Бархатцы

«Оно меня просто поглощает и… И я не могу с этим справиться. А ты можешь» Юнги опирается рукой на плитку, стоя под струями теплой воды. Он не чувствует больше ничего из тех тяжелых эмоций, которые в нем недавно были. Пока он сюда не приехал. Не чувствует внутри, но в мыслях… Он к этому возвращается. «Ты будто можешь» Откровения, доверие, искренность. Самое яркое из того, но не единственное, что помогло на время благодаря Чонгуку оставить за пределами своего восприятия. Своего прошлого. Оставить то, что едва не разъедало изнутри. Разъедать эмоциями перестало. Юнги прислушивается к себе и понимает, что правда не чувствует больше удушающего страха, тревоги и отчаяния. И эти слова не просто опустились куда-то вглубь, затихнув. Нет, они правда растворились. Но мыслями остались. Юнги не может такое забыть. Ему бы очень хотелось, чтобы такие слова больше никогда не появлялись внутри него. Но это пока просто невозможно. Не потому, что Чонгук сделал недостаточно для обратного. А потому, что в его жизни присутствует неотъемлемая часть прошлого, которая эти эмоции готова вызвать. В любой момент. Будь настороже, но это тоже едва ли поможет. Это не убережет от факта их наличия. Но может уберечь от послевкусия, от напоминания и ощущения, какие эти слова. Чонгук от такого уберег. Он имел дело с последствиями, но не с самой причиной. И все равно у него получилось помочь справиться. «Ты будто можешь» Чонгук может с этим справиться. Юнги был прав в своих предположениях. Он снова вспоминает себя, такого уязвимого и разбитого, каким предстали его глаза перед теплым взглядом напротив. Чонгуку не нужно было знать причину, чтобы каким-то образом почувствовать Юнги. Сказать нужные слова. Они и не были связаны с главной причиной. Они были о поддержке и чувствах. Об искренности. О готовности ждать, когда эту искренность смогут принять. Эту поддержку и включенность. Юнги очень легко «опомниться» и уйти обратно в закрытость. Отстраниться и просто потом сокрушаться от принятого решения. Взгляд Чонгука показывает, что он такое примет. И его это не заденет, его это не заставит растеряться, это не посеет в нем сомнения. Он заранее знает, кому открывается. И заранее принимает и такое возможное решение.  Это про чувства. Вот это желание закрыться — это о чувственной стороне. Юнги его не ощущает. Ему кажется, что ему больше не хочется закрываться. Потому что то, что сейчас между ними произошло, вывело на какой-то новый уровень открытости. Юнги снесло чувством понимания, поддержки и искренней готовности всего его такого принимать. Его уже принимают. А Юнги себя до конца принять не может. Это кажется странным. Но это то, как есть. Чонгук говорит, что он его видит. Но он не может видеть всего, потому что Юнги всего себя не показывал. И не показывает до сих пор. Нет, свои эмоции, кажется, он показал. Точно показал. Но он не показал то, что осталось частью него глубоко внутри. Это не о чувствах к Чонгуку. Такие чувства он показал, в них признался. Искренне и открыто. Это не о чувствах к Чонгуку. Это о чувствах к себе прошлому, которое все еще в нем остается настоящим. Та часть себя, которую Юнги сам себе не показывает, о которой намеренно и упрямо забывает. Игнорирует даже. Забыть такое невозможно. Поэтому он, получается, Чонгуку не показывает всего себя. Потому что даже для самого себя части него внутри нет. Оторванный и вырванный с корнем участок, который зияет дырой. Вот она и заставляет задыхаться, когда этот участок возвращается. С помощью воспоминаний, ярких образов перед глазами. Тогда-то всего и сносит. Когда Юнги становится цельным. Вот с этой отравляющей частью себя. Чонгук… Не может утверждать, что он Юнги всего принимает. Он его не видел полностью. Хотя именно то, каким он его нашел, разрушенным, могло бы об этом сказать. Юнги путается. Может, дело в том, что он сам открыто не рассказал всего Чонгуку. Есть разница в том, чтобы видеть последствия и об этих последствиях знать. «Ты можешь» Чонгук может с этим справиться? С полноценным Юнги, со всем им, таким разбитым и совершенно обратно не собранным. Все это же в нем уже и так, и Чонгук его такого видел. Но это все равно не то. Юнги считает, что это не то. Это всего лишь часть, которую Чонгук увидел случайно. Но полноценную часть он еще не видел. Не отрывки последствий, а всю обнаженную часть. Когда она растворяется внутри и заполняет собой так, как имеет право. Потому что она часть владельца. Ее можно игнорировать, но полностью убрать — нет. Юнги перед Чонгуком открылся. Но все еще не так, чтобы в итоге почувствовать то, что его приняли. Окончательно. Чтобы чувствовать долгожданное спокойствие и умиротворение. Что его вот такого всего принимают. Вдруг Чонгука это оттолкнет? Вдруг он лишь думает, что справится и сможет принять, лишь пока, когда ему кажется, что перед ним полностью открыты. Чонгук готов ждать. Не это ли он сам сказал? И это подразумевает то, что он осознает, что показали далеко не всего себя. И, несмотря на это, он правда готов ждать? Он правда видит? Насколько глубоко? Такое можно увидеть? Даже невероятно чуткому Чонгуку? Юнги не знает. Эти мысли его не отпускают. Может, Чонгуку достаточно было увидеть последствия эмоций, чтобы уверенно сделать вывод, что он уже все увидел? Что необязательно знать причину, потому что с последствиями этой причины он уже столкнулся? И смог справиться. Значит, сможет справиться и с той оторванной частью, которую Юнги игнорирует? Почему в Чонгуке столько глубины? Юнги протирает ладонями лицо, убирая воду. Он часто принимал душ, когда мысли его переполняли. Создавалось ощущение, что он мог их частично смыть, хоть какую-то часть, или хотя бы эмоции, которые эти мысли в себе содержали. Или просто заглушить мысли потоком воды. Тут уже как получалось. А получалось откровенно плохо и почти никак. Но в этот раз Юнги с себя мысли не смывает. Не чувствует эмоций, которых очень много, от которых хотелось бы избавиться. Он просто задумчивый и слегка погруженный в себя. А принимает душ немного вынуждено. Потому что то, что с ним сделал Чонгук, осталось… Господи. Юнги выключает воду, выдыхая. Чонгук с ним вытворяет что-то невообразимое. И, кажется, это взаимно. Определенно точно взаимно. Потому что жарко шептать, что хочется толкнуться туда, откуда он течет… Как у Чонгука только хватает совести говорить такие вещи. Бессовестный абсолютно. И это нравится. Юнги нравится, как открыто Чонгук говорит о своих чувствах и желаниях. Вот так просто себя отдает, вот так открыто показывает, что ему хочется сделать с человеком, который у него глубоко внутри. Это очень трепетно. И, черт, слишком смущает. Юнги такой откровенностью похвастаться не может. Скорее, потому, что он пока не успел подумать о том, что бы ему хотелось с Чонгуком сделать в ответ. Боже… Если у Чонгука в голове много вариантов, как выяснилось, то у Юнги их не так много. Он пока едва успевает только принимать то, что ему дают. И в этом захлебывается. Времени на ответные желания пока не хватает. Но они определенно точно будут, как только внутри переполненное теплом сердце и бушующие эмоции придут в себя. Чонгуку тоже хочется сделать приятное, как-то ответить на его действия и слова. Потому что внутри желание сделать это очень сильное. Но Юнги не особо пока представляет, как это можно сделать. И не знает, как. У Чонгука с этим как-то попроще. С фантазией, как минимум, так уж точно. Юнги фантазией не особо может похвастаться. Зато может просто прислушиваться к ощущениям, в том числе в процессе. Наверное, и не нужно особо много думать заранее, что бы хотелось сделать. Но, кажется, все-таки нужно. Иначе Юнги просто зависнет в какой-то момент и впадет в ступор. Так и не в силах вообще выбрать или придумать, чем Чонгуку можно ответить. Ему требуется заранее определиться и много думать. Перебирать варианты. Много думать — это точно его. Чонгук неоднократно на это указывал. А еще, что Юнги делает это громко. Ну и вот что ему со всем этим делать? А с таким Чонгуком? Юнги выдыхает тихо носом. Можно просто за Чонгуком повторять. Все его действия в ответ. И заодно узнать, как они ощущаются. Как ощущается то, когда такое вытворяешь. Юнги сглатывает. Он не уверен, что наберется решимости и не сгорит красными ушами, если попробует хотя бы часть сегодняшних ласк отзеркалить на Чонгука. Боже. Юнги облизывает губы и часто пару раз моргает, вылезает из душа и начинает вытираться полотенцем. Не хватало от одних мыслей снова возбудиться. То, как он реагирует на Чонгука — невыносимо просто. Хорошо. И очень отзывчиво. Это совершенно не напрягает. Это, черт, люто смущает. Юнги переодевается в домашнюю одежду и выходит из ванной, прикрывая за собой дверь. Возвращается в комнату и поджимает губы. — У вас очень милый Тхэ, — Чонгук облокачивается руками позади себя на кровати и тепло улыбается, слегка наклоняя голову. — Ты меня здесь ждал? — спрашивает Юнги. — Я забежал к Мэй сказать, что все в порядке. Она тоже в порядке. Просила не волноваться. Юнги сдерживает улыбку. Чонгук его ждал. Почему от этой мысли так тепло. Он мог уйти, и Юнги бы даже ему и сказал так сделать, если бы не был слишком расплавленным полученным оргазмом. Но то, что Чонгук сам все предусмотрел, заставляет внутри все сжаться нежностью и благодарностью. За такие детали. — Спасибо, — Юнги улыбается и подходит плавно к парню ближе. — А Тхэ я терпеть не могу. Чонгук такой красивый. Его крепкая фигура, которой свойственно быть расслабленной. Это создает контраст. То, как он расслабленно сидит, смотрит, выглядя довольным и умиротворенным. Довольным. Ужас, Юнги спешит убрать акцент с этого слова в мыслях. Красивый весь образ Чонгука. Это о том, какой он со своими эмоциями и их выражением. Весь вот такой Чонгук. Прямо сейчас в данный момент. После откровенных ласк и после признания, которые сделали их еще ближе, чем-то внутри, сердцами и душой, Юнги не побоится таких сравнений. Потому что ощущается именно вот так. На вот таком глубинном уровне. И вот такой Чонгук новым восприятием. С этим новым теплым взглядом, улыбкой. Это новое. «Все будет другое. Я покажу». Чонгук показывает. И он сейчас весь такой расслабленный, открытый, вроде бы как и обычно, но совершенно по-новому. После того, что было, Чонгук ощущается местом, куда Юнги сейчас вернулся. Место, которое его ждало и радо видеть. Оно об этом не кричит, ярко не говорит, оно тихой близостью показывает, что радо, наконец, увидеть с собой рядом. Вот так Чонгук ощущается. Будто им некуда торопиться. — Хочу от тебя услышать, почему именно, — Чонгук шире улыбается и коротко тихо смеется, не переставая смотреть в глаза. — Мэй уже меня сдала? — Юнги присаживается рядом, улыбаясь. Даже звучит буднично. — Немного. — Я и не сомневался, — продолжает улыбаться Юнги. — Если бы ты сам на себе тащил этого Тхэ, уверяю, ты бы его возненавидел ровно так же. Чонгук бархатно смеется. Он запускает пальцы в волосы Юнги и проводит одним неторопливым движением ладони. — Мэй от него в восторге. — Ага, — Юнги прикрывает коротко глаза от такой неторопливой ласки. — Мелочь довольна. Только поэтому этот пингвин задержался в нашем доме. Чонгук улыбается, рассматривая лицо, вытаскивает пальцы и начинает просто касаться волос. — Что она тебе выдала? — спрашивает Юнги, поворачиваясь. — Не вздумай отнекиваться.  — Всего понемногу, — уклончиво, но с улыбкой. — Только самое нужное. — Значит, все самое главное, — тихо и плавно вздыхает носом Юнги. Чонгук улыбается шире. — Тебе есть, что от меня прятать? Юнги опускает взгляд. Он не хочет воспринимать слова серьезно. Они были сказаны легко и даже больше шуточно. Спокойно и естественно. Без тяжелых смыслов. Но Юнги не может не воспринимать серьезно. Его снова затягивают мысли, что были недавно в ванной. Он к ним возвращается, не сильно загоняясь. Но их касается. — Боже, прелесть, — Чонгук убирает руку и мягко поворачивает к себе лицо за подбородок. — Остановись, — шепчет, проводит плавно большим пальцем по щеке рядом и заглядывает в глаза. — Просто остановись, что бы у тебя сейчас ни было в мыслях. Тебя многое беспокоит, я знаю, — медленно шепчет, неторопливо гуляет взглядом по нижней части лица. — Но ты много от себя требуешь. Разбираться в себе стоит неспешно, мы никуда не торопимся. Не требуй от себя мгновенных ответов и отсутствия сомнений. Юнги поджимает губы. Он смотрит вниз перед собой задумчиво. Слушает внимательно то, о чем говорят. Расслабленно. Потому что рядом с Чонгуком такое состояние появляется сразу же. Стоит только оказаться вблизи. Это похоже на то, что попадешь под влияние Чонгука. Под его купол, который от всего закрывает и позволяет отпустить себя и мысли. Успокоиться и перестать спешить. В чем бы это ни проявлялось. Остановиться, вылезти оттуда, куда успел погрузиться и во что успел окунуться, даже не заметив. — Прости, — говорит Юнги, выдыхая. — Я это не особо контролирую, — а потом со слегка нервной улыбкой добавляет: — Я тревожный немного. Он пытается перевести в шутку. Или не пытается. Не понимает. Но точно этим не закрывается. Он открытый. Да, смотри, вот так реагирую, вот на такие слова. Делай с этим, что хочешь и как считаешь нужным. Потому что я тебе доверяю. И знаю, что ты выберешь правильный вариант. Даже не знаю какой, потому что сам не думал, потому что уверен, что за меня ты это сделаешь и сделаешь лучше. Чонгук проводит подушечкой пальца под нижней губой и следит за своим движением задумчиво. Юнги это замечает, когда поднимает взгляд и смотрит. Что если… Нет. Только не такое. Нет. Ни за что. — Чонгук, я не… — он рвано тянет носом воздух, двигает губами поспешно. Чонгук мотает головой, поднимает уголок губ и заглядывает в глаза. Но его взгляд все такой же. — Не смей, — твердо говорит Юнги. — Могу это не озвучивать, да? — улыбка едва заметная, она не печальная, но такая, что… Юнги от нее почему-то больно. Он просто это чувствует всем собой. Эту улыбку. — Кажется, я научился у тебя громко думать. — Не надо, — шепчет Юнги, незаметно надламывая брови. Касается кончиками пальцев волос около виска парня. — Дело не в тебе… Чонгук это не скажет. Юнги в этом почему-то резко становится уверенным на все сто процентов. Потому что это не то, что должно между ними звучать. Это вроде бы логичным итогом, лишь фактом, но оба понимают, что все иначе. Не в прямых смыслах. — Если бы тебя не было, меня это осознание бы просто убивало. А с тобой оно просто есть. Чонгук плавно моргает и смотрит в глаза. — Что в моей жизни есть то, что мне хочется скрыть даже от самого себя, — заканчивает Юнги. Чонгук берет его ладони в свои и улыбается. — Поражаюсь, как я могу всю атмосферу испортить, — тихо смеется Юнги. — Начали с пингвина, закончили драмой. — Все в порядке, пока Мэй у тебя это не переняла, — Чонгук улыбается шире. Юнги прищуривается с улыбкой, убирая руки. — Мне, значит, можно. — С тобой я знаю, что делать, — улыбается Чонгук. — Ага, значит, с мелочью вы все-таки еще не в таких доверительных отношениях. Это радует, — Юнги правда радует, очень.  — Надеюсь, это временно. — Надейся. Юнги хочется показать язык. По-детски вот так. Да! Пусть надеется. Эта их с Мэй коалиция невыносимо предательская. С обеих сторон, между прочим. Чонгук тепло улыбается. — Сходим к ней? Юнги кивает, сдерживая улыбку. Он идет к столу и берет телефон, пока Чонгук встает с места, и пишет мистеру Ли о том, что с ним все в порядке. Юнги прикусывает губу, видя, что сообщение сразу прочитали. Получает почти сразу же «Спасибо, что написал. Таксист мне сообщил, но теперь я полностью спокоен, слыша это лично от тебя. Не приходи завтра на работу. Можешь взять еще несколько выходных, отдохни». Юнги хмурится и печатает в ответ «Все в порядке, я выйду на работу». Он буквально видит, как мистер Ли хмурится в ответ и как на его лице проступает твердость и серьезность. Предупреждение, чтобы не спорили. Он всегда так делает, когда дело касается состояния Юнги. Он всегда был таким и до сих пор неизменно остается. «Это не обсуждается, Юнги. У тебя есть по крайней мере один день, который ты бы провел на этой точке. Не возвращайся и останься дома». А потом через несколько секунд новое «Если так неймется, то выходи через день». Юнги аккуратно улыбается. Он всегда улыбается, когда мистер Ли так с ним разговаривает. Как с несносным ребенком, который все равно сделает по-своему и с которым можно разве что найти компромисс. Он всегда по-доброму на это указывает примерно такими словами, как «если неймется», и какими-то похожими. А еще он знает, что для Юнги важно. И его позицию. Что он не привык вот так отсиживаться, он не привык проявлять по отношению к себе должную заботу. Он просто так не умеет. Он всегда работает, ему важно оставаться в это включенным, это тот темп жизни, который давно внутри. И нарушать его мистер Ли не может и не хочет, как минимум потому, что для Юнги такой темп правильный. В нем он не чувствует себя тревожно, без него он чувствует себя тревожно. Может, с «правильностью» он бы охотно поспорил, но это выбор Юнги. И его мистер Ли уважает. Просто еще потому, что знает, что Юнги в таком темпе давно. И это для него что-то вроде стабильности. Ее нельзя отбирать. Но и полностью потакать мистер Ли не собирается. Вот так позволять выходить на работу, когда Юнги никакой. Такое состояние — исключение. Не в нем мистер Ли будет соглашаться с привычным характером Юнги. Потому что в этом состоянии лично всегда находился рядом. Это то исключение, которое и сам Юнги понимает. Но по-привычке, чуть ему становится легче, Юнги сразу же встает обратно на прежний темп. Скорее, даже неосознанно, на автомате. Такие привычки мистер Ли не разделяет. Но в Юнги их принимает. Он знает, чем они вызваны. И создавать лишнюю тревогу отказами — последнее, что вообще может себе позволить. Поэтому их система компромиссов — давно то, на чем они держатся. Чтобы Юнги было спокойнее и чтобы между ними осталось доверие и близкие теплые отношения. Мистер Ли как никто другой знает, что для этого нужно. Поэтому они нашли свой язык. Юнги правильно понимает предупреждения и указания, зная заранее, что вызваны они желанием проявить заботу и внимательность. И никак не твердостью непоколебимости начальства. Хотя и такое тоже присутствует. С Юнги все равно немного сложно. Они оба стараются друг друга не ранить, когда стоят на своем. Мистер Ли — когда Юнги перегибает и отказывается принимать решения, которым нужно следовать безоговорочно, Юнги — когда мистер Ли, по его мнению, отказывается его слышать. Такие ситуации были. По пальцам пересчитать. Но все это не лишает рабочей субординации. Юнги воспринимает мистера Ли своим начальником, это преимущественно и почти полноценно. Все внимание — не то, что делает их близкими людьми в совершенном плане. У них рабочие отношения. Да, мистер Ли его понимает, но это не мешает тому факту, что он — его начальник, а Юнги — сотрудник. Это понимание лишь одна из частей. Весомых, да, но все же особого отношения из-за этого к Юнги в плане работы нет. Мистер Ли всегда открыто об этом говорит, не напоминает, потому что Юнги напоминать не нужно. Он и так знает. К нему такая же строгость и такие же требования, как к остальным сотрудникам, как начальник и говорил. Просто есть ситуации, которые заставляют немного выйти за эти рамки. Напомнить самую первую встречу. И то, кто они друг для друга. С чего начинали. Этот баланс, Юнги считает, прекрасно показывает их профессионализм. Способность сохранять уважение в рабочих отношениях и не терять при этом связи, которая для них несколько больше значит. «Неймется», отвечает Юнги. Получает «Тогда через день выходи». Юнги этим удовлетворен. И благодарен. И за понимание, и за оказанную помощь ранее. Юнги убирает телефон в задний карман и чувствует, как большие ладони смыкаются на животе. — Все в порядке? — шепчет Чонгук на ушко, мягко прижимаясь сзади и кладя подбородок на плечо. — Кажется, завтра у меня выходной, — говорит Юнги, аккуратно улыбаясь и облокачиваясь, позволяя себе окунуться в объятия полноценно. — Кажется? — Мистер Ли настоял, чтобы я взял выходной. — Надеюсь, ты не долго спорил? — парень улыбается, Юнги это чувствует. — Думаешь, что я спорил? — прикрывает глаза. Эти объятия такие бережные. В них так хорошо. — Предполагаю, что да. — Почему? — Потому что ты очень ответственный. — Как умело ты перефразировал «потому что ты помешанный на ответственности тревожный трудоголик», — Юнги сдерживает улыбку, слегка отклоняя голову в сторону. Чонгук обнимает его заново, перехватывая удобнее. — Это облегчит наши отношения. — Эй! — Юнги разворачивается, а Чонгук тихо смеется, собирая в уголках глаз полосочки, и делает плавно пару шагов назад. — Взаимопонимание без слов — очень крутой уровень, прелесть. — Я тебя сейчас, — Юнги, широко улыбаясь, пытается, вообще не особо стараясь попасть по цели, пнуть Чонгука. — Первая ссора? — продолжает веселиться парень, тоже все шире улыбаясь. — Сейчас будет тебе первая ссора, — Юнги медленно предупреждающе надвигается с улыбкой на губах. — И посмотришь, как это сказывается на отношениях. — Все будет так плохо? — Чонгук лениво отступает еще на шаг, смотря в глаза.  