Полдень

Утро после праздника было холодным и чужим. Сакура лежала, цепляясь за одеяло, будто за ускользающее тепло рук Его Величества. На коже — призрачный след. В сердце — отголосок бури взгляда Принца. Одиночество, что было ей крепостью, дало трещину. Сквозь неё проглядывало нечто новое, горькое и сладкое: чувство, будто она что-то значит. Как глупец, однажды попробовавший вино и теперь тоскующий по его сладкому аромату, Сакура раз за разом мысленно возвращалась в тот вечер в Зале Сохранения гармонии. Сначала обрывками: тяжёлый взгляд, тёплые пальцы на её запястье, золото сотен свечей. Потом — целыми картинами, которые окрашивали серые будни в тревожные, пьянящие цвета. Повторится ли это? Она боялась даже думать над ответом. Боялась, что боги жестоко подшутили над ней, дав один миг внимания, чтобы потом обречь на вечное одиночество. Ибо с каждым новым днем, проведенным вдали от покоев Государя, тени равнодушия сгущались все сильнее. Дворец — чуткий механизм. Он умеет взвешивать милость и отвечать соответствующим холодом. Слуги из Управления делами, чьи улыбки раньше казались теплыми, почти родными, теперь проходили мимо, опустив глаза. Угля в жаровне становилось меньше, еда — проще и холоднее. Просьбы наложницы тонули в тишине, будто их и не произносили. Каждый день забвения утончал невидимую нить, связывавшую её с миром. Она снова становилась призраком. О боги, как же легко было пропасть в этой куче камня и дерева, прозванной кем-то центром Мира. Её пугало не только скорое забвение, но и молчание Кабуто. Тот, кто привёл её сюда, будто растворился в воздухе. Его отсутствие было страшнее всего. И, кажется, оно означало лишь одно: Сакура осталась совершенно без какой-либо поддержки. Но одна она не была. Юной наложнице сама судьба даровала нежданную и тяжёлую ношу — заботу о чужой жизни. Этой ношей стала Моэги, неловкая девочка-рабыня, смотревшая на неё с беззаветной преданностью заблудившегося щенка. Подобно юной матери, едва осознавшей своё новое положение, Сакура порой забывала о присутствии служанки, погружённая в собственные мысли и страхи. Но тяготы дворцовой жизни — скудный ужин, пронизывающий холод покоев — они делили поровну. И всякий раз, встречая в темных глазах Моэги немой вопрос и полное доверие, Сакура снова и снова осознавала истину: от её решений, от её милости теперь зависела не только её собственная судьба, но и жизнь этого хрупкого существа. Ответственность, для которой она сама была ещё слишком молода и неопытна, ложилась на её плечи с непосильной тяжестью, превращая каждый её шаг из робкого жеста отчаяния в осознанный выбор. Наложница, забытая Повелителем, была все равно что трупом. А о ее слугах и рабынях и речи быть не могло. Это прекрасно знали женщины покойного Императора, но при нынешнем Правителе лишь Сакуре довелось ощутить на себе страх, который могли понять лишь женщины, что побывали в постели Государя. Не любовь толкала их на безумные поступки, а желание остаться в живых и сохранить близких. Во Дворце дороже золота и нефрита была милость Государя. Не было иного пути выжить, кроме как добиться его расположения. Приблизиться к нему… Мысль по-прежнему заставляла сжиматься от ужаса. Но страх перед медленной смертью в забвении оказался сильнее. План созревал медленно. Сакура не была искусна в любви, ничего не знала о соблазнении, да и об Императоре знала так мало, что вряд ли смогла был придумать, как привлечь его внимание. У нее не было средств подкупить слуг, чтобы попасться ему на глаза, ей не хватало смелости и талантов выступить на празднике подобно Ее Высочеству Ваньи. После долгих ночей, проведенных в раздумьях, она лишь смогла вспомнить слова, что произнес Государь, явившись к ней под маской «братца Шисуи». Он с усмешкой говорил своей ученице о девушках, что встречаются на пути Повелителя