обрывочные, слишком быстро, но то, что там может быть Чонгук с оголенным торсом, вероятность большая. Юнги часто моргает. Парень отстраняется. На его губах продолжает играть улыбка. Чонгук ее сдерживает. Что она означает? — Почему ты улыбаешься? — не выдерживает Юнги. Хотя понимает, что вопрос звучит немного странно. — Потому что теперь ты знаешь, что провоцировать меня бесполезно, — говорит Чонгук, не переставая касаться взглядом лица и глаз напротив. — И я могу тебе это доказать снова, — и, выдерживая паузу, добавляет: — В любой момент. Знает, как действует. Ему хочется, чтобы Юнги запомнил. Очень хорошо запомнил. — Не пытайся со мной вести свою игру, — Чонгук наклоняет голову к плечу, оставляя уголки губ приподнятыми. — Из этого ничего не выйдет. А будешь бунтовать, — плавно подходит, останавливается, почти вплотную, медленно наклоняется к ушку и шепчет: — Об этом напомню.