Это так красиво. Весь он сейчас. Юнги задерживает дыхание, чувствуя себя… живым. От этой улыбки, от расслабленности парня и такой атмосферы. Это вроде бы такие мелочи, но Юнги вдруг понимает, что из них и состоит спокойствие и комфорт. И счастье. Переставшее тосковать по теплу сердце прямо сейчас наполняется тихим счастьем. Юнги погибает от этого внезапного осознания. Тихое. У них все тихое. И оттого невероятно громкое и яркое внутри. — Все будет хуже некуда, — продолжает играться Юнги. Теперь его улыбка окрашена этим счастьем. Как же ему невыносимо тепло. — Прямо-таки некуда? — спрашивает Чонгук. — Совсем некуда? — Только к разводу. — А ты собираешься выйти за меня замуж? Юнги останавливается. Он смотрит в эти глаза и сильно зависает. Просто кошмарно сильно. Он приоткрывает рот, начиная ощущать воздух своего дыхания  на губах, и просто смотрит. Черт, он просто смотрит на такого Чонгука с этим тихим счастьем внутри своего сердца. И ему кажется, что он погибает невозвратно. От мысли, что Чонгук мог бы стать настолько весомой частью его жизни. О том, каково это. Разделять друг друга настолько. До признаний, скрепленных новым признанием. Таким по своей сути даже формальным, но в котором невероятно много всего. Предложение себя навсегда. Юнги не нужны такие предложения, чтобы забрать внутрь себя Чонгука. Но одна мысль об этом… Посылает мурашки по телу. А глаза готовы намокнуть. Почему-то неожиданно. Потому что сердце от таких мыслей замерло. — Для начала тебе нужно выбрать дорогущее кольцо, которое при следующей ссоре я смогу продать и восполнить моральный ущерб тонной тортов, и не твоих, между прочим, потому что я буду невероятно обижен. Чонгук через секунду негромко смеется, а Юнги внезапно осознает, что эти полосочки в уголках глаз ему хочется поцеловать. Потому что они передают эмоции парня, которые слишком. Просто слишком. Красивые, теплые, приятные, окутывающие. — Тогда я выберу очень дорогое кольцо. А про торты действительно обидно, — Чонгук, несмотря на свои слова, улыбается широко. — Вот и первая ссора, — говорит Юнги, сдерживая улыбку. — Как тебе? — Не похоже на ссору. Обычно от них грустно. А ты выглядишь радостным от одной мысли, что получишь кольцо и насолишь мне, изменив с покупными тортами. Юнги улыбается. — Тогда не доводи меня. — А ты не доводи меня. Юнги высоко поднимает брови, кажется, впадая в ступор. — Тебя можно довести? С Чонгуком такое слово даже рядом не стоит. С его спокойствием и рассудительностью. Это вообще понятие, которое, кажется, рядом с Чонгуком даже с его рождения не стояло. Это даже в голове никогда не уложится при сильном желании. — Ты так мило в этом сомневаешься, — Чонгук сдерживает улыбку, неторопливо рассматривая. — Я настолько для тебя надежный? Юнги сглатывает. Понимает, что да. Что настолько невероятно надежный, что подобных мыслей заранее не рождалось. И даже не родились бы, не озвучив они сейчас такое. И осознание этой надежности его уносит. — Настолько. — Прелесть, — Чонгук с поднятым уголком губ делает шаги вперед и встает рядом. У Юнги сердце пропускает удар. От этого взгляда. От такого взгляда. — Ты… — Чонгук опускает взгляд, а после смотрит в глаза. Кажется, он хотел что-то сказать, но когда оказался рядом, то его захватили чувства. Не слова, а эмоции. И будто то, что хотелось сказать, не так важно. Там точно было продолжение, скорее, флиртующее, но… Чонгук смотрит иначе. Так, будто он хочет выразить что-то большее. Чонгук цепляет пальцем подбородок, мягко поднимает на себя. — Хочу, чтобы так и осталось, — двигает губами. Юнги пропадает. Он тянет носом неслышно воздух, часто моргнув. Это выше его сил. Все вот это. Вот такое признание. И вот такой Чонгук. Парень плавно наклоняется, едва заметно прикасается к губам. — Но про кольцо я запомнил. Юнги улыбается. Смущенно. Боже. Ну что вот он! Чонгук коротко целует, растягивает губы и отстраняется. Смотрит в глаза. Довольный. Еще бы он не был довольным! — Ты просто невыносимо бессовестный, — Юнги прячет взгляд, сдерживая улыбку. В уголках глаз Чонгука снова полосочки. Юнги хочется их поцеловать. Но он слишком смущается. С чего бы? Ну подумаешь. Заигрались, пофлиртовали. Ничего особенного и не случилось такого. Просто фразы с улыбками. Все дело, черт, в том, с какими именно улыбками Чонгук все эти фразы озвучивал. — Пойдем к Мэй, — Юнги прочищает горло и спешит выйти из комнаты. Чонгук его провожает теплым взглядом. Немыслимо. То, что с Юнги вытворяют. Ему, кажется, следует перестать удивляться тому, насколько Чонгук может превосходить сам себя. В своем поведении и вот этом вот всем. Не то что бы Юнги не догадывался, он даже особо не думал о такой стороне парня. С ним всегда все было естественно, даже если по нарастающей. Наверное, после сегодняшних недавних ласк Юнги подумал, что это какой-то предел. Почему? Да потому что слишком ярко было. Предел не потому, что для Юнги следующих этапов уже быть не может или не должно, нет, а потому что он все еще не успевает за своим осознанием, что с Чонгуком может быть вот так. Все более «по-новому». Новые ощущения, новые разговоры, все это — более интимное, и не столько в прямом смысле, сколько в смысле глубоких чувств. Когда интимность про доверие, про оголенную открытость и искренность. С Чонгуком кажется, что откровеннее некуда в моменте, потому что по ощущениям, что уже это делают на максимальном уровне. И поэтому Юнги как-то не приходит в голову то, что дальше тоже есть уровни. Опять же, не только в плане интимности в ее привычном понимании. А в плане открытости. Чонгук, кажется, уже показал всю свою душу. Рассказал и показал. Еще этими невесомыми поцелуями после признания в чувствах. Когда он стал совершенно новым. Когда ему озвучили признанием в ответ «я твой» между строк. Как можно показать еще большую открытость? Юнги кажется, что уже некуда. Поэтому он так затих сердцем после слов Чонгука. Кажется, пора привыкнуть к тому, что в Чонгуке еще столько всего, что, даже если кажется, что больше просто некуда, он способен показать это большее ему невероятно много раз. Фантазии у парня хватает. И снова не только про интимность. Про интимность в двойном значении. Боже. Юнги, кажется, стоит привыкнуть к тому, что Чонгук будет переворачивать его мир снова и снова своими чувствами. Пока обувается, неосознанно завязывает шнурки, предварительно их развязав. Юнги просто слишком погрузился в мысли и в легкую растерянность. От такого невыносимого Чонгука. Невыносимо теплого и ласкового. Развязал, чтобы, возможно, дать себе возможность сделать какое-нибудь не особо имеющее надобность и смысл действие. Он так делает, когда волнуется. Не в плохом плане. Суетится. Потому что смущается. Все еще невероятно сильно. — Помочь? — говорит с улыбкой Чонгук, стоя рядом и наблюдая за этими неловкими движениями. — Если бы хотел, давно бы помог, — бормочет Юнги. — Ты знаешь, насколько милый, когда пытаешься скрыть свое смущение? — Отстань, — говорит Юнги. Делает вдох поглубже. Слышит, как Чонгук улыбается. Встает и смотрит на него. Он погружается в мысли на короткое время, опуская взгляд. Нет, внутри все по-прежнему согрето теплом. Но в мыслях теперь то, что актуально. — Как она? — тихо спрашивает Юнги, устанавливая зрительный контакт. Ему не страшно. Он сильно волнуется. Почему — сам толком не может сказать. Внезапно он медлит всего на секунды. — Она в порядке. Мэй взрослая малышка, — отвечает Чонгук, смотря в глаза. Он подходит ближе и берет за плечи. — Поэтому переставай так волноваться. Юнги поджимает губы, внутри их облизывая, и опускает снова взгляд. Он медлит. Впервые медлит в своей жизни. Он должен бежать со всех ног к Мэй, подхватить ее и прижать к себе. Закрыть глаза, поглаживать по спине и шептать, как скучал. Спрашивать, как она. А он просто стоит и медлит. И с каждой секундой начинает чувствовать настолько огромную вину из-за этого, что просто невыносимо. Все просто. Проще некуда. Юнги боится, что она увидит его сломленный взгляд. Она увидит последствия того, что случилось. Она не должна такое видеть. Не должна видеть, что ее брат потерял над собой контроль и позволил себе на долгие минуты внутренне погибать и рассыпаться. Он — ее опора. Непоколебимая. Нерушимая. Она должна видеть брата вот таким. Чтобы быть чувствами и эмоциями в безопасности от одного только осознания, что с Юнги все в порядке. Что ничего не поменялось. Что он справляется, а, значит, они будут справляться и дальше. Юнги не имеет права показывать Мэй такого себя. С этим взглядом. Юнги знает, что этот взгляд поменялся. Он окрасился тонкой чернильной нитью на чистой кристальной поверхности воды его уверенности и стойкости. Даже если нить растворилась, цвет изменился. Он больше не кристально чистый. И Юнги себя за это ненавидит. — Я не могу, — двигает губами Юнги, сглатывая. И сразу же к глазам Чонгука. — У меня ноги просто вросли в этот чертов пол. Я не могу ей таким показаться… Я хочу к ней, — он почти начинает тараторить. — Очень хочу. Но я… Он тянет шумно носом, растерянно моргая. Чонгук берет в ладони лицо, заглядывает в глаза. — Послушай меня внимательно, хорошо? — дожидается аккуратного кивка и негромко продолжает: — Ты всегда был и остаешься ее опорой. Что бы с тобой ни произошло, это так и останется. Пока ты рядом с ней, это не изменится. Почему? — неторопливо. — Потому что она не сомневается в тебе, Юнги. И она тебя очень любит. Наверное, еще не придумали слово, которое было бы способно описать степень любви Мэй к тебе. Это не просто слова, ты знаешь, — Юнги поджимает губы. Чувствует, как внутри все сжимается от этих слов. И от такого Чонгука. Который