в Императорском саду. Должно быть он часто там бывает. И, разумеется, ему было известно об опасных играх, затеваемых этими женщинами. И всё же он приходил. Значит, правила игры были ему не в тягость. Шанс был призрачным. Он мог не прийти. Пройти другой дорогой. Не заметить. Но сидеть и ждать, пока судьба решит за неё, было больше нельзя. Лучше пусть увидит жалкую уловку и отвернётся с презрением, чем не увидит вовсе. Впервые за долгое время её утро обрело цель. Каждая деталь стала оружием: скромное, неяркое платье, чтобы не потеряться среди цветов, шпилька, чтобы блеснуть в луче света, бледность лица, которую можно принять за утончённость. Она не будет падать к его ногам. Она просто будет там. В нужный час. В нужном месте. А там — будь, что будет. Шла середина зимы, и в Императорском саду буйным огнем цвели алые цветы зимней сливы. Сакура приоткрыла окно, впуская в свои скромные покои холод. Снаружи тихо падал снег. Огромные, неторопливые хлопья, словно невесомые бабочки с серебряными крыльями, медленно кружились и ложились на холодную землю. «Его Величество не пропустит такого», — промелькнуло у неё в голове. Если государственные дела не поглотят его целиком, он непременно придёт полюбоваться, как алая роскошь слив укутана в пушистое, первозданное белоснежье. - Госпожа, - раздался у входа робкий голос. Моэги стояла, сжимая в руках черный плащ, отороченный скромным кроличьим мехом. Сакура закрыла окно и тихо вздохнула. Её лучшие наряды, когда-то подаренные госпожой Рин, давно устарели. Вот этот плащ, простой, как и подобает одежде служанки, был едва ли не единственной ценностью в её скудном приданом, ибо готовили его не для будущей наложницы. Баолинь подошла к рабыне и накинула плащ на узкие плечи. Ткань была прохладной, а мех - мягким и теплым. - Моэги, я прогуляюсь в саду, - произнесла Сакура, и в её голосе прозвучала взволнованная нота. - Останься, приберись здесь. В полупустом заднем зале Дворца вечной справедливости убирать было нечего, но маленькая рабыня не смела перечить. Она лишь смиренно поклонилась, провожая госпожу долгим взглядом. Минуя пустующий Дворец всеобщей справедливости, Сакура направилась на север. Императорский сад находился ближе к её покоям, чем любые другие важные строения — ироничная милость судьбы. Пройдя под аркой ворот у изящного двухэтажного Павильона алого снега, она замерла. Вот она и в саду. Вокруг — тишина, нарушаемая лишь шелестом падающих хлопьев, и ослепительная белизна, подчеркивающая алый огонь сливовых ветвей. Куда ей идти? Растерянность длилась лишь миг. Конечно, ей следовало направиться в самую гущу алых зарослей, под сень покрытых снегом ветвей, и ждать. Она осторожно ступила на усыпанную снегом дорожку, ведущую вглубь сада. Воздух был хрустально-чист. Вдруг сквозь кружево ветвей и падающих хлопьев Сакура увидела движение. Среди ослепительного великолепия красных слив, будто сама ожившая поэзия о хрупкой красоте, кружилась девушка. На ней было лёгкое, полупрозрачное платье цвета утреннего неба, сквозь которое отчётливо проступали очертания стройного тела. Она танцевала босиком на снегу, её тонкие руки взмывали вверх, ловя несуществующие цветочные лепестки. Танец был прекрасен, безумен и страшен одновременно. Сакура замерла. Ей стало физически больно смотреть на это зрелище. Ноги танцовщицы, погружённые в снежную кашу, уже посинели от холода. Её обнажённые плечи и руки покрывались гусиной кожей, а губы, вероятно, давно потеряли цвет. Это была не уловка, а отчаянная, почти самоубийственная ставка — бросить вызов морозу в надежде, что её жертвенная красота привлечёт внимание Государя. «Бедная глупышка», — с горькой жалостью подумала Сакура. Она понимала этот порыв до мозга костей, эту готовность на всё ради взгляда. Но видя синеющие пальцы ног и дрожь в тонких плечах, она ощущала