Полдень

В тиши покоев, в кромешной мгле своего кабинета Его Высочество Наследный принц сидел на резном кресле. Его тело было неподвижно, голова запрокинута назад, руки безвольно повисли на подлокотниках, глаза раскраснелись, а лицо не выражало эмоций. Казалось, сама искра жизни покинула его тело. Сегодня утром, он поступил глупо: не сумев сдержать свое мятежное сердце и буйный нрав, Саске, нарушая установленные им самим же порядки, оседлал коня и помчался во Дворец. Достопочтенный брат в своей раздражающе-понимающей манере не требовал частых встреч, поэтому освободил его от утренних приветствий. Однако сегодня Наследный принц был просто обязан явиться к порогу Дворца небесной чистоты еще до того, как первые лучи солнца коснулись бы сырой земли. И он пришел. И он увидел. Стоя у подножия белоснежной мраморной лестницы, переливающейся в свете восходящего солнца, Наследный принц наблюдал за новой наложницей Государя. Она медленно и осторожно шагала по ступеням вниз, подбирая подол юбки из серебристого шелка. Женщины, попадающие в постель Императора, были важны при принятии решений, но все они оставались для Саске просто безымянными куклами и не стоили того, чтобы помнить даже их лица. Но в этот раз у новой наложницы было имя. И это имя Наследный принц много лет хранил глубоко в сердце, не позволяя себе даже шепотом произносить его в моменты слабости. «Сакура», - короткое слово, произнесенное одними губами, эхом разнеслось в бесконечном мраке души Саске, освещая самые темные его уголки ослепительным светом. Он не издал ни звука, но ее имя прозвучало так громко, что на миг Его Высочество, казалось, был оглушен и не мог ясно услышать ни пения птиц, ни шелест ткани юбок девушки. Она шла легко, подобно небесной фее, прозрачная, хрупкая как ледяная скульптура, но вместе с тем столько же холодная и безжизненная. В синем утреннем свете она, казалось, была соткана из первых солнечных лучей и одета в шелк из утренней росы. Она была такой чистой, невинной, но в голове Наследного принца вертелась лишь одна мысль, что не дала ему сомкнуть веки этой ночью, а утром привела к ступеням Дворца небесной чистоты: «Я позволил ему осквернить ее». Саске не дождался, пока Сакура наконец спустится к нему. С каждым ее шагом, отдававшимся эхом в оглушительной тишине его собственного сердца, его нервное ожидание сжималось в тугой, болезненный ком. Этот ком подкатывал к горлу, сдавливая его страхом, который был доселе неведом юному Наследному принцу. Что он мог ей сказать? Какие слова найдутся у того, кто принес столько боли тому, кто всегда смотрел на него с безграничной преданностью? В его мыслях, обычно таких ясных и решительных, царил хаос. «Прости»? Это слово было обесценено и жалко, крошечный камешек, не способный заполнить пропасть, которую он вырыл своими собственными руками. «Я должен был так поступить»? Это звучало бы как оправдание, а он не искал оправданий. Он и не заслуживал их. Любое объяснение превратилось бы в жалкое бормотание, оскверняющее ее тихую жертву. Он ушел. Вернее, сбежал, не в силах встретиться с ее взглядом. Ноги сами понесли его прочь, спасая от последнего испытания, которое оказалось страшнее любого боя. Что бы он разглядел в ее глазах? Отражение собственного предательства? Ненависть, которую он, казалось, так жаждал, но вид которой теперь вселял в него леденящий ужас? Или, что было бы невыносимее всего, — все ту же любовь, потускневшую, искалеченную, но не угасшую? Последнее было бы самой изощренной пыткой. Лучше не знать. Лучше остаться в неведении, с этим гнетущим вопросом, который будет терзать его изнутри, чем увидеть в ее глазах приговор или, что хуже, прощение, которого он был недостоин. И он растворился в тени, оставив между ними лишь шаги, которые так и не были сделаны, и слова, которые так и не были произнесены. Он не явился на Совет, без объяснения причин заперся в своем кабинете. Впервые в жизни он пил так сильно и пил, чтобы напиться, чтобы сознание, затуманенное алкоголем, не рисовало перед ним эти отвратительные картины. Он