говорит вот эти слова так серьезно, не сомневаясь в их правдивости. — Эта любовь делает вашу связь невероятно крепкой и сильной. И пока Мэй ее чувствует, она спокойна. Я уверен, что все то, что ты сегодня ощущал, на эту связь никак не повлияло. Я прав? — Юнги едва заметно кивает. Чонгук поглаживает большими пальцами щеки, звучит так вкрадчиво и мягко. — Оно повлияло только на тебя. На то, как ты стал себя воспринимать. На твои мысли. Я не знаю, что произошло, — говорит тише и сразу же мотает головой, прося ничего на это не отвечать. — И ты можешь не говорить. Или сказать, когда почувствуешь желание или силы. Я не знаю, что произошло, но я вижу, что тебя это ранило. Я восхищаюсь тобой, — почти двигает губами. Юнги моргает, затихая окончательно дыханием на эти слова. И чувствует ком в горле и едва заметную влагу в глазах, готовую вот-вот появиться. — Правда. Когда я с тобой познакомился и увидел ваше взаимодействие с Мэй, то, как ты на нее смотришь, как с ней разговариваешь, как ее оберегаешь, то, как она улыбается рядом с тобой и какая она расслабленная, спокойная и беззаботная, — Чонгук делает паузу. И говорит так, что вкладывает по ощущениям всего себя в эти слова. Все свои эмоции и чувства, которые успел ощутить благодаря этим двоим. Всю искреннюю правду, которую могут не замечать: — Юнги, она не боится быть ребенком рядом с тобой. Потому что знает, что ты справляешься с ролью взрослого самостоятельно и делаешь это отлично. Она вдумчивая, очень смышленая, но в ее глазах по-прежнему детские эмоции. Ты даришь ей настолько безопасное ощущение. Поэтому не сомневайся в том, что ты для нее являешься опорой. Юнги касается запястий Чонгука, выдыхает приоткрытым ртом и подается вперед, ближе к лицу, прикрывая глаза. — За что ты мне такой. Чонгук улыбается. — Я рядом с тобой. — Мне все равно страшно, — Юнги поднимает уголки губ. — Правда? — спрашивает Чонгук, сдерживая улыбку. Хотя это совершенно не так. Но Юнги почему-то хочется. Хочется вот так сегодня с Чонгуком разговаривать, вести такие диалоги, играться. Потому что это невероятно согревает. И еще, оказывается, помогает успокоить волнение. Юнги просто делает, как чувствует, хочется говорить — говорит. Не думая. Позволяет себе просто быть в руках и отражаться во взгляде. — Правда. — Тогда я могу тебя поуговаривать, — предлагает Чонгук с улыбкой. — Перестать так волноваться. Как думаешь, получится? — У тебя все получается, — негромко, поднимает взгляд к глазам. — Спасибо. Чонгук притягивает к себе, обнимает, кладет подбородок на макушку. Юнги от разницы в их росте и размерах чувствует снова себя под куполом защиты. Это такая деталь, которая осознанием заставляет все нутро успокаиваться. — Пойдем. Не хочу ее надолго оставлять, — Юнги выдыхает и отстраняется. — Она знает, что я здесь. И что ты теперь тоже здесь. Самое главное ведь для Мэй — знать, что к ней вернутся. Так что она чувствует себя сейчас в безопасности. — Как у вас были здесь дела без меня? — спрашивает Юнги, забирая ключи с тумбочки. — Ты бы ее видел, — улыбается Чонгук. — Собственно, ее эмоции с момента, как она залезла на батут, особо не менялись, — а потом добавляет, прищуриваясь, когда они выходят на площадку. — Ну и еще мы немного посекретничали. Юнги поворачивается и поднимает уголки губ. Сейчас он не будет закатывать глаза. Он Чонгуку хочет показать свою искреннюю благодарность. Показать серьезно. Чтобы парень это увидел. Не то что бы он не видел и не знает о ней, но Юнги кажется невероятно важным сейчас Чонгуку открыть эту благодарность настолько, насколько он только может и умеет. Показать ее всю-всю. Потому что парень был рядом с Мэй, ее оберегал, а еще после этих слов Чонгука эту благодарность хочется сделать необъятной, чтобы она в парня не поместилась. И чтобы ее остатки окутали Чонгука еще сверху, со всех сторон. Настолько Юнги благодарен. Больше он не медлит. Внутри разливается поддержка Чонгука и его слова. Они были такими искренними и точными, по делу, что это просто слишком. Тревожный мозг Юнги даже при желании не смог бы к ним прицепиться и их оспорить. Потому что это все правда. Это факты, которые поселились внутри осознанием. Наверное, Юнги и правда это все не осознавал и не замечал со своей стороны. Он был сосредоточен на том, чтобы постоянно думать о Мэй, обо всех мелочах, все предугадывать наперед и находить запасные варианты на крайний случай. Или просто еще варианты. В таком темпе он лишь требовал от себя концентрации, сосредоточенности, четкости. Ему некогда было думать о том, как его поступки выглядят со стороны. Он видел улыбку Мэй — и это было самое значимое и главное. Это говорило о том, что все в порядке. Ее спокойствие и комфорт — тоже следом. Это были ориентиры. Еще он видел, какая она самостоятельная и умная, маленькая смышленая мелочь, которой он гордился. Он не думал, что за ее детской стороной скрывается такое важное звено. Ее уверенность в брате. Он знал, что Мэй в нем уверена, но будто бы после слов Чонгука он сделал на этом акцент и окончательно рассмотрел картину, полноценно. Картину. Разница, как когда ты ее просто видишь и когда ты ее видишь так, что начинаешь понимать. Вот как это сейчас ощущается. Раньше Юнги видел улыбку Мэй и чувствовал ее, а теперь он присмотрелся и еще увидел, что за ней скрывается, и понял. Оказывается, раньше он просто чувствовал это. Но теперь еще осознал. Что он — опора для Мэй. Благодаря Чонгуку. Боги. Почему Чонгук такой? Юнги закрывает дверь и замечает, что рюкзака нет. А потом видит его в прихожей. Чонгук позаботился об этом, когда заходил в квартиру? Парень на молчаливый вопрос поднимает уголки губ. Юнги тихо выдыхает, закрывая дверь на ключ и думая о том, насколько Чонгук внимателен к деталям. Кажется, это то, к чему стоит привыкать. То, какой Чонгук. И то, как ощущается, когда для тебя подобное делают. Это очень непривычно. И Юнги снова благодарен. Ощущение, что в нем уже столько благодарности, что больше быть не может, но Юнги понимает, что будет как минимум еще столько же. И он обязательно Чонгуку отдаст ее всю. Пока перед ним открывают дверь, Юнги успевает сделать глубокий вдох и выдох носом. Чонгук пропускает его в квартиру первым. Юнги аккуратно останавливается в коридоре и прислушивается. Достаточно нескольких секунд. — Юнги!! — Мэй вылетает в коридор, сияя такой широкой улыбкой, что Юнги хочется внезапно расплакаться. Как же он ее любит. И как же рад видеть именно вот такой. — Привет, вреднявка, — выдыхает Юнги, когда Мэй в него с разбегу впечатывается. — Как ты тут? — Хорошо, — звучит приглушено откуда-то из живота, потому что носом уткнулись на славу. — Мы с Чонгуком столько всего сделали!! Юнги аккуратно улыбается. Мэй в него вжимается, продолжая обнимать, и немного раскачивает. Он думает о том, что это их первая встреча после разлуки. Первая встреча после первой разлуки. Он не может определить, что чувствует. В нем так много всего и одновременно будто всего одно единственное. Тепло. Которое стремительно удваивается, потому что первое уже подарил Чонгук. Юнги никогда не было так тепло. — Так много всего? — спрашивает с улыбкой Юнги. Он подхватывает ее и поднимает, заглядывая в глаза. — Ты его уломала на батут. Я все видел. Юнги кидает взгляд на Чонгука, а тот лишь улыбается с полосочками в уголках глаз. И выглядит спокойным, будто не он спалил их главный секрет. — Это я разрешила тебе сказать, — буднично сообщает Мэй, поправляя деловито волосы. — Ты же не думал, что он выдал меня с потрохами? Юнги поднимает брови, а Чонгук прыскает. — Это что за фразы? — Юнги сдерживает широкую улыбку, не в силах перестать смотреть на Мэй. — На тебя так общество этого молодого человека повлияло? — Ты сам знаешь, что я и не такое знаю, — отмахивается Мэй, а потом тоже растягивает губы. — Не впутывай Чонгука. — О, теперь ты его защищаешь? — продолжает Юнги, прищуриваясь. Ему нравится. Вся атмосфера, что сейчас витает в воздухе от этих двух невероятно близких ему людей. И от осознания, что они тут все вместе и делят общее время. Точнее, Юнги становится причастным к тому, что было без него, потому что сейчас ему все рассказывают. Так, будто он тоже должен в итоге обязательно стать частью этого времени. Того, которое прошло. — Я знал, что вас было рискованно оставлять наедине. — Мы вообще… — Мэй сдерживает улыбку и стреляет глазками в Чонгука. — Очень поладили. Чонгук такой хороший! — ее энергия мгновенно возвращается, и она расширяет глазки, начиная тараторить: — Мы гуляли! А еще я показала ему нашу квартиру! — запальчиво и от всей души. — Как ты и сказал! — а потом, будто вспомнив самое важное: — И вонялку! Которую ты грозился выкинуть! И Тхэ! Чонгуку он понравился, в отличие от тебя, — Мэй цепляется ручками за плечи брата. — Давай уломаем его на второго? Чонгук тихо смеется. Юнги снова кидает на парня взгляд и зависает на этой улыбке. И не может сдержать свою. — Давай. Тогда ты уламывай на нового громилу в нашем доме, а я уломаю на крутую тачку. Мэй визжит и заливается смехом, переводя взгляд на Чонгука. — Я все еще здесь, — смеется Чонгук, мотая головой. — Как думаешь, мы обнаглели? — интересуется Юнги, смотря на Мэй. — Мы ошалели. — Так! — Нельзя пользоваться искренней добротой. Разве что с благими намерениями. Как думаешь, у нас они благие? — продолжает Мэй. — Мне кажется, недостаточно благие для тачки, но достаточно благие, чтобы у нас дома появился еще один огромный бесполезный пылесборник. Мэй снова заливается смехом и коротко прячется от этого в ключицах брата, а потом отстраняется. Юнги замечает, с какой теплотой на них смотрит Чонгук. Этот взгляд ненавязчивый, парень будто дает пространство для них двоих, подчеркивая важность момента. Он с таким уважением относится к секундам, которые делят Юнги с Мэй, восполняя отсутствие, что это невероятно трогает. Чонгук тоже является их частью. Юнги хочется, чтобы парень чувствовал себя третьим. Просто третьим. Во всех аспектах присутствия рядом с ними в их жизни, во всех мелочах, во всех делах, в буднях, в эмоциях и ощущениях, которые эти дни и ситуации дарят. Юнги хочется, чтобы Чонгук чувствовал себя частью них. Открыто и полноценно. Это похоже на… На то, как Чонгук все время находился рядом с Юнги, а потом получил разрешение