лишь леденящий ужас. Вокруг не было ни души. Лишь бесконечные хлопья снега продолжали своё неторопливое, равнодушное падение, будто стараясь похоронить под холодным саваном эту хрупкую, безумную красоту. Тишина была оглушительной, нарушаемой лишь шелестом снега да прерывистым дыханием танцующей. Сакура стояла не в силах отвести взгляд. Ей хотелось остановить эту бессмысленную жертву. Но горло сжал спазм. Кто она такая, чтобы давать советы? Она сама пришла сюда с той же целью. Только её методы были тише. Не лучше ли эта отчаянная искренность, чем её собственные робкие расчёты? Вопросы жгли её изнутри, как мороз, жгущий кожу незнакомки. Когда «братец Шисуи» с лёгкой усмешкой говорил о девушках, поджидающих Государя, он имел в виду и это? Это жуткое, пронзительное зрелище казалось ему забавным? Видел ли он в этом лишь глупую уловку, достойную снисходительной улыбки, или же холодное любопытство к пределам человеческой отчаянности? Сакура не знала, что толкнуло эту девушку на столь страшную жертву - бедность, отчаяние, приказ клана или слепая, всепоглощающая надежда. Но глядя на это, она с горькой яростью подумала: а не лучше ли было бы Императору навсегда запереться в своих покоях? Окружить себя стенами и не появляться больше здесь, где каждая его случайная прогулка рождает ледяные миражи отчаяния. Чтобы те, кто жаждет его милости, не превращали свои жизни и тела в хрупкие, тающие на глазах украшения для его сада. Но она тут же поняла всю наивность этой мысли. Не в этом ли и заключалась суть его власти - быть тем ослепительным, всепоглощающим пламенем, к которому несутся мотыльки, не ведая, что их ждёт лишь погибель? И не её ли удел теперь - делать свой выбор: остаться в безопасной, холодной тени и тихо угаснуть или ринуться в этот огонь, рискуя в миг превратиться в горстку пепла. Стать ещё одной жертвой, чья красота и страсть сгорят ярко, но быстро, оставив после себя лишь горький запах тления и равнодушную память у тех, кто наблюдал за этим со стороны. Силы танцующей давно иссякли. Её движения стали тяжелыми, почти неуклюжими, каждое вращение давалось ценой тихого стенания, которое терялось в шелесте снега. Но она не сдавалась, черпая упрямство из самых тёмных глубин своей души. Она отчаянно отказывалась признать поражение. Его Величество не пришел. Её жертва тонула в молчании. Сакура почувствовала, как по её щеке скатывается горячая слеза, а за ней - другая. Это была не жалость, а яростная, глухая обида. Обида за эту невинную, истерзанную душу, за эту напрасную красоту, принесённую в жертву безразличному идолу. Её собственное сердце, закованное в лёд расчёта, треснуло. Она беззвучно, но слёзы жгли кожу. Они были здесь одни. Лишь наложница низкого ранга стала единственной зрительницей этого роскошного представления, кажется, стоившего жизни и здоровья безымянной служанки. Силы покидали незнакомку и стоило танцовщице, наконец, пошатнуться и бессильно рухнуть в снег, подобно сломанной алой ветке, как за спиной Сакуры раздался голос. Низкий, спокойный, прозрачный, как лёд на поверхности озера. - Ты тоже пришла посмотреть на цветение сливы? Сакура застыла. Она узнала голос, даже не видя лица. Его Величество стоял прямо позади неё. Медленно, будто двигаясь сквозь густую воду, она обернулась и опустилась на колени в холодный снег. Глубокий поклон скрыл её лицо. - Наложница приветствует Императора. Желаю Императору долгих лет жизни. Слова звучали по заученному ритуалу, но голос её предательски дрожал. Она не смела поднять голову, чувствуя на себе его взгляд, который, казалось, видел насквозь её страх и немые слёзы. - Можешь подняться. Голос прозвучал ближе, чем она ожидала. От низких, спокойных нот его голоса по её коже пробежали мурашки. Повиновавшись, она медленно поднялась на ноги, и зимний свет, отражаясь от снега, упал на её