Полдень

Сакура стояла посреди своих покоев и пыталась представить, как подготовиться к встрече с человеком, перед которым склонялась вся Поднебесная. Комната, доставшаяся ей от покойной супруги Шу, хранила следы былого убранства — тяжёлые тёмные балки, потемневшие со временем стены, массивная деревянная кровать в северном стиле, напоминавшая скорее маленькую шкатулку с резными стенами и не отличавшуюся удобством или большими размерами. Ничего лишнего, ничего роскошного. Сакура не изменила здесь ничего — не было ни средств, ни желания. Но сегодня сюда придет Государь. Мысли путались, руки дрожали, но она заставляла себя думать спокойно. Она видела его личные покои, куда он привёл её в их первую ночь. Маленькая комната: жёсткое ложе с тонким матрацем, ни одной лишней вещи, ни грани позолоты. Только серые занавески, лениво колыхающиеся на ветру, книги и бумаги. Он жил там, не позволяя себе излишеств. Она в ту ночь не успела удивиться, столь много всего случилось с ней в тот день. Лишь потом поняла: это не маска. Это он сам. Та его часть, что позволяла ему так легко становиться "братцем Шисуи" — простым, доступным, почти родным. Он умел быть разным, но его собственная жизнь была лишена показной пышности. И сейчас, готовясь к его приходу, Сакура отталкивалась только от этого. Еда. В её распоряжении было чуть меньше того, что полагалось наложнице её ранга: рис, сушёные овощи, соленья. Она могла бы попросить добавки у слуг — те, узнав о внимании Государя, наверняка расщедрились бы. Но представила их услужливые лица и покачала головой. Не нужно. Пусть будет просто и честно. Постель. Тонкий матрац, на котором спала она сама, шерстяное одеяло. Моэги принесла три расшитые подушки, но Сакура посмотрела на них и велела убрать, оставив лишь самое необходимое. — Ты ошибаешься. Голос Сасаме прозвучал от стены — тихий, ровный, без обращения, без вежливости или даже формального проявления уважения, которого была достойна наложница Императора. — Государю подносят лучшие яства, стелят мягчайшие перины. Ты предлагаешь ему объедки и жёсткое ложе. Его Величество будет оскорблён. Сакура обернулась. Сасаме стояла неподвижно. — Я знаю его, — неуверенно ответила баолинь. Ну разумеется, о какой уверенности могла идти речь. Сакура сегодня играла в те азартные игры, которые так любил господин Хатаке. Она делала ставку. Ставила на то, что поняла его правильно. На то, что увиденное в его личных покоях было правдой, а не очередной маской. Из всех женщин Внутреннего дворца ей нужно было как-то запомниться, как-то привлечь его внимание и заставить Государя задержать на ней взгляд дольше, чем на один миг, проведённый в её объятиях. Иного оружия у неё не было — ни знатного рода, ни ослепительной красоты, ни редких талантов. Только это: память