опустошил множество кувшинов, желудок сводило от приступов рвоты, но он продолжал вливать в себя вино, ибо стоило ему хоть на миг остановиться и перед глазами вновь всплывала Сакура, отдающаяся его всемогущему, ненавистному брату. Сакура, закатывающая глаза от удовольствия, улыбающаяся безумной улыбкой и плавящаяся в экстазе в руках этого мерзкого человека. Ярость огненным вихрем сжирала нутро Саске, затмевала разум, приводя Наследного принца в бешенство. Его Высочество, слегка шатаясь, в темноте на ощупь нашел кувшин и хлебнул из горла тошнотворное поило. Еще вчера этот напиток он бы прозвал «божественным нектаром», аккуратно разливая в пиалы из полупрозрачного фарфора, но он больше не ощущал его мягкого вкуса и сладкого аромата. - В моем поместье ты лишь раз позволил себе глоток вина, - голос человека в углу комнаты звучал подобно шипению змеи. - И в тот же день обрюхатил твою дочь, - с горечью огрызнулся Саске, - Знаешь, я столько пью, но никак не пойму, как я мог от одной пиалы помутиться рассудком и возлечь с ней? Как много вопросов хотелось задать мужчине, что скрывался в темноте кабинета, но князь Орочимару имел большую власть над наследником престола. Его Высочество не мог просто так высказать свои подозрения, ибо бледная рука князя довольно крепко ухватилась за его горло и в любой момент могла сломать шею. Саске не видел, но он кожей ощущал, как самодовольная улыбка расцветает на губах мужчины. - Мои дочери исключительно хороши в искусстве соблазнения и все же расположение Его Величества они завоевать не смогли, - голос князя звучал тихо, но властно и уверенно. Наследный принц молчал. Он был слишком уязвим сейчас, оголяя перед этим опасным человеком свое кровоточащее сердце. Саске, к своему несчастью, не был посвящен в детали плана Орочимару, но понимал, что тот прибыл в столицу, поскольку первый важный шаг был сделан – они приблизили к телу Императора своего человека. Только вот выбрали они не того, кого нужно. А в глазах князя все складывалось как нельзя лучше. Верная рабыня Наследного принца провела с Его Величеством всю ночь, что дозволялось лишь Императрице. Поэтому Государь, как полагал Орочимару, был полностью очарован низкорожденной красавицей. - Каждый день наслаждаясь красотой моей дочери, скажи, ты сейчас смеешь тосковать по бывшей рабыне? Саске не ответил и в этот раз. Острые подобно заточенным стальным клинкам слова стремились вырваться наружу и поразить неприятеля, но лишь вонзались в горло своего хозяина, причиняя невыносимые страдания. Что он мог ответить? - Его Величество давно посещал ее по ночам, - шепот приближался, - Как удачно Кабуто заметил их. Орочимару оказался у кресла принца и кончиками омерзительных длинных ногтей провел по щеке Саске. Его Высочество сам все видел. Он не хотел верить лицемерному лекарю, надеясь до последнего в то, что Сакура была оговорена Кабуто и не сближалась с Императором. Она ведь не могла так легко предать его и отказаться от своих чувств. Но в тот день, когда Саске пришел в ее покои в Зале умственного развития, он нашел стихи, написанные рукой самого Государя. Он понял: она отвернулась от него, зеленые сливы и бамбуковые лошадки остались позади, легкомысленно отступив перед новой привязанностью. Наверное, Сакура не заслуживала всех переживаний принца, но он не мог перебороть свои чувства. С этого дня его бывшая рабыня стала инструментом в руках князя Орочимару. Вещью, с помощью которой Наследный принц должен был поквитаться с Достопочтенным братом и занять свое законное место. Возвышение Сакуры всколыхнуло привычный уклад Дворца, став причиной перемен для всей свиты «старых» наложниц. Три баолинь, годами хранившие верность в стенах Внутреннего двора, были продвинуты выше. Судьбы их, впрочем, сложились по-разному. Кин Цучи, чьи редкие ночи с Сыном Неба были мимолетны и холодны, разделила участь простолюдинки Миры, едва удостоившись статуса наложницы четвертого ранга – цайжэнь. Иная участь ждала госпожу Самуи — мать единственного наследника. Степная красавица была вознесена до третьего