лицо. Император смотрел на неё, и в его памяти оживал прежний образ. Тень в тёмных одеждах служанки, худая и болезненно бледная, что не оставила в его сознании ничего, кроме смутного силуэта. Но сейчас, в безмолвии заснеженного сада, перед ним предстало нечто иное. В своём скромном, почти бедном плаще, на фоне ослепительного алого цветения зимней сливы, она казалась не просто прекрасной наложницей, а частью этого чистого, сурового пейзажа. И красота её, прежде скрытая страхом и положением, раскрылась с неожиданной силой. Он был поражён. Белизна её кожи не была мертвенным фарфором фавориток — она была живой, как первый иней на рассвете, чистой и безупречной. По этой белизне теперь струился сбивчивый, живой румянец. Нежно-розовые волосы выбились из-под капюшона, оттеняя нежный овал лица. Но более всего его удерживали её глаза — зелёные, блестящие подобно редчайшим изумрудам. Слёзы придали им небывалую яркость и влажный, искрящийся блеск, а печальный, совершенный изгиб бровей довершал впечатление хрупкости, столь же естественной и совершенной, как цветок на заснеженной ветке. В этой простоте, лишённой всякой уловки, было больше истинного изящества, чем в любом из сокровищ его Дворца. Он был сражен её чистотой, но не ослеплён. Влажный блеск её изумрудных глаз был не только от слёз — в их глубине, словно тень на дне лесного озера, Государь неожиданно разглядел подавленную, но живую злость. Это не была робкая обида. Это было острое, почти дерзкое негодование, направленное… на него? На несправедливость увиденного? Это позабавило Итачи. За внешней нежностью и хрупкостью, которые он только что оценил, всё ещё пряталась знакомая и невероятно симпатичная ему сторона девушки. Он помнил её — ту барышню Хатаке, что могла открыто спорить с братцем Шисуи, шутить и подтрунивать над мужчиной. Не эту тихую, запуганную наложницу, которую Дворец пытался из неё сделать. В его глазах мелькнула холодная, заинтересованная искорка. Ему, уставшему от размеренной дворцовой жизни, солдату захотелось вновь ощутить сладость маленькой победы, вызволив на свет ту самую живую, страстную, дерзкую Сакуру. И для этого он затеял игру, правила которой были известны лишь ему одному. Его движение было стремительным и неоспоримым. Государь мягко, но крепко обхватил пальцами её подбородок, фиксируя лицо в нужном положении. Он не давал ей отвернуться, спрятать взгляд, в котором бушевали зелёные молнии. Его собственные чёрные глаза, непроницаемые и внимательные, смотрели прямо в её душу. - Говори. Один-единственный приказ. Лаконичный, лишённый украшений. Он не спрашивал «о чём» или «почему». Он требовал выдать то, что она припрятала в глубине своего беспокойного сердца. Его фигура в плаще из меха черной лисы нависала над её тонким станом, заслоняя свет и снежную пелену сада. Он был хищником, царём этой заснеженной земли, а она — казалось бы — лёгкой добычей, оказавшейся в его власти. Его взгляд, острый и неумолимый, держал её в неподвижности надежнее и крепче любых когтей. Но Сакура, встретив этот взгляд, не потупила глаз. Внутри неё что-то надломилось — или, напротив, распрямилось, как тетива, которую слишком долго тянули и наконец отпустили. Слёзы на её ресницах ещё не высохли, но в зелёных глазах полыхнуло то самое, живое, что он так хотел увидеть. Не покорность. Не страх. Не рассчитанная угодливость опытной наложницы. Гнев. Искренний, слепой, необдуманный гнев. - Ты жесток, - выпалила она, и голос её, вопреки всем правилам, вопреки страху, вопреки здравому смыслу, дрожал не от робости, а от ярости. - Разве можно так? Зачем приходить сюда, если знаешь, что из-за твоего появления де... если знаешь, что кто-то будет ждать? Замерзать в снегу, танцевать до потери сил? Ради чего? Ради одного взгляда, который может даже не упасть на неё? Она говорила сбивчиво, глотая