стать частью его самого. Получил разрешение войти в сердце. И теперь это желание похоже на то, чтобы Чонгук, тоже находясь рядом с ним и Мэй, получил разрешение на то, чтобы войти в их маленький мир. Чонгук и в первом, и во втором случае был рядом. Был с Юнги и был с Юнги и с Мэй. Хочется подарить второе признание. Чтобы оно было похоже на то, какое Юнги недавно сегодня озвучил. Юнги разрешил их отношениям выйти на новый близкий уровень. Юнги хочется разрешить Чонгуку выйти на новый близкий уровень с маленьким миром, который принадлежит им с Мэй. Юнги вслух признался Чонгуку. И он думает о том, как можно сказать Чонгуку вслух о том, что они с Мэй хотят, чтобы он стал их частью. Третьим. Юнги не сомневается в том, что Мэй этого хочет. Он все еще с ней делит пополам эмоции и чувства. Может, Чонгуку такое разрешение и не нужно? Он сам все видит. Видит, что его уже пустили в маленький мир, когда доверили Мэй, когда пригласили поиграть в башню, когда пригласили завтракать. Эти признания давно прозвучали. Юнги узнал, каково это, когда признания все-таки звучат вслух. Звучат определенно и точно, четко. Ощущения от них невероятные. Юнги хочется сказать Чонгуку… Боже, он не знает, как это сформулировать. — Кажется, у меня нет выбора, — с улыбкой говорит Чонгук. — Выбор есть всегда, — говорит Юнги то, о чем всегда по жизни напоминает малышке. — Да! Выбор есть! — подхватывает запальчиво Мэй. — Тачка или новый пылесборник! Чонгук тихо смеется и мотает головой. — Вы невероятные. — А ты что хочешь? — вдруг спрашивает Мэй. — У тебя аж два человека, которых ты можешь на что-то уломать. Чонгук наклоняет голову, продолжая мягко смотреть с улыбкой. — Даже не знаю. Не предоставлялось таких возможностей. — Решай, насчет Юнги можешь не торопиться, — выдает Мэй. — Из него можно вить веревки только так, я тебя научу. — Так, козявка! — Юнги ставит малышку на пол. — Сейчас договоришься. — Что? Ты сам меня хвалишь на этот счет. — Это всегда сарказм. — А вот и нет. — А вот и да, — Юнги добавляет: — У тебя плохо получается умничать. — Кто бы говорил, — фыркает Мэй. — Ты так и не можешь выговорить «с преподвыподвертом». — А ты так и не понял, что значит «мимозыря». — Ты не умеешь нормально объяснять! — Чонгук, ты знаешь, кто такой «мимозыря»? — поворачивается внезапно к парню Мэй и серьезно выжидающе смотрит. Чонгуку кажется, что он сейчас умрет. — Да. — Да?! — Юнги поворачивается всем корпусом, смотря так, будто его предали. — Вот видишь! — выпаливает Мэй. — Даже Чонгук знает, кто такой «мимозыря»! — Ты у него даже не уточнила, чтобы это подтвердить! Если у Чонгука сейчас уточнят, кто такой «мимозыря», то сначала он умрет от смеха, а потом сгорит со стыда. — Ему, в отличие от тебя, доказывать наличие ума не нужно! — поворачивается к брату Мэй. — Да что ты?? — возмущается Юнги. — Это с каких пор?? — А тебе вот все обязательно надо подтвердить! — продолжает Мэй.  — Меня обвиняют ни за что! — За что! — Ты снова на его сторону встаешь! Нечестно! — Да тебе моя компания бы и так не помогла суммарно интеллект повысить! — Требую справедливости! — возмущается Юнги. — Чонгук, — Мэй поворачивается, ее движение парень видит как в замедленной съемке собственным приговором. — Кто такой «мимозыря»? Мэй смотрит в глаза, а в квартире повисает гнетущая тишина. Чонгук сейчас умрет. И определенно точно сгорит со стыда. Он набирает побольше воздуха в легкие и звучит максимально серьезно, используя всю доступную ему логику, чтобы дать определение слову, которое впервые в жизни слышит. — Тот, кто дальше своего носа не способен зырить?… Снова воцаряется короткая тишина. Чонгук честно сдерживается. Чтобы не засмеяться. Кажется, этот батл совершенно серьезный, он уже выяснил, что подобные перепалки нешуточные. Но при этом это просто выше его сил. Он ляпнул это «да», сам толком не может сказать почему. Точно совершенно не для того, чтобы обидеть Юнги. Просто не мог прервать такие откровенные и искренние чувства этих двоих. Он всегда пропадает, когда видит такое взаимодействие, это слишком мило. И эти двое такие естественные. Такие живые, что он просто пропадает. Юнги становится таким живым. А еще это люто смешно. Чонгук честно старается каждый раз держаться.  Мэй поворачивается к Юнги и складывает руки на груди, демонстративно и с гордым видом, заранее показывая, как гордится. — У Чонгука хотя бы хватает логики, чтобы дать определение слову. — Это не ответ!— сразу же заводится Юнги, говоря с придыханием. — С каких пор дословный разбор у нас считается определением?! — Ты даже такого дать не смог! — Я подбирал одно слово синонимом! — Рястяпа! — Дватяпа! — Это и есть ответ, умник! Рас-тя-па! — Хоть раз, хоть два! Чонгук не выдерживает. К счастью, со стыда он почему-то не сгорает, кажется, все-таки благодаря Мэй. А вот сдержать рвущийся смех действительно выше его сил. Он опускает голову и смеется. — Бессовестный, — звучит итогом Юнги ровно, явно наблюдая за этой реакцией. — Простите. — Невыносимо бессовестная ты зараза, — дополняет Юнги, вздыхая. Чонгук поднимает на него взгляд и видит аккуратную теплую улыбку. А потом видит счастливую улыбку Мэй, которую малышка медленно растягивает. — Я… — Чонгук не успевает признаться, ему почти удалось унять смех. — Мы все уже поняли, что мимозыря здесь ты, Чонгук. Определение больше не требуется. Мэй на слова брата заливается смехом, подбегает к Чонгуку и прыгает рядом с ним, продолжая улыбаться. — Запиши его так в телефоне! — довольно говорит Мэй брату, продолжая прыгать. — Даже не сомневайся, запишу, — Юнги смотрит на этих двоих и не может перестать ощущать, как внутри все заливает нежностью и уютом. А потом начинает громко смеяться, не выдержав. Чонгуку этого достаточно, чтобы тоже начать смеяться. Мэй иногда не нуждается в поводах, чтобы смеяться. Она просто подхватывает настроение и лыбится так, что Юнги начинает переживать за ее щеки. — Давайте во что-нибудь поиграем! — в Мэй просыпается энергии, кажется, еще больше, чем было до этого. Она так вдохновлена. И так сияет. Юнги на нее смотрит и не может перестать ощущать, как внутри все сжимается. Так ощутимо, этой привычной нежностью, но теперь так ощутимо, слишком ощутимо. Так ярко. Он не задерживает дыхание. Он тихо вдыхает и выдыхает носом, не в силах оторваться от малышки. Он дышит. Потому что эту атмосферу хочется внутрь себя забрать даже воздухом. Чтобы она всего заполнила, всеми возможными способами. Забирает дыханием, глазами, сердцем, кожей, расслабляя ладони, будто в желании ее коснуться. — Или погуляем! — Мэй расширяет глазки и резко поворачивается к брату, широко улыбаясь. — Все вместе! Втроем! Втроем. Мэй смогла сформулировать признание. Она же чувствует эмоции Юнги, они в ней наполовину отражаются, и она будто неосознанно их забирает и вытаскивает на поверхность, помогая им стать озвученными и собранными в единое. Чонгук тоже это видит? Очередное приглашение в их маленький мир? Юнги погибает от этого осознания. — Если твой брат не против, — улыбается мягко Чонгук и переводит взгляд на Юнги. Он молчаливо спрашивает этим о многом. Есть ли у него силы после такого дня, есть ли желание выйти на улицу, на большое пространство, которое намного больше комнаты и расстояния их объятий. Будет ли ему там комфортно и спокойно. Юнги не раздумывает над ответом, не проходит и пары секунд, как он естественно и легко отвечает: — Давайте погуляем. — Ура!! — Мэй снова подпрыгивает на месте и впечатывается объятиями в брата. — Ты хороший! — Рад, что у тебя хороший не только Чонгук, — негромко говорит Юнги с аккуратной улыбкой, оставляя ладони на плече и спине Мэй. — Тогда пойдем! — малышка отстраняется. — Надо зайти переодеться. Я хочу надеть любимые кеды, широкие шорты и кепарик, чтобы был томбой-стайл. — Чего? — Юнги не успевает промолчать, хотя надо было бы. — Это когда ты выглядишь как крутой сорванец, — деловито посвящает Мэй в детали, хватая брата за ладонь и начиная тащить к выходу. — Скажи Чонгуку, что такое кепарик, — улыбается Юнги. — А то вдруг у него проблемы и с этим словом. Чонгук цокает и складывает руки на груди: — Я смотрю, ты в восторге от возможности надо мной поиздеваться. — Не понимаю, о чем ты, — пожимает плечами Юнги, пряча улыбку. — Если знаешь, что это такое, то захвати свой кепарик. Юнги теперь растягивает губы в предвкушении, смотря в глаза. — Это кепка, — поясняет Мэй, открывая дверь. — Просто я так называю. — Надо было дать возможность его совести проснуться, — закатывает глаза Юнги, когда они выходят на площадку. Мэй его не слушает и вприпрыжку идет к двери в свою квартиру. Потом останавливается и ждет Юнги с ключами. — Я тоже переоденусь. Подождете? — говорит Чонгук. — Мне тоже нужно, — Юнги окидывает себя взглядом, открывает дверь ключом. А потом поднимает глаза на парня, выжидает несколько секунд, медленно растягивает губы и выкрикивает: — Кто последний переоденется, тот мимозыря! Мэй заливается смехом и уносится в квартиру сломя голову. Чонгук собирает полосочки в уголках глаз. Подходит плавно к Юнги и наклоняется. — Поспеши, прелесть, — выдыхает в губы, на них коротко смотря, а потом в глаза. — Я не люблю проигрывать. Поднимает уголок губ и уходит к себе. Юнги с громко бьющимся сердцем смотрит вслед и рвано выдыхает. То, как Чонгук способен быстро менять восприятие себя, когда-нибудь Юнги доведет до сердечного приступа. Такой Чонгук слишком. Юнги заходит в квартиру и поспешно добирается до своей комнаты. — Давай быстрее! — кричит Мэй из своей комнаты. — Мы ведь с тобой команда! — О, теперь мы уже команда? — кричит в ответ Юнги, облизывая нервно губы по середине комнаты в поисках одежды. — Мы всегда команда, хватит ворчать, — отвечают. — Я не хочу быть мимозырей! — Ты уже вреднявка, одним прозвищем больше, одним меньше, — говорит громко Юнги. — Ты готов? — Мэй его слова пропускает мимо ушей, Юнги слышит, как малышка подбежала к его двери и за ней остановилась. — Почти. — Можно войду? — Зачем? — Ты сейчас наденешь какой-нибудь кошмар и будешь выглядит некрасиво, — внезапно откровенничает Мэй. — А тебе надо выглядеть красиво. — Даже не буду спрашивать, с какой стати, — бормочет Юнги, отмирая, подлетая к шкафу и открывая дверцы. Окидывает взглядом и вздыхает, поджав губы. — Ладно, заходи. Мэй