ранга – мэйжэнь, став полновластной хозяйкой Дворца хризантем. Виновнице всеобщих изменений, самой Сакуре, достался словно проклятый кем-то статус баолинь. Едва прозвучали официальные приветствия во Дворце земного спокойствия, как фигура новоиспеченной наложницы будто растворилась в воздухе, навсегда стеревшись из памяти Императора. Однако раннее забвение со стороны Государя не только не тревожило Сакуру, но и приносило странное облегчение. Теперь, когда страсти улеглись, она могла трезво оценить собственную опрометчивость. Согласись она тогда стать второй супругой кого-то вроде Наруто Узумаки, ученика её законного отца и друга Наследного принца, её «полезность» была бы той же. Но она могла бы навещать могилу матери, жечь для неё бумажные деньги и шептать ей о своих печалях. Теперь ей открылась подлинная суть игры, в которую её втянули. Главный лекарь, подтолкнул её в объятия Его Величества, словно пешку на доске. Кому, как не ему, ведомы все тайные тропки императорского сердца? Кто иной мог с первого вздоха распознать голос Государя или угадать профиль в сумраке Зала умственного развития? Мужчина, так часто и навязчиво посещавший покои Сакуры, очевидно, прознал о ее дружбе с «Шисуи», прекрасно понимая, кто скрывается под маской простого стражника. Но почему он решил ее использовать? Кабуто ведь было прекрасно известно о её трусости. Сколько бессонных ночей провела она, сжигаемая страхом, что Первый принц мучается в горячке по её вине? Сколько раз она приближалась к киноварно-красным вратам Дворца хризантем, чтобы, замерши у порога, повернуть обратно? Прежняя Сакура, та, что спорила со старшими и бросалась в омут с бесстрашием юной дурочки, канула в Лету. Её место заняла другая — та, что боялась каждого шороха за стеною. Боялась, что одна её оплошность станет последней не только для неё, но и для сотен невинных людей из клана Хатаке. И в самой глубине души зрело горькое убеждение: а стоит ли вообще пытаться расположить к себе Императора? Что она могла предложить Повелителю, пред чьим взором прошли сотни изысканных красавиц? Её заурядная внешность, которую не удостоил вниманием даже менее искушенный Наследный принц? Её скромные познания в литературе и каллиграфии, которые он и без того почитал за детскую забаву? Он знал её лишь как прилежную ученицу, и едва ли взглянул бы иначе. Саске, чье равнодушие стало для неё первой и самой жестокой школой, не увидел в ней женщины. Что уж говорить о Его Величестве, для которого она была всего лишь тенью у его ног — бледной и невыразительной. Мысль о том, чтобы пытаться соперничать с ослепительными красавицами вроде госпожи Самуи или очаровательной, элегантной, благородной Ваньи, казалась не просто тщетной, но и кощунственной. В её нынешней незаметности была хоть какая-то ясность и долгожданное спокойствие. Пыль событий медленно осела, обнажив пустынные руины ее сердца. На этом выжженном фундаменте можно было бы начать строить что-то новое, но Сакура не спешила. Она куталась в тишину своего нового статуса, как в поношенный, но мягкий халат, и позволяла себе просто существовать. Однако даже в эти редкие мгновения покоя ее не покидало тревожное предчувствие. В самом потаенном уголке души, куда не доходил свет дворцовых окон, тлел холодный страх. Страх того, что однажды дверь ее покоев откроется без стука, и на пороге возникнет улыбающаяся тень Главного лекаря. И тогда Кабуто, положив на ее плечи свои тонкие, холодные пальцы, потребует исполнения долга — того, на что у нее больше не останется ни сил, ни отваги. Шли дни. Сакура по крупицам привыкала к новой жизни: к немыслимым расстояниям Внутреннего двора, которые она меряла шагами каждое утро, направляясь ко дворцу Императрицы; к неумелой рабыне, за которой приходилось переделывать работу. Прочие обитательницы гарема словно не замечали её, и даже Ваньи притихла, затаившись в выжидающей позе хищницы, что следит за добычей. Сакура же, в свою очередь, добровольно заключила себя в стенах Дворца вечной справедливости, покидая их лишь в случае крайней