окончания слов, но в этой сбивчивости не было слабости. Была та самая острота, которой ему так не хватало в бесконечной череде одинаковых лиц, одинаковых улыбок, одинаковых «как пожелает Ваше Величество». Он смотрел на неё и чувствовал, как в его давно остывшем, размеренном мире что-то неуловимо меняется. Эта девушка была не загадкой. Загадки требуют размышлений, времени, усилий. Она была вкусом. Редкой, почти забытой приправой в пресном, до тошноты приторном дворцовом меню. Острота, от которой защипало язык. Кислинка, пробивающая многолетнюю сладость. Он и не знал, что соскучился по этому вкусу. — Ты смеешь меня обвинять? — спросил он тихо, и в его голосе не было угрозы. Только любопытство. И, кажется, тень улыбки, спрятанная в уголках губ. «О боги, разумеется, нет! Что я делаю? Что я уже наделала?», - мысль ударила ледяной молнией, отрезвляя быстрее пощёчины. Только что её уста, эти грешные, невоздержанные уста, извергли слова, недостойные даже мысленного обращения к Сыну Неба. Она обвиняла. Она дерзила. Она посмела поднять на него голос, полный гнева, словно имела на это право. Лицо её в одно мгновение утратило румянец, став белее снега у их ног. Страх сдавил горло ледяными пальцами, лишая воздуха, лишая остатков рассудка. Она совершила непоправимое. Оскорбила Владыку Поднебесной. — Я… — голос сорвался. Она попыталась отвернуться, спрятать побелевшее лицо, опустить взгляд, полный ужаса и раскаяния. Но его пальцы, всё ещё мягко, но крепко сжимавшие её подбородок, не позволили. Она заметалась взглядом, как пойманная птичка, и отчаянно, беспомощно захлопала ресницами, не в силах выдержать эту чёрную, бездонную глубину. И тогда, оставив всякую надежду спасти свою жалкую судьбу, она выдохнула: — Та девушка… в снегу… Ваше Величество, прошу… Она не виновата. Она лишь хотела ... Умоляю, спасите её. Будьте милостивы к тем, кто так жаждет оказаться подле Вас. В её зелёных глазах, расширенных от ужаса перед собственной дерзостью, не было больше слёз. Только ледяное, неподвижное оцепенение приговорённой. Голос её дрожал, но не срывался на мольбу. Это было тихое, отчаянное требование справедливости. Его взгляд, чёрный и непроницаемый, ещё мгновение удерживал её зелёные глаза, полные ледяного оцепенения. Затем, не разрывая зрительной связи, он сделал едва уловимый жест пальцем свободной руки. Двое евнухов в тёмно-зеленых одеждах, застывших поодаль, беззвучно отделились от снежного пейзажа. Они уже знали. Им не требовалось объяснять. Их фигуры скользнули к распластанному пятну на белом покрывале сада, и спустя мгновение неподвижное тело бесследно исчезло, укутанное в плотную ткань. Император вновь обратил всё своё внимание на ту, что замерла в его руке. — Я не могу не приходить сюда, — произнёс он ровно, без тени оправдания. Просто констатация. Его пальцы всё ещё удерживали её подбородок, не давая отвести взгляд. — Но ты хочешь спасти всех, кто надеется на мой взгляд? Страх всё ещё сжимал горло, а в ушах шумело, будто она стояла на краю пропасти и ветер выдувал из головы все мысли, оставляя лишь чистый, животный инстинкт. Ответ вырвался сам, прежде чем разум успел его остановить. — Да. Это слово упало в снег, и тишина сада стала гуще, тяжелее. Он смотрел на неё долго. Его пальцы всё ещё удерживали её подбородок — не больно, но уверенно. Большой палец медленно провёл по её нижней губе, стирая невидимую пыль. И в этом жесте Сакура почувствовала странную почтительную нежность, словно он прикасался к драгоценнейшему из свитков. Она смотрела в его чёрные глаза и видела в них своё отражение. Маленькую, бледную, с губами, всё ещё хранящими тепло его пальцев. Наложница не отводила взгляд. Просто смотрела на него – и ждала. Чего ждала? Ей почему-то казалось, что что-то должно произойти, но никак не удавалось постичь замысла Его Величества. Государь