Будешь должен...

Когда Локи спустился в кафе, Тор задумчиво и одиноко ожидал его за столиком. Лафейсон чуть притормозил, замирая в дверях, позволяя себе короткое любование братом. Тор оставался Тором даже без брони, без роскошного золотого антуража Асгардского дворца; брат был великолепен, облаченный в мидгардскую мягкую куртку, склонившись подбородком на скрещенные пальцы сильных рук, рассеянно погрузившись в собственные мысли. О чем думал громовержец, можно было только догадываться, но Локи решил, что, скорее всего, размышляет брат о нем. И это было волнующе, на грани удовольствия, но… Локи подавил вздох. Расслабляться и растекаться пред прекрасными очами Тора было несколько преждевременно. Да, они поговорили, да, отношения удивительным образом вроде как наладились, и исчезло многолетнее непонимание, почти растворились обиды, но, несмотря на эту благоприятность, терять бдительность не следовало, хотя бы потому, что Тор был неотъемлемой частью долбаных Мстителей, которые друзьями Локи не были. И все-таки так хотелось поверить в искренность брата и его желание вернуть все то, что, казалось, было потеряно навсегда. Локи улыбнулся и шагнул в сторону столика: — Извини, я задержался, — произнес он, усаживаясь. Тор вскинул голову, отвечая на улыбку и быстро сгоняя с лица смутную задумчивость. — Нестрашно, я свободен, — отозвался он, придвигая к Локи пакет с круассанами. — Кофе? — Локи с преувеличенно довольным видом заглянул в пакет, продолжая начатую в палате Старка игру. Маленькая провокация доставила Лафейсону море удовольствия, одно только перекошенное непониманием и настороженностью лицо Тони чего стоило. Семейная идиллия, неожиданно продемонстрированная Одинсоном, привела Старка в раздрай. Пожалуй, Лафейсон и сам бы не смог лучше придумать. А ведь Тор просто хотел сделать брату приятное! У Одинсона даже в мыслях не было своим милым жестом дразнить Старка. Но как же славно вышло! В том, что железный идиот раздразнился, ничего удивительного Локи не нашел, сколько бы добра бывший завоеватель и тиран ни сотворил, доверия ему все равно со стороны Мстителей не было. А потому этим своим невинным жестом Тор, публично продемонстрировавший по отношению к Локи добрую волю и родственное отношение, сразу стал подозрителен Старку. Не то чтобы Локи сейчас была охота мутить воду, но и упустить удобного случая он не мог. А потому — улыбаемся и машем! — Я помню, что чай ты не жалуешь, — улыбалось удивительно легко, без усилия. Тор поморщился, без слов выражая свое отношение к предлагаемым напиткам. — Кофе этот еще хуже чая, горечь одна… Локи пожал плечами, выражая несогласие. — Местные считают любовь к кофе сродни философии, они обожают его, и, признаться, мне он тоже по вкусу, — Локи махнул рукой, подзывая мальчишку-официанта, а когда тот подошел, спокойно и привычно попросил: — Дилан, будь добр принеси мне большой капучино, а господину Одинсону… — Локи шутливо прищурился, глядя на брата, изображая задумчивость. — Господину Одинсону принеси молочный коктейль, ванильный, без завитушек. — Будет сделано, док, — улыбнулся в ответ Дилан, сделав пометку в блокноте. — Молочный коктейль? — Тор удивленно выкатил свои невозможно-голубые глаза. — Согласен, не эль, но он отлично подойдет к твоему угощению, — рассмеялся Локи, выуживая из пакета один из круассанов и с удовольствием откусывая, совершенно не аристократично, большой кусок. — А кто сказал, что я буду это есть? — Тор приподнял светлую бровь, с затаенной нежностью глядя на то, как Локи налег на презентованную выпечку. — Что значит, не будешь? — фыркнул Локи, утирая губы бумажной салфеткой. — Ты же не позволишь съесть все это мне одному? Смерти моей хочешь? — Ни в коем разе, — рассмеялся Тор, изображая полную покорность, ныряя огромной лапищей в пакет и вытаскивая себе круассан, — но с моей стороны это только жест доброй воли, я иду на это только во имя нашего примирения. — Вот и ладушки. Очень скоро расторопный Дилан принес их заказ, и Локи с удовольствием приложился к своему кофе, поглядывая и посмеиваясь над лицом брата, с опаской пробующего местные изыски. На сына Одина было жалко смотреть: вид у Тора был далеко не героический, и Локи, не удержавшись, заржал в голос: — Кто бы знал, что могучего Тора так легко напугать молочным напитком! Сделай над собой усилие и попробуй оценить местные вкусности, — воскликнул он. — Ты же знаешь, что мне по душе медовуха и мясо, — беззлобно огрызнулся Одинсон, сморщившись, делая глоток из своего стакана, а потом вдруг сделался серьезным: — Вот о том я тебе и толкую, брат, глядя на тебя не скажешь, что ты истинный ас… Локи отставил кофе в сторону и, улавливая изменившееся настроение Тора, серьезно, в тон ему ответил: — Ты же знаешь, что я не ас, я — полукровный йотунский выродок… — непринужденная веселая обстановка в один миг растаяла. Тор поднял взгляд, полный возмущения, а его рука поймала и накрыла ладонь Локи, лежащую на столе, и Лафейсон ощутил предгрозовое дуновение, пахнуло озоном: — Ты. Мой. Брат, — прошипел Тор, не спуская с Локи взгляда. — И ничто, слышишь, ничто не способно этого изменить… Локи болезненно усмехнулся, покрывая свою ладонь, прижатую рукой Тора ледяной коркой, прекрасно зная, что это обожжет кожу Одинсона. Утро быстро переставало быть беспечно-непринужденным. Тор охнул и отнял обмороженную руку. На лице его мелькнула тень досады, и Локи сделалось совестно, он ужалил нарочно. А ведь, казалось, такая мелочная мстительность должна была оставить его. Ан нет… — Прости… Тор качнул головой, давя из себя улыбку, мол, не стоит… Локи сделалось гадко от себя самого, настолько, что потребовалось срочно что-то сделать, чтобы сгладить свой выпад. Он подхватил ладонь Тора и, решив, что плевать он хотел на все условности, прижал ее к губам, как сделал бы в детстве, когда заигравшийся Тор ранился до крови. Давно забытое, всплывшее из глубокой памяти движение, подтверждавшее правоту Тора. Они действительно до сих пор оставались братьями, несмотря на всю ершистость и внутренние противоречия Локи. — Прости, брат… Тор молчал и понимающе улыбался, не отбирая у Локи руки до тех пор, пока позади не раздалось насмешливо деликатное покашливание, а потом голос Клинта Бартона произнес: — Прошу прощения за то, что прерываю столь интимный момент, однако у меня есть дело к Одинсону, позволите, доктор?