необходимости. И вот эта новая жизнь, тихая и предсказуемая, начала рождать в ней опасный мираж — иллюзию безопасности. Постепенно в её душу стало закрадываться тихое, обманчивое убеждение: а что, если Кабуто и впрямь оставил её в покое? Разочаровался в своей серой мышке, не оправдавшей надежд, и выбросил из головы, как сломанную кисть? Возможно, её величайшей удачей стало её же ничтожество. И эта мысль, сладкая и ядовитая, начинала пускать корни в её истосковавшейся по покою душе. С наступлением осени Внутренний двор Запретного города стал преображаться, наполняясь особым, умиротворённым настроением. Трава на лужайках медленно желтела, будто выцветая под пристальным взглядом небес. А одинокий клён во дворе Дворца вечной справедливости окрасился в багрянец. Его листья, словно капли застывшей крови, теперь почти неотличимые от цвета киноварно-красных стен, изредка опадали на белоснежные каменные плиты, шелестя под подошвой шелковых туфель юной наложницы. Близился Праздник середины осени, внося в размеренную жизнь двора легкое оживление. На очередном утреннем собрании Императрица, как того требовал обычай, объявила, что наложницы могут принять участие в подготовке торжества. Как и следовало ожидать, порыв проявила лишь одна Ваньи. Она тут же вызвалась помочь с выбором танцев, музыки и увеселительных игр, сверкнув глазами. Подобная суета была ей по душе, и ни один праздник не обходился без её ослепительного выступления. Все знали: Ваньи непременно явится в самом экстравагантном наряде, дабы приковать к себе взоры не только Его Величества, но и всей императорской семьи, и высшей знати. Остальные женщины Его Величества промолчали, что Сакура посчитала как разрешение на неучастие в празднике. Прекрасно. Бывшей служанке всего-то оставалось выбрать наряд, который бы не стал привлекать лишнее внимание, но в то же время не был бы излишне прост. Юной наложнице были известны правила этикета, но мода оставалась той частью жизни, в которой она совершенно ничего не знала. В вопросах моды столичные девушки руководствовались сплетнями, советами служанок и наставлениями матерей. Для Сакуры эти источники были закрыты. Она смутно улавливала новые веяния — например, что линия талии с каждым сезоном поднимается всё выше, — но вот выбор цвета оставался для неё тёмным лесом. А цвет в стенах Запретного города имел решающее значение. Всё осложнялось тем, что наложницы, прибывшие из степей, с пренебрежением относились к тонкостям дворцового этикета. Они не меняли ни расцветок, ни узоров в зависимости от времени года, предпочитая, подобно всем варварам, надевать на праздники всё самое яркое и драгоценное разом. Поскольку же их было большинство, утончённый язык тканей и оттенков начал стираться. И лишь с появлением во дворце госпожи из клана Яманака женщины Императора вновь научились вдумчиво подходить к выбору, превращая наряд в безмолвное послание. Ваньи, к примеру, хоть и отдавала предпочтение фиолетовому — цвету своего клана, — но позволяла себе и игры с синим или розовым. Однако в вышивке на поясе или в отвороте рукава всегда таилась её родная краска, намёк, понятный лишь посвящённым. Возможно, именно по этой причине Сакуре и было выделено столько ткани всех оттенков зелёного — цвета клана Хатаке. Слуги, в своей простоте, решили, что новая баолинь пойдет по стопам госпожи Яманака и будет с гордостью носить цвета своей семьи. Но в этом-то и заключалась главная проблема: Сакура была всего лишь приемной дочерью. А сам господин Хатаке, по её мнению, поступил жестоко, доведя её драгоценную матушку до отчаянного шага. Она не могла носить то, что каждый миг напоминало бы об этом. — Госпожа, — робко окликнула её юная рабыня, — кроме зелёного, здесь есть ещё серый и серебристый. Девушка вынула из сундука аккуратные свёртки превосходного по качеству, но безрадостного по виду шёлка. Разбирая склад, Сакура с горечью размышляла о том, как мало она имела, даже нося скромный статус наложницы Его Величества. После той единственной ночи он одарил её более чем скупо — ровно то, что