медлил. Впервые за долгое время Император, чья воля была законом для всей Поднебесной, медлил, словно просил разрешения там, где имел право просто взять. Его взгляд скользнул по её губам. Он склонился медленно, невесомо, будто снежинка, решившая упасть именно на этот лепесток. Его губы коснулись её губ. Это был не поцелуй страсти. Не завоевание. Это была награда — ему за победу, ей за согласие проиграть. Сухое, тёплое, почти целомудренное прикосновение, в котором не было ни жадности, ни спешки. Только тихая, спокойная учтивость человека, получившего то, чего желал. Она не ответила. Замерла, как сливовый цвет, тронутый первым инеем. Но когда он отстранился — слишком быстро, слишком бережно, словно боялся спугнуть, — её губы дрогнули, будто хотели удержать его тепло. И тогда она увидела их. Евнухи. Служанки. Десятки глаз, прикованных к ней сквозь пелену снегопада. Они стояли на почтительном расстоянии, но их взгляды — осуждающие, недоверчивые, полные немого вопроса — жгли кожу сильнее мороза. Она вдруг поняла, что только что совершила. Та, что танцевала в снегу, будет жить. Её укроют, отогреют, вернут к себе. Но завтра, послезавтра, каждый день, пока цветёт слива, девушки будут приходить в этот сад, зная, что Император даже не посмотрит на танцующих фей в прозрачных одеждах. Среди всех красавиц Дворца он выберет наложницу, которую сам привел в свой гарем. Этим поцелуем он отрезал путь всем, кто надеялся на его взгляд. Сакура стояла в снегу, чувствуя на губах призрачное тепло, и не знала, спасла ли она хоть кого-то — или просто обрекла себя на участь пострашнее забвения. Оторвавшись от её губ Император ласково улыбнулся. Той самой улыбкой, от которой у Сакуры когда-то сердце наполнялось светом и радостью. Тёплой, чуть насмешливой, такой человеческой. Улыбкой «братца Шисуи», которую она так давно не видела и уже не надеялась увидеть вновь. Сердце дрогнуло, пропустило удар, а затем забилось быстрее, сбиваясь с ритма. Он уже разворачивался, готовый уйти. Снег падал на его широкие плечи, укутанные в чёрный мех, и Сакура вдруг с ужасающей ясностью поняла: сейчас он уйдёт. А она останется стоять здесь, под этими алыми цветами, с привкусом его губ на своих и с десятками осуждающих взглядов за спиной. Она не думала. Рука сама взметнулась вверх и ухватилась за край его плаща. Мех был тяжёлый, мокрый от снега. Но она держала. Сжимала пальцы так сильно, будто от этого зависела её жизнь. И не говорила ни слова. Потому что не знала, какие слова можно сказать. Потому что не смела просить. Потому что требовать вслух было немыслимо. Император остановился. Не обернулся сразу — замер, чувствуя эту маленькую, отчаянную силу, вцепившуюся в его одежды. Снег падал, тишина длилась вечность. А её пальцы всё сжимали чёрный мех, и в этом жесте было всё: и страх, и мольба, и вызов. Он медленно повернул голову, скосив взгляд на её руку. Потом перевёл глаза на неё саму — на бледное лицо, на губы, всё ещё хранящие след его поцелуя, на зелёные глаза, в которых плескалась буря чувств, не находящих выхода в словах. И улыбнулся снова. Той же улыбкой. — Это лишнее, — сказал он тихо, и в его голосе не было холода, только усталая правда. Он мягко, но настойчиво высвободил край плаща из её побелевших пальцев. Однако, прежде чем уйти, задержал её руку в своей — на мгновение, согревая дыханием замёрзшую кожу. — Жди во Дворце вечной справедливости, — добавил он уже серьёзно. И, развернувшись, ушёл в снежную пелену, окружённый безмолвной свитой. А Сакура осталась стоять под алыми цветами, сжимая в ладони пустоту и не зная, что делать с этим странным, болезненным комом в груди. Вокруг тихо падал снег. Алая слива горела в белом безмолвии. Сакура стояла неподвижно, сжимая в ладони пустоту, и смотрела вслед чёрной фигуре, растворившейся в снежной пелене. В груди