сразу же забегает и оказывается рядом, скептически осматривая содержимое. — Нам надо снова в торговый центр, — подытоживает после короткого молчания. — Проехали, наколдуй из того, что есть, — говорит Юнги, облизывая губы. Вообще он не согласен, что его вещи выглядят плохо. Они удобные и обычные, ничего, конечно, дизайнерского, но они абсолютно приличные и классные для повседневности. Джинсовки, футболки, джинсы и шорты разных моделей, кожанка. Что еще-то надо? — Тогда вот это, — Мэй вытаскивает классические джинсовые шорты и белую футболку. — Я не надену шорты, — почему-то Юнги это выпаливает сразу же. От мысли предстать перед Чонгуком с почти голыми ногами у него внутри все замирает. А то, что он ранее вообще был под парнем почти голым, он игнорирует. Это другое, боже. Он второй раз, получается, одевается для Чонгука. Да они просто гулять идут! Но там будет его парень. И он явно будет скользить взглядом по образу напротив. От этой мысли становится стеснительно. Юнги не понимает себя. Но он смущается. Одно дело, когда его Чонгук раздевает, другое, когда Юнги для него одевается. А Юнги, черт, действительно сейчас внутри себя всем осознанием одевается для Чонгука. — Тогда джинсы? — не спорит Мэй, коротко незаметно улыбнувшись. — Надень любимые. В любимой одежде всегда чувствуешь себя увереннее. Юнги игнорирует слова про уверенность. Надеется, что выглядит не настолько очевидно сомневающимся. — Ладно, — соглашается Юнги, запихивая шорты обратно и вытаскивая любимые джинсы. — Футболку оставляем? — Они у тебя все почти одинаковые. Выбери ту, что меньше воняет. — Они все постиранные! — выдыхает возмущенно Юнги. — Хватит издеваться! Мэй довольно тянет губы. — Как скажешь, мимозыря. Юнги понимает, почему его так окрестили. Они с Мэй слышат, как закрылась дверь в квартиру Чонгука. — Иди отсюда, — шикает Юнги, поспешно закрывая дверцы шкафа. Если уж он последний оделся, то заставлять себя долго ждать точно не станет. Мэй хихикает и уходит. Юнги прикрывает глаза и переодевается. Когда выходит в коридор, встает рядом с Мэй и поднимает бровь. — Что? Мэй манит пальцем. Юнги приходится закатить глаза и наклониться. — Вот, — Мэй снимает с себя черную кепку с красным маленьким сердечком и натягивает на макушку брата. — Теперь пойдем. А на себя надевает вторую, которую держала в руке. Она без сердечка, просто черная, и Юнги не успевает на этот факт даже возмутиться и снять кепку, потому что Мэй его резко тащит к двери. Успевает лишь бегло надеть кеды и выйти на площадку. Закрывает дверь, ставит на нее ладонь, прикрывая глаза, делает вдох носом и поворачивается к Чонгуку. Парень выбрал образ под стать своему взгляду. Черные обтягивающие джинсы, подчеркивающие крепкие бедра, приталенную футболку, которая красиво обнимает мышцы рук. И надел черную кепку. На Чонгуке чертов кепарик. Мэй указывает пальцем на головной убор парня и с довольной лыбой прыгает пару раз на месте. — У нас у всех кепарики! — хихикает мелкая. — Круто! Юнги только теперь делает глубокий выдох носом. Потому что все это время не мог оторвать глаз от Чонгука и явно очевидно пялился. Юнги устанавливает зрительный контакт с Чонгуком, а у того поднят уголок губ. И теперь поднята легонько бровь. — Шикарно выглядишь, — комментирует парень, кивнув на кепку Юнги и сдерживая улыбку. — Это Мэй, — оправдывается и зыркает на сестру, наклоняется к ней и цедит, кидая на секунду взгляд в сторону Чонгука. — Можно было сердечко оставить себе? — Нельзя, — улыбается довольно Мэй и идет к Чонгуку. — Я мимозыря, — говорит, останавливаясь перед ним и деловито поправляя козырек кепки. Юнги удивляется, в последний момент успев не показать свою реакцию. Неожиданно. Это он тут последний оделся. Мелкая вдруг его прикрывает. Юнги сдерживает улыбку. Они и правда команда. Это останется нерушимым. — Вот как? — отвечает Чонгук и переводит взгляд с глаз Мэй на Юнги. — А Юнги просто копуша, — пожимает мелкая плечами. — Вот и сказочки конец. — Я тебя щас! — Юнги пораженно выдыхает, идет в их сторону, ощущая на себе взгляд Чонгука. — Эта копуша, между прочим, будет тебя спонсировать ближайшие несколько часов. Мэй поворачивается и заторможенно хлопает глазами. Юнги радуется победе. — И только попробуй использовать Чонгука в качестве прикрытия. Мэй демонстративно берет парня за руку и лыбится. Юнги закатывает глаза. — Идем уже, — он первый направляется в сторону лифта, а Мэй его обгоняет и уносится вперед. Юнги видит, как Чонгук с ним равняется. Ощущает мягкое кольцо пальцев на запястье и останавливается. — Мог так для меня не стараться, — шепчет на ушко Чонгук. — Я сегодня уже всего тебя рассмотрел, прелесть. Юнги задерживает дыхание и незаметно сглатывает, смотря перед собой. — Раздевать меня больше понравилось? — едва слышно, губами. Чонгук отстраняется, но запястье продолжает держать. — Не при сестре, Юнги, — поднимает уголок губ. — Пойдем. Иначе она вернется и увидит твои красные уши. Как планируешь в таком случае ей это объяснять? — Чонгук! — шипит Юнги, кидая взгляд в сторону лифта. Парень тихо смеется. Юнги идет вперед и подходит к Мэй. Лифт приезжает как раз вовремя. Пока едут вниз, Юнги видит, как малышка сдерживает себя, чтобы не прыгать от своей радости в лифте. Эта ее привычка всегда умиляет. Несносный ребенок. На улице очень тепло, несмотря на то, что уже вечер. Теперь Мэй радостно подпрыгивает, болтая руками. Чонгук идет рядом, а Юнги думает о том, насколько сегодняшний день его разбил и собрал одновременно. Чонгук, он… Его внимательность и забота такие яркие. Юнги от кружащих внутри эмоций тепла и нежности, комфорта и безопасности, ощущает, как глаза готовы внезапно намокнуть. Совсем немного, будто в неверии, что бывает так тепло. Он сегодня нестабильно задетый произошедшими событиями. Но внутри в итоге лишь мыслями отголоски, лишь фактом того, что произошло. Все перекрывают ласки Чонгука и воссоединение с Мэй. И от этого на душе спокойно. — Пойдем на батут?? — едва зайдя на территорию парка, малышка оборачивается с расширенными глазами и смотрит в упор на Юнги. Естественно, ведь за братом решающее слово. Она к этому подходит ответственно. — Шею ломать? — улыбается Юнги. — Ты уже на нем обскакалась, неужели мало? — вздыхает. — Ничего не ломать, — отрицает Мэй. — Не будь занудой, — и смотрит жалостливо. — Ну пожалуйста. — Ладно, — сдается Юнги. Ради того, чтобы увидеть на лице сестры счастливую улыбку, он готов пожертвовать собственным спокойствием. — Ура! — Мэй будто и не особо удивляется, словно и так знала, что ей разрешат. Но выглядит по-настоящему радостной. — А потом поедим мороженое? — Не многовато ли наглости, мадам? — говорит Юнги. Они идут в сторону батута. — Пользуюсь добротой с благими намерениями, — улыбается. — А что? Вам будет скучно? — она поворачивается и ждет ответ, прозвучав серьезно. — Если да, то мы можем не идти. — Ванилька, все в порядке, — заверяет Чонгук. — Мы найдем, чем заняться. — Например, будем пристально следить за каждым твоим прыжком, — поспешно добавляет Юнги. Ему в голову пришло, что прозвучать такие слова от Чонгука могли двусмысленно. Что с ним вообще происходит? Наверное, теперь дело в том, что у них новый статус отношений. И чувствует себя Юнги в нем как-то иначе. Главное с ума не сходить. Вот, например, такими загонами о звучании фраз. Мэй пожимает плечами и вприпрыжку идет дальше. — У тебя на лбу будет все написано, если так продолжишь, — тихо смеется Чонгук. — Успокойся, прелесть. Наслаждайся вечером. — Все из-за тебя, — ворчит Юнги, сдерживая улыбку. — Бери ответственность за мои мысли. — Мы же не целуемся у нее на глазах, — пожимает плечами парень. — Чонгук! — вспыхивает щеками Юнги. — Совсем с ума сошел? — Помнишь, я говорил про укромные места в парке? Юнги это не забудет, даже если захочет. Тот шепот из динамика телефона. — Перестань, — выдыхает, оглядываясь. Ему вообще все равно, что вокруг кто-то есть, но почему-то делает так автоматически. Скорее, из-за факта, что такие слова ему говорят впервые. Лично. — Целоваться будем в них, — добавляет Чонгук, прищуриваясь на миллиметры. — Тебе уже хочется целоваться? — негромко спрашивает Юнги, пока они идут дальше. Мэй впереди них снова довольно прыгает. Кажется, поэтому она любит батуты. Там можно прыгать, сколько душа пожелает. Юнги за своими мыслями пропускает момент, когда Чонгук снова оказывается рядом и шепчет. — Не представляешь, как сильно, прелесть, — едва касается губами кромки ушка. Чонгук предварительно снял кепку. — А еще что? — Юнги прекрасно помнит, что именно. Но спрашивает снова. Он сегодня себя сам не узнает. Его люто тянет к парню, хотя его всего заласкали совсем недавно, с ног до головы в прямом значении. Он действительно слишком отзывчивый. — Прижать к вертикальной поверхности и жадно поцеловать, — продолжает шептать Чонгук, теперь его губы чувствуются ощутимее. — Если ты продолжишь спрашивать, то это будет ждать тебя в ближайшей перспективе. Юнги совершенно не против. — Не на улице, надеюсь? — внутри все стягивает чувством от этого представления. Чонгук отстраняется и улыбается. — Оставлю без ответа, — поджимает губы и незаметно внутри их облизывает, в конце еще раз улыбнувшись. Чонгук надевает кепку обратно. Юнги фыркает. И идет дальше, чувствуя свое громыхающее сердце. Он оплачивает билет, и они с Чонгуком подходят, чтобы проводить малышку на батут. Мэй снимает с себя кепку и надевает на голову Чонгука прямо поверх его. — Все, я пошла. — Осторожнее, — напоминает Юнги. — И не бузи. Я не занудствую. Просто аккуратнее. — Обещаю сломать только шею. И довольная уходит внутрь. Юнги цокает. Поворачивается к Чонгуку и смотрит. — Что будем делать? — Предлагаю посидеть на лавочке, — растягивает губы Чонгук, а до Юнги не сразу доходит. — На той самой?