полагалось по рангу, ни монеткой больше. Её взгляд с тоской скользнул по серебристой ткани. Почти в таком же платье, цвета пыли и забвения, она и вышла когда-то из покоев Императора, и этот цвет казался ей унизительно похожим на форму служанок Дворца небесной чистоты. Но выбора не оставалось — времени было в обрез, а шить было больше не из чего. Праздник середины осени в Запретном городе был зрелищем поистине императорского величия. Под сводами Зала Сохранения гармонии, украшенными красными шелковыми лентами, пылали тысячи свечей, их отблески дрожали в позолоте колонн и зеркальной поверхности черного лакированного пола. Воздух был густ от аромата османтуса и дорогих благовоний. В центре этого великолепия, в самой глубине зала перед золоченой ширмой расположилась императорская чета. Блюда с лунными пряниками в форме зайцев, серебряные кувшины с вином, диковинные фрукты, уложенные в виде священных символов — всё говорило о немыслимой роскоши. Наследный принц явился на банкет со своей наложницей, чье платье из парчи затмевало лунный свет за высокими окнами. Напротив него теснились наложницы Императора — живой сад из шелка и жемчуга, где Ваньи в своем фиолетовом наряде сияла ярче всех. Среди знати, в стороне от общего веселья, сидел господин Хатаке. Его темно-зеленый наряд скромно терялся в этом море сверкающих одежд, но взгляд его был тяжел и внимателен. И где-то на периферии этого блеска, почти невидимая, в своем серебристо-сером платье, с нефритовой шпилькой в волосах, позади двух рядов наложниц скромно сидела Сакура — призрак в царстве живых, наблюдающий, как по ее прошлому танцуют чужие тени. Ей оставалось лишь наблюдать за весельем знати, будто сквозь тонкую, но незримую ширму. Сдержанно улыбаясь в такт всеобщему смеху, когда очередной подвыпивший чиновник произносил витиеватый тост. Девушка прилагала все силы, чтобы её взгляд не скользнул в сторону Наследного принца. И напрасно, о как напрасно она надела его шпильку! В её шкатулке хранились и другие украшения. Однако сегодня утром рука сама потянулась к этому единственному подарку, а сердце нашло жалкую отговорку: мол, белый нефрит её шпильки лучше всего сочетается со сдержанным серебром её платья. Ложь. Это была слабая, отчаянная попытка ощутить хоть какую-то связь с тем, что навсегда утрачено, и теперь холодный камень в волосах жёг её словно раскалённое железо. — Ваше Величество, — раздался звонкий, подобный нефриту, голос. Ваньи, только что вернувшаяся на своё место, сияла свежестью и румянцем. — Поскольку Её Величество Императрица оказала мне высочайшую честь и доверила украсить сей праздник увеселениями, позвольте в завершение вечера развеять тень скуки и предложить гостям сыграть в одну игру. Ещё один тост назад она кружилась в танце с веерами, и её отлучка была вызвана необходимостью сменить взмокшее от усердия платье. Но, казалось, изнурительный танец лишь придал ей сил: щёки горели алым шёлком, глаза сияли, а улыбка стала ещё ослепительнее. Император лишь кивком дал своё молчаливое согласие, и Ваньи, сияя, приступила к объяснению. Суть игры была проста: каждый гость должен был написать своё имя на маленьком листке и бросить его в парчовый мешочек. Затем имена перемешивались, и Ваньи, с кокетливой таинственностью, извлекала одно из них. Избранник должен был продемонстрировать свой талант — спеть, станцевать, прочесть стихи, — а в награду госпожа из клана Яманака дарила ему бесценную жемчужину совершенной формы. Забава была незамысловата и давно вошла в моду среди столичной знати. Но у Сакуры сердце сжалось в ледяной ком. Она не знала о других, но ей было доподлинно известно, что демонстрировать ей абсолютно нечего. Пока слуга с мешочком приближался, в её голове молнией созрел отчаянный план. Притворившись, что обмакивает кисть в тушь, она быстрым движением свернула чистый листок и бросила его в мешочек. «Если Ваньи и вытащит пустой пергамент, никто не станет доискиваться, кто решил сжульничать», — с надеждой подумала Сакура, сжимая влажные ладони. Лучше рискнуть, чем опозориться