словно из разбитого кувшина разливалось горько-сладкое изумление от того, что всё свершилось. Она добилась того, чего хотела. Слуги Дворца небесной чистоты вскоре обязательно разнесут весть по всему Запретному городу быстрее, чем ветер разносит снежинки. Теперь все знают: забытая баолинь, та, что носила серые платья и пряталась в тени, получила внимание Государя. Теперь её не сотрут в пыль. Она выживет. Но почему же так тошно? Сакура резко развернулась и почти побежала по дорожке, усыпанной белым, забыв о приличиях, о статусе, о том, что наложнице не подобает спешить. Ей было страшно. Страшно от того, что она сделала. Страшно от того, что чувствовала, когда его губы касались её. И стыдно — стыдно за то, что не отшатнулась, предала себя, променяла верность Наследному принцу на выживание. Во Дворец вечной справедливости она ворвалась запыхавшаяся, с раскрасневшимися от мороза и быстрого бега щеками, с выбившимися из-под капюшона розовыми прядями. И замерла на пороге. В полумраке её скромных покоев было тихо. Слишком тихо. Моэги стояла у стены, вжавшись в неё спиной. Её тёмные глаза, расширенные, но сухие, были прикованы к центру комнаты. Девочка не смела даже дышать громко, только побелевшие пальцы, сжимающие края рукавов, выдавали её состояние. И причину столь странного поведения рабыни юная наложница определила быстро. Главный лекарь стоял в центре комнаты, и его обычная, ничего не выражающая улыбка сияла на бледном лице мужчины. А рядом с ним, чуть позади стояла Сасаме. Сакура узнала бы это лицо из тысячи. Даже спустя годы. Даже в полной темноте. Гладкое, ничего не выражающее лицо, пустые глаза, устремлённые в одну точку — куда-то поверх плеча Сакуры. Руки сложены перед собой в почтительном жесте. Скромное голубое платье служанки. Она стояла неподвижно, как изваяние, не делая ни единого лишнего движения. Память ударила наотмашь, сбивая дыхание. Сасаме – сестра Кагеро. Той бедной девочки, чьё имя Сакура носила целый месяц. Той неуспокоенной души, чье изувеченное тело сгорело у задних стен Дворца, потому что Кабуто понадобилось спрятать рабыню, обвинённую в отравлении Наследного принца. Потому что захотелось, чтобы Сакура «умерла», чтобы никчемная рабыня жила в лекарской палате под чужим именем, среди безмолвных, лишённых языка слуг. Она почти забыла тот месяц. Забыла, как Сасаме и её «брат» Араши зло поглядывали на неё, не скрывая своей ненависти. Забыла, какой ценою ей досталось право жить. А теперь Сасаме стояла здесь. Смотрела сквозь неё пустыми глазами и ждала. Стыд ударил в лицо жарче, чем мороз на улице. Сакура вдруг явственно, до боли, почувствовала, как ничтожен её поступок. Она — причина смерти невиновной девочки. Та, из-за кого Сасаме потеряла сестру. И она же — та, кто посмела забыть об этом. Забыть, потому что была слишком юна, слишком поглощена своими страхами, своей борьбой за выживание, своими жалкими надеждами на внимание Наследного принца, своей слепой преданностью тому, кто даже не смотрел в её сторону. Она позволила себе забыть, будто жертва той давно убитой девочки была чем-то само собой разумеющимся. Будто чужая жизнь, сгоревшая у стен Дворца, не требовала хотя бы памяти. Она не убивала Кагеро своими руками, но разве это меняло хоть что-то? — Ах, наша красавица вернулась, — голос Кабуто разрезал тишину, сочась медовой заботой. — Мы уже заждались. Позвольте поздравить Вас с удачной прогулкой. Весь Дворец небесной чистоты гудит, словно растревоженный улей. Говорят, Его Величество был столь милостив, что обещал навестить Вас сегодня вечером? Он не спрашивал. Он утверждал. И Сакура вдруг поняла, что эта новость, её «победа», о которой она так хотела, чтобы узнали, теперь ложится на плечи Сасаме новой неподъёмной тяжестью. Та, ради кого убили её сестру, получает внимание Императора. Та, чья жизнь была