… Где Чонгук ему жарко шептал всякие горячие слова? Боги. — На той самой, — поднимает уголок губ. — Ну так что? — Пойдем, — прочищает горло Юнги. — Покажешь мне ее. На самом деле ему внутри помимо всех эмоций, которые сейчас дарит Чонгук, еще очень спокойно. Как-то так, будто весь мир с заботами остановился. Юнги чувствует себя умиротворенно. Лавочка та самая, на которой он сидел, когда гулял с Мэй вдвоем. Они располагаются, а Юнги от этого осознания улыбается. Она становится теперь особенной. И еще потому, что теперь вместе с Чонгуком он наблюдает за самым главным сокровищем своей жизни. Парень снимает с себя кепки и кладет рядом, Юнги повторяет. — Она ничего не сказала про то, что я так рано вернулся, — немного помолчав, задумчиво говорит негромко Юнги. — Думаю, ей это неважно, — отвечает Чонгук, наблюдая за Мэй. — Думаешь, она не скрывает своих переживаний? Чонгук поворачивается и смотрит в глаза. — Она тебе скажет, если это не так. Мэй с тобой искренняя. — Не знаю даже, что в таком случае ей отвечать, — Юнги опускает взгляд. — Мне это все равно не дает покоя. Она все видит, даже если не показывает. — Тебе стоит научиться у нее так же относиться к тяжелым вещам, — поднимает уголки губ Чонгук. — Иногда отпускать эмоции. — Ты не знаешь, что произошло, — получается не резко. Но взгляд твердый. Юнги будто защищается. Или оберегает Чонгука от этого. От этой боли, которая появится, если узнать причину. Он не может сказать точно, что из этого. — Извини, — Чонгук опускает взгляд. Он выглядит задумчивым и погружается в себя. — Мне не стоило так говорить, не зная, что случилось. Юнги прикрывает глаза, стараясь совладать с эмоциями. Это не должно стоять между ними. Но стоит. И пока так и будет стоять. Юнги не может вот так просто посвятить Чонгука в этот этап своей жизни. Но ему и тяжело от мысли, что все так, как сейчас. Это молчание о важном. Чонгук его не заслуживает. И еще тяжелее от осознания, что парень готов ждать и его не торопит с признаниями. Искренне готов ждать. Это невыносимо. Почему Чонгук такой? — Я бы хотел, чтобы этого никогда не было в моей жизни, — тихо говорит Юнги. Он смотрит на руку Чонгука, которую тот оставил на своем бедре. И как никогда хочет, чтобы она была в его ладони. — Таких эмоций и этой причины. Чонгук молчит. Ему нечего сказать? Нет. Он просто не развивает тему. Он позволяет говорить так, как чувствуют. Столько, сколько хотят сказать. — Почему молчишь? — озвучивает мысли Юнги, продолжая смотреть на руку. — А тебе хочется что-то от меня услышать? Это не грубо. Лишь так, как умеет только Чонгук. Спокойно. — Не знаю, — тихо. — Я не знаю. — Я тебе уже все сказал на этот счет, Юнги. Моя позиция остается той же. Солнце красиво постепенно опускается, рисуя на небе оранжевые разводы. Юнги тихо сглатывает. — Тебе не интересно, что это? — глаза к этой ладони будто приклеились. — Переформулирую. «Тебе не хочется настоять и выбить из меня правду?». Юнги хмыкает. — Это так выглядит? — Только тебя беспокоит твое молчание. Меня правда это не задевает. То ли Чонгук увидел, то ли почувствовал. Парень мягко накрывает ладонью руку Юнги и проводит большим пальцем. — Я бы хотел сказать, чтобы ты перестал уделять этому столько внимания и перестал быть таким требовательным к себе. Но это не то, что нужно тебе услышать. И это не то, как можно себя чувствовать, — добавляет. — Мы же в отношениях, — продолжает озвучивать свои появляющиеся закономерные мысли Юнги. — Разве скрывать такие вещи от партнера нормально? Он поднимает взгляд, ощущая защиту в этом прикосновении руки парня. — Нормально доверять, — улыбается легонько Чонгук. — Научить тебя? — Разве я не умею доверять тебе? — Ты умеешь переживать из-за мысли об отсутствии доверия. Но забываешь о том, что это не так, и о том, как еще оно проявляется. — И как же? — Доверять доверию партнера, — поднимает уголки губ. — Если я говорю, что могу подождать, значит, я действительно готов спокойно ждать и не чувствовать от этого никакого дискомфорта. А еще я бы тебе прямо сказал, будь иначе. Это тоже про доверие. Доверять доверию. Только Чонгук мог такое сказать. Вот так сформулировать мысль. Это звучит очень проникновенно. И Юнги снова об этом думает. Кажется, ему правда стоит начать этому учиться. А его беспокоит. Видимо, правда одного. То, что он молчит о большой части своей жизни. Он просто… После всего, что сделал для него Чонгук, после всего, что парень дал ему в качестве эмоций, вообще после всего, что между ними произошло, он не может спокойно относиться к факту своего молчания. Не то что бы Юнги теперь чувствует себя некомфортно. Но он почему-то цепляется за новый статус отношений. Не понимает, почему, господи, правда не понимает. Ему это кажется важным. То, что между ними изменилось. По сути, ведь изменилось мало что. Да, они официально начали встречаться, но ведь Чонгук все такой же, как и до этого. Точно так же заботится, оберегает, понимает. Лишь теперь позволяет себе показывать свои чувства полностью. В прикосновениях и словах. И Юнги чувствует себя предателем этого тепла. То, что он замыкается и не открывается на ту же полную степень, как это делает Чонгук. Чонгук ненадолго задумывается. И Юнги это ощущает всем собой. Что-то, что прямо сейчас меняется в парне. Что-то, что он хочет сказать. Что-то такое, о чем Чонгук думает. Это кажется чем-то… Юнги это чувствует. Он не знает, о чем именно думает Чонгук. Но буквально это короткое молчание говорит о чем-то важном. Юнги задерживает дыхание. — Это может прозвучать не очень тактично, — негромко говорит парень. — Но это то, о чем я сейчас думаю. Я не хочу тебя этим задеть, — продолжает. Смотрит перед собой. — Но мне хочется спросить. Могу я спросить? Юнги весь внутренне подбирается. Ему становится от этих слов как-то неописуемо внутри. Не понимает, почему именно. Когда Чонгук с ним так аккуратен, это всегда о том, что он хочет собой защитить. От чего Чонгук его хочет сейчас защищать? — Спрашивай, — отвечает Юнги, двигая губами. Тоже смотрит перед собой, оставляет лишь один канал восприятия. Это не слух. Это открытое сердце. — Ты не знаешь, что такое доверие в отношениях? Юнги задерживает дыхание. И затихает слишком громко. Смотрит перед собой дальше и теперь знает точно, что чувствует. Ему больно. — Я знаю, что такое предательство в отношениях. Чонгук тоже молчит. Ему тоже больно? От этих слов? — Не молчи, — нервно дергает уголки губ Юнги. — Потому что мне с каждой секундой все больше хочется исчезнуть. — Это слишком для тебя? Мой вопрос? Юнги тихо выдыхает носом. И просто проваливается в себя. — Мне от этого никак. Это ложь. Но озвучивает потому, что внутри резко начинает зиять пустота. Вот почему никак. Но от того, что Чонгук рядом, ему слишком эмоционально. От того, что от парня чувствуется максимальная включенность. Вот то, от чего Чонгук его собирается защищать? — То, что мы в отношениях, дает тебе право задавать такие вопросы? — Юнги смотрит перед собой, ничего не видя. Он не хотел звучать грубо. Он научился звучать у Чонгука спокойно. Но такие слова пропитаны резкостью изначально. Их нельзя сказать иначе. Они по своей сути такие. Особенно это «дает право». — Тебя все-таки очень напрягает наш новый статус, — Чонгук говорит негромко. Звучит неуверенным предположением. Будто не хочет это до конца принимать?… А так ли это на самом деле? Разве Юнги это напрягает? — Наверное, я поспешил. Юнги сглатывает. Его сейчас разорвет от этих слов внутри. Вот здесь будет грубо. Внутри. Именно внутри. Разорвет грубо и неожиданно. Юнги не ожидал таких слов. И того, что Чонгук вдруг так… Он правда так считает? Он сделал такие выводы? Почему? — Чонгук… — Юнги надламывает брови, параллельно растерянно хмурится. Он не успевает что-то добавить. Он растерян. — Тебе было комфортнее, когда нас ничего не связывало? — Перестань. Это неправильные формулировки. — Хорошо, — соглашается Чонгук. — Переформулирую. Тебе было спокойнее, когда ты не ощущал такой эмоциональной близости со мной? Когда тебя ничего не обязывало открываться. Тебе было комфортно просто принимать меня? — Я тобой не пользовался, — звучит твердо и уверенно. Поворачивается, неосознанно убирая руку. — Если ты на это намекаешь. — Я не намекаю, — серьезно и спокойно говорит Чонгук. — Я прямо об этом спрашиваю. Открытый Чонгук. Который показывает свои эмоции и чувства открыто. Который умеет быть откровенным. Искренним. Юнги сейчас так не поступает. И ему от этого больно. «Ты мной пользовался?». Совершенно не то, что прямо спрашивает Чонгук. Юнги это понимает. Потому что вопрос «Тебе было комфортно просто принимать меня?» совершенно о другом. Он о каждом слове этого вопроса. «Комфортно принимать». Не пользоваться. А позволять себе принимать. Юнги слышит правильно. — Это лишь мои требования к себе. — Я сделал пока недостаточно, чтобы ты опустил эти требования, — звучит тихо. Чонгук просто это говорит. Юнги пытается услышать вину в голосе. Но ее нет. Там спокойная задумчивость. — Ты сам сказал, что готов ждать. Юнги не защищается. Он не звучит отчаянно. Но, кажется, немного все-таки звучит. Умоляюще. — Готов, — кивает Чонгук, смотря в глаза. Задумчиво рассматривает эмоции. — Но я не хочу, чтобы ты чувствовал из-за этого давление. Я не хочу, чтобы тебе было некомфортно. И было в тягость… — Прекрати, — обрывает Юнги. Не огрызается. Или?… Чонгук грустно коротко поднимает уголки губ. — Ты в курсе, что со мной непросто, — продолжает Юнги. — Ты знал, на что шел. Поэтому не обвиняй меня в том, что я такой. — Я не обвиняю. Я не это хотел сказать, Юнги, — Чонгук опускает взгляд ниже по лицу и снова к глазам. — Где твоя настойчивость? — твердо. Он почти злится. Растерянно и глупо. — Не ей ты хвалился? — Это не тот аспект, где нужно проявлять с тобой настойчивость. — Да? — Это не приведет к доверию. А только его оттолкнет. Понимаешь? — негромко. А потом добавляет. Взгляд сложно прочитать: — Или ты хочешь, чтобы я настоял и вывернул всего тебя наизнанку? — А ты так умеешь? — Юнги сглатывает, и его голос почти надламывается. Он знает, что Чонгук так не умеет. Точно не с ним. — Я не хочу и не стану этого делать. Мой вопрос тебя ранил. Извини. — С какой целью ты его задал? — вдруг интересуется Юнги. Ему плевать становится вдруг на все то, что сейчас между ними двумя прозвучало. Он хочет знать, что за этим вопросом скрывалось. Чонгук никогда не задает вопросы просто так. И он все еще бережный. Юнги от факта, что он об этом на секунды забыл, становится паршиво. — Чтобы знать, насколько бережным стоит быть с тобой в отношениях. — А ты разве не знаешь? — тихо спрашивает, смотря в глаза. — Бережность проявляется очень много в чем. Не только физически и эмоционально. Еще это про то, как открываться партнеру. И как следует помогать это делать, — говорит Чонгук. — И я хотел… Лишь узнать ответ на свой вопрос. Потому что мне стало тяжело от мысли, что ты, скорее всего, знакомишься с доверием впервые. «В своей жизни»?