перед всем высшим светом. Все имена были собраны, и первым «счастливцем» оказалась сама Её Величество Императрица. Лёгкая краска залила её щёки, но она тотчас подняла круглый веер, скрывшись за шелковым экраном, будто за стыдливой луной. Как бы то ни было, она пришла на пир во всеоружии — в ее руках в тот же миг оказался небольшой свиток шёлка, вышитый её собственной рукой. На длинном полотне была запечатлена сама эта праздничная сцена, и каждый из присутствующих мог отыскать в причудливой вышивке себя. Кропотливая работа, в которую были вложены долгие дни, вызвала всеобщее восхищение и одобрительный гул. Затем настал черёд чиновников. Один за другим они декламировали стихи, и под монотонные ритмы многие из охмелевших гостей начали клевать носами прямо за столиками. Заметив всеобщую скуку, Ваньи с улыбкой встряхнула парчовый мешочек и, к всеобщей радости, извлекла имя наложницы Наследного принца. Всем были ведомы таланты дочерей князя Орочимару. И красноволосая красавица избрала для исполнения «Песнь скорби» Бань-цзеюй. «Я свежий шёлк беру — как иней ранний, как чистый снег, прозрачна белизна…» — её голос, чистый и глубокий, парил под сводами зала. Она ловко орудовала круглым веером, прикрывая лицо, чтобы кокетливо выглянуть из-за него, усиливая театральный эффект. Закончив песню на самой пронзительной ноте, она из-за шёлкового щита бросила на своего Господина взгляд, полный тоски и намёка. И этот взгляд говорил на тайном языке, известном лишь им двоим. Но тут же была отвергнута им и поникнув вернулась на свое место. После еще нескольких выступлений оставалась лишь одна жемчужина, а значит, игра близилась к своему завершению. Сакура было уже выдохнула, размышляя о том, какой же далекий путь ей предстоял до Дворца вечной справедливости, как звонкий голос Ваньи эхом отразился о своды зала. Только что было произнесено имя баолинь. - Сестра, что же ты нам покажешь? – с яркой улыбкой спросила Ино ошарашенную наложницу. Сакура медленно встала и прошла в середину зала. Ее сердце было готово выпрыгнуть из груди. «И это новая наложница Его Величества?», «У нее что совсем нет вкуса?», - раздался неодобрительный шепот. Словно услышав их Яманака повторила свой вопрос, акцентируя внимание на растерянности баолинь. «Она немая?», - выпившие люди слабо контролировали свою речь, даже находясь на банкете у Императора. - Ваше Высочество дарит нам подарки, но кроме Ее Величества Императрицы никто не одарил Вас, - тихо начала Сакура. «Ничего не слышно, что она говорит?», - не переставали возмущаться чиновники, привыкшие громко излагать свои мысли. - Предлагаю, - голос девушки дрогнул и чуть не сорвался, - чтобы Ваше Высочество выбрало иероглиф, а я бы уже изобразила его для Вас. - Чудесно! – Ваньи радостно захлопала в ладоши, - Баолинь из рода Хатаке решила продемонстрировать свой талант в каллиграфии! – к ее смеху присоединились остальные присутствующие. «Женщина будет показывать нам искусство каллиграфии?» — Мне невероятно полюбилась песня, что спела наложница Его Высочества, — не унималась Ино, и её улыбка казалась застывшей маской. — Быть может, ты напишешь для меня её строки? Хоть задание и отличалось от предложения баолинь, но просьба не казалась сложной, и Сакура кивнула в согласии. Однако всё простое обернулось невозможным, когда перед ней водрузили огромный стол, на котором лежал столь же необъятный, ослепительно белый свиток. Заполнить его каллиграфией, достойной взора Императора, мог бы лишь искусный мастер, коим девушка, разумеется, не являлась. По залу вновь прокатился злобный шепот. Заскучавшие и изрядно выпившие дворяне, чьё веселье поутихло во время поэтических чтений, теперь жаждали нового зрелища. И падение молодой наложницы, её замешательство и страх, казались им куда более занимательными, чем любое искусное выступление. Что ещё способно веселить столь же сильно, как сладостный трепет чужого позора? — Эта песня о забытой наложнице, — внезапно раздался голос Императора, до сего мгновения хранившего молчание. Он не повышал тона, но каждый