куплена ценой крови невиновной девочки, поднимается выше. А Кагеро, чьё тело сожгли у задних стен Дворца, навсегда останется пеплом, развеянным по ветру. — Я подумал, — продолжил Кабуто, жестом указывая на Сасаме, — что в такой важный вечер Вам понадобится помощь. Сасаме много лет служила в лекарской палате. Она понаблюдает за подготовкой. Убедится, что всё делается как должно. Он не сказал «поможет», он сказал «понаблюдает». Этот хитрец умел подбирать слова. Сасаме безмолвно поклонилась. В её движении не было ни жизни, ни тепла. Только механическое совершенство. Она выпрямилась и снова замерла, устремив пустой взгляд в стену. Не на Сакуру. Сквозь неё. Будто та была пустым местом, тенью, не стоящей даже презрения. Моэги не шелохнулась. Её лицо побелело, но девочка держалась стойко, беззвучно смотря на новую служанку, и в этом взгляде было всё: и страх, и отчаянное желание защитить свою госпожу. Сакура перевела взгляд с Сасаме на Кабуто. Главный лекарь улыбался своей обычной улыбкой, и в глазах его читалось яснее всяких слов: Я слежу за тобой. Я всегда буду следить. И ты никогда не забудешь, чем обязана мне. — Главный лекарь, прошу прощения за неучтивость, — наложница тихо поклонилась, запоздало приветствуя незваного гостя, — благодарю Вас за покровительство, — притворно ласковым голосом произнесла девушка, скрывая за церемониалом страх. — Ох, бросьте, — ему льстила ее уязвимость перед ним, — Приятных приготовлений, баолинь, — поклонился он на прощание. — Пусть вечер принесёт Вам всё, на что Вы надеетесь. Сакура выпрямилась и медленно обвела взглядом комнату. Кабуто ушёл. Тишина, которую он оставил после себя, была гуще и тяжелее прежней. Сасаме стояла у стены — неподвижная, безмолвная, с пустыми глазами, устремлёнными куда-то в пространство. Она не смотрела на Сакуру. Но её присутствие чувствовалось кожей — давящее, неотвязное, как запах сырости в нетопленом помещении. Моэги всё ещё стояла там же, где и застыла с момента их появления, вжавшись спиной в стену у самого входа. Маленькая, испуганная, с побелевшим лицом. В её тёмных глазах плескался животный страх затравленного зверька. Сакура шагнула к ней, загораживая собой от пустого взгляда Сасаме. Взяла холодные, дрожащие пальцы девочки в свои, согревая дыханием, и шепнула едва слышно, почти беззвучно: — Иди в угол. Сядь там и молчи. Не смотри на неё. Делай вид, что тебя нет. Моэги часто закивала, вцепившись в руку госпожи. Она бесшумно скользнула в дальний угол комнаты, где тени сгущались в непроглядный мрак, и замерла там, съёжившись, стараясь стать как можно меньше, незаметнее, слиться с темнотой. Сакура перевела дух и обернулась. Теперь они остались вдвоём. Но Сасаме даже не повернула головы. Страх кольнул сердце и отступил, сменившись странным, почти болезненным спокойствием. Кабуто пришёл. Конечно, он пришёл. Она же сама сделала то, чего он от неё ждал — привлекла внимание Императора. Глупо было надеяться, что он оставит её без присмотра. Сасаме здесь не случайно. Она будет следить, докладывать, направлять. И это правильно. Просто она не ожидала, что смотрителем в ее личном аду будет выбрана та, кому каждый вздох баолинь причинял боль. Сакура смотрела на неё и чувствовала, как внутри закипает что-то новое. Не вина, не страх, а злость. Тихая, холодная злость на то, что ей не дают даже забыть. На то, что Кабуто выбрал для неё самую изощрённую пытку — видеть каждый день живое напоминание о цене, заплаченной за её жизнь. Но она справится. Должна справиться. Она будет делать то, что должна: играть по правилам. А там... кто знает. Но сейчас не об этом думать. Кабуто расставил фигуры. Игра начиналась. Но теперь у неё не было даже права на молчаливое сопротивление — за каждым её движением следили глаза того, кто однажды уже украл её имя и заставил другую умереть вместо неё.