… Юнги тихо сглатывает, смотря Чонгуку в глаза. Ему от этой фразы не больно. Ему больно от того, что он позволил Чонгуку испытать эту тяжесть. — Прости, — шепчет Чонгук. — Мы признались друг другу обоюдно. И осознанно, — напоминает Юнги. — Не забыл? Это самое важное. И мое решение вступить в отношения с тобой осознанное. Не ты «поспешил». Если на то пошло, то тогда поспешили мы оба, — Юнги не нравятся эти слова. Невыносимо от них. — Но я не считаю, что мы поспешили, Чонгук. Мы были просто искренними, каждый с собой. И друг с другом. Ничего не меняет тот факт, что мы с тобой, — это «с тобой» унимает резко абсолютно все. — Чувствуем друг к другу то, что позволяет вслух сказать о том, что хочется подарить себя. Чонгук аккуратно поднимает уголки губ. — Ты так считаешь? — Это ужасно — ссориться с тобой по-настоящему. Юнги делает отсылку к недавнему шуточному разговору про первую ссору. — Не заставляй нас сейчас испытывать такое. Это не та тема, на которую нужно ссориться. — А на какую нужно? — Чонгук аккуратно улыбается. Юнги видит тепло в этой улыбке. И у него внутри все резко отпускает, он чувствует такое облегчение, что едва не тонет в желании набрать влагу под ресницами. — Только когда захочется разнообразить скучную жизнь, — Юнги повторяет аккуратную улыбку. — Но, надеюсь, тебе со мной не придется скучать. Формулировка прозрачная. «Я не хочу с тобой ссориться». Вот что значат эти слова. — И если ты скажешь, что со мной не соскучишься, то я запрещу тебе меня целовать целых три дня. Потому что это будет намек на то, что у меня есть абсурдные загоны. Чонгук тихо на выдохе коротко смеется. — Про поцелуи было очень жестоко. — Нет, — Юнги хочется согреть Чонгука. Безумно сильно. Потому что парень не должен чувствовать из-за него такие тяжелые эмоции. Он не должен сомневаться. Не должен переживать. Это не то, что должно стоять между ними. — Жестоко будет запретить заниматься сексом две недели. Чонгук поднимает бровь с улыбкой. Юнги сглатывает. Боже, почему он продолжает о таком говорить. — Прелесть, то, как твои слова показывают, что ты хочешь этого, даже мило. И ты еще собираешься сомневаться в том, что тебе не тяжело в новом статусе наших отношений? Ты буквально перепрыгнул через все «загоны» на самый интимный этап отношений. Юнги так резко теряется и краснеет, что опускает глаза и хлопает ресницами. Что с ним творится? Он что? Правда хочет этого? Да с какой стати, господи! — Расслабься, думаю, это говорит о том, что тебе максимально со мной комфортно, — поднимает уголок губ Чонгук и наклоняет голову, прищуриваясь. — На глубинном чувственном уровне. Обещаю не приставать, — а потом тянет губы. — Или ты все еще хочешь, чтобы я жарко тебя прижал к поверхности и поцеловал? Знаешь, что будет, прелесть, когда мы выйдем на уровень комфортного секса? — Даже знать не хочу, — выпаливает Юнги, сглатывая и чувствуя с ума сходящее сердце. — Ты будешь бессовестно себя вести. — Буду тебя дразнить фантазиями в приличных местах о том, что хочу сделать… — Чонгук, — тихо выдыхает носом. Его сейчас снесет. — Ради этого стоит позволить мне рядом с собой в постели для начала раздеться, да? — вкрадчиво. Хитро тянет губы Чонгук. Намекает на свою недавнюю фразу. Он издевается? — Ты издеваешься? — выдыхает Юнги.  Чонгук берет короткую паузу и опускает взгляд на пах Юнги. Поднимает глаза и смотрит. — Хотел бы проверить, насколько ты сейчас возбудился лишь от одних мыслей об этом. Ты у меня отзывчивый, да, прелесть? Юнги сглатывает, выдыхает ртом и откидывается на спинку лавки. Закрывает глаза. Ему стыдно признаться. Точнее, это сладко стыдно, потому что, черт, он чувствует, как на это член отреагировал. И реагирует до сих пор. — Не так громко, прелесть, — довольно улыбается Чонгук, смотря на него. — Очень громко думаешь. Юнги сглатывает. Чонгук хотел целоваться? Будь возможность, Юнги бы сам сейчас его прижал к какой-нибудь поверхности. — Если после каждой ссоры ты будешь со мной так мириться… — замолкает. Снова представляет это и чувствует, как внизу сладко тянет. Господи, какого черта от настолько отзывчивый. — Ты про быструю дрочку или долгий жаркий секс? — Прекрати. — Ты его уже представлял? — продолжает Чонгук, с интересом смотря. — Думаю, разве что мельком. Твои очаровательные мысли еще слишком смущаются, чтобы детально такое представлять, да? Зато невольно это явно мелькало в сознании. Как минимум в моменты, когда ты мне заявлял про секс. — Ты ужасно бессовестный, Чонгук. Просто невыносимый, — выдыхает рвано Юнги.  — Не хочешь об этом подумать основательно? — спрашивает Чонгук, облокачиваясь рукой на спинку лавки и заглядывая в глаза, когда Юнги все-таки поворачивает голову. — Сейчас?… — черт, боже, нет. — Раз уж ты все равно уже об этом подумал, — тянет губы Чонгук, показывая улыбкой небольшую область передних зубов. — Или оставить тебя наедине с предположениями для интриги? — А что, ты уже готов об этом мне рассказать? — вдруг говорит Юнги, смотря в глаза. Его затягивает этот взгляд. — Как мило ты создаешь напускную невозмутимость, прелесть, — Чонгук скользит медленно по лицу взглядом, а потом тянет уголки губ. — Я готов тебе это даже показать. В любой момент, как только ты захочешь ощутить меня основательнее. — И что? Думаешь, меня это сейчас должно смутить? — продолжает Юнги свою уверенность. Они сидят близко. Изначально. Так что Чонгук без проблем подается вперед, оказываясь еще ближе. Он аккуратно кладет фалангу пальца под нижнюю губу. Это незаметно для окружающих. Но заметно для Юнги на все сто процентов. — Не должно. Ты уже смущаешься. — Уже мечтаешь меня нагнуть? — удивляется, как все еще получается не звучать лишь движениями губ. Практически неслышно. — Желаю заняться с тобой любовью, — мягко исправляет Чонгук с аккуратной улыбкой. Юнги формулирует так, как умеет. Так, как чувствует. Нагнуть. Это не относится к Чонгуку, это относится к его каким-то автоматическим представлениям. В плане, не грубости, хотя, наверное, слово «нагнуть» предполагает не такую уж заботу. Юнги не умеет заниматься любовью. Потому что он не знает, как правильно любят. — А ты уже себе представлял? — раз уж если с Юнги в этом плане все достаточно очевидно, что он не представлял детально, то интересно, думал ли детально Чонгук. — Наш секс? — вот это Чонгук звучит спокойно и невозмутимо. Из них двоих именно он. Юнги краснеет. — Ты так легко говоришь слово «секс», а сам при мысли об этом смущаешься. Не сходится, прелесть.   — Значит, не представлял, — говорит Юнги. Наверное, хочет этой фразой выяснить правду. Ему вдруг интересно. — М-м, — грудной голос вызывает мурашки. Чонгук задумчиво тянет секунды, рассматривая место, где касается пальцем, и начиная им поглаживать. — Не то что бы я не знаю, как с тобой вести себя. — Это не ответ, — Юнги смертельно хочется узнать. Почему, не понимает. — Заранее чувствовать определенность для тебя менее волнительно? — спрашивает Чонгук. — Нет, — не признается, что в том числе. — Просто интересно, о чем ты так уверенно заявляешь. — Интересно, — улыбается Чонгук, повторяя сказанное слово. — Тебе была интересна моя настойчивость. Кажется, ты не разочаровался. Юнги выдыхает носом. — Это нечестно. — Хочешь, чтобы я тебе все карты раскрыл? — улыбается Чонгук. — Будто есть, что раскрывать, — фыркает Юнги. — Опять меня провоцируешь, — не перестает улыбаться Чонгук. — Только посмотрите. — А как еще мне узнать? Ты упрямый и скрытный. — Я сегодня оставляю интригу. — Бесишь, — выдыхает ртом Юнги, опуская взгляд на губы, после смотрит в глаза. — Так нравится играться? — Очень. Юнги снова опускает взгляд на губы. Чонгук подается вперед, оставляя дыхание на ушке. — Для начала мне нужно будет сделать тебя мокрым. Очень мокрым, прелесть, — шепчет. — Думаю, это будет несложно. Ты на меня очень хорошо реагируешь. Юнги сглатывает, он уже не ожидал, что Чонгук действительно выберет рассказать. — Будешь стесняться, — продолжает. — Как сегодня. Придется сделать так, чтобы в твоей голове осталось только одно очень сильное желание. Тогда я смогу тебя раскрыть для себя. Юнги выдыхает носом, чувствуя крупные мурашки. Боже. Конечно же, он все помнит. И как смущался, и каким был с ним Чонгук. — Думаю, ты будешь настолько мокрым, что теоретически этого даже хватит, чтобы использовать это, — Чонгук касается губами мочки. — Но я не люблю дискомфорт там. Поэтому использую смазку. Достаточно смазки, прелесть. Чтобы ты послушал чудесные звуки, когда… — целует, касаясь губами. — Когда будешь принимать мои пальцы. Юнги сглатывает так шумно, а сердце почти останавливается от бешеного ритма. О, он себе это представляет слишком хорошо. Юнги закрывает плотно глаза. Чонгук отстраняется, довольно смотря на результат и последствия своих слов. — Думаю, этого достаточно, чтобы ты теперь возвращался мыслями к сексу, — поднимает уголки губ Чонгук, смотря в глаза. — Это будет приятно. Обещаю. Юнги верит. Хотя бы потому, что его уже приласкали сегодня так, что он чуть не потерял разум. — Удовлетворил твой интерес? — спрашивает Чонгук. — Да. Но не меня. Юнги это выпаливает с красными ушами, не в силах больше эти эмоции в себе держать. Это слишком. Чонгук тихо смеется. — Какой же ты красивый, когда разгоряченный, — наклоняет голову, любуясь. Чонгук им любуется. — И очень сладкий. Все еще хочу узнать и попробовать, насколько. Все. Это выше сил Юнги. Он отводит взгляд и видит Мэй, которая как раз слезает с батута. Юнги вдруг хочется ее забрать домой, а потом зайти в квартиру к Чонгуку и позволить с собой сотворить что-нибудь. Это желание с ума сводит, особенно после того, каждый раз, как Чонгук ему жарко шепчет на ухо подобные вещи. Юнги осознает, что заработал себе кинк на подобное. Кажется, это хорошо для их взаимодействия. Но очень плохо для него самого. Потому что все внутри начинает тянуть, требуя внимания. А Чонгук не всегда может это внимание подарить полноценно. Ввиду ситуации. Боже. Юнги сейчас сойдет с ума. Настолько ему хочется поцеловать Чонгука. И ощутить его жаркие поцелуи с языком. Юнги пропал. Безвозвратно.