звук, холодный и отточенный, как клинок, отзывался эхом от стен. — Скажи же, неужели ты хочешь обвинить Нас в равнодушии? В зале воцарилась мертвая тишина, в которой был слышен лишь трепет пламени свечей. Все разом позабыли и о яствах, и о вине, и о жалком виде юной наложницы. Присутствующие выпрямились, затаив дыхание, а те, кто дремал или изрядно охмелел, вмиг почувствовали ледяную трезвость, смывшую всё веселье. Его Величество поднялся с места. Каждое его движение было исполнено безмолвной власти, от которой воздух в зале вмиг стал холоднее. Спускаясь по ступеням, он оказался в центре зала, и его грозная черная фигура, отливающая темным шелком и золотом вышивки, затмила собой все окружающее великолепие. Рядом с огромным белоснежным холстом Сакура показалась ему ребенком, затерявшимся посреди безжалостного заснеженного поля. Он остановился у стола, и казалось, сама тень от него поглотила свет. Его взгляд, тяжелый и пронзительный, был устремлен на девушку, а в напряженной тишине слышался лишь шелест его одеяния. Даже Ваньи, тут же погаснув словно свеча на ветру, невольно отступила на пару шагов, сраженная ледяным величием Сына Неба. В ее глазах читался животный страх — трепет перед тем, в чьих руках была сосредоточена безраздельная власть над жизнью и смертью. Его Величество одним поворотом головы велел наложнице перед ним подойти к его стороне стола. Взмахнув рукой, он подозвал слуг, что тут же принесли с собой чернила и заранее подготовленную тушь. Отойдя от стола на полшага, он молчаливо указал ей место перед собой. И хотя сердце её бешено колотилось, готовое выпрыгнуть из груди и разбиться о пол, Сакура повиновалась. Она прошла на указанное место, ощущая на себе тяжесть сотен взглядов, и встала между Императором и ослепительной белизной свитка. Государь вдруг склонился к уху баолинь и впервые за долгое время она услышала мягкий голос «братца Шисуи»: - Просто доверься мне. Он взял кисть и вложил его в её белоснежную, дрожащую руку. Затем его пальцы обхватили её ладонь сверху, и прикосновение оказалось на удивление нежным, но в этой нежности таилась безоговорочная властность. Каждое движение его руки было точным и уверенным, оставляя ей лишь покорно следовать за его волей. Дыхание Сакуры застряло в горле. Она чувствовала исходящее от него тепло и неумолимую силу, превращавшую её руку в продолжение его замысла. Обмокнув кисть в тушь, он, с присущей ему утонченной аккуратностью и скрытой нежностью, начал выводить строки из второго стиха «Дум в разлуке» Юань Чжэня. Его кисть порхала над бумагой, изящно и легко вырисовывая иероглифы, что, казалось, были отпечатаны в самой глубине его сердца. Рука Сакуры покорно следовала за движением его руки, и на миг ей почудилось, будто они снова перенеслись в тишину Зала умственного развития. Он был всего лишь братцем Шисуи, а она — всего лишь барышней Хатаке, и в этот миг он давал ей очередной урок каллиграфии. Но обжигающая близость их тел, тепло его груди у её спины и его ровное, горячее дыхание на её виске не позволяли окончательно погрузиться в сладкую иллюзию. Оторвав взгляд от рождающихся на бумаге строк, она подняла глаза и столкнулась со стеной осуждающих взглядов дворян. И среди них, о боги, она впервые за вечер встретилась взглядом с Его Высочеством Наследным принцем. Его глаза, всегда казавшиеся ей бездонными, теперь были полны бури. Холодная непроницаемость уступила место огню, в котором плясали тени горького разочарования и немой боли. Впервые за все время она увидела, как его сдержанность треснула, обнажив слепую, всепоглощающую ярость. И сквозь собственный страх и смятение Сакура с изумлением ощутила в своей душе тонкую, острую, как лезвие ножа, нить удовлетворения. Ей открылась горькая истина: он видел не просто урок каллиграфии. Он видел ее, стоящую в тесном кругу объятий его ненавистного брата, и эта картина жгла его изнутри. И в этот миг, под тяжелым взглядом Императора и пылающим взором Принца, она ясно осознала свою желанность. И это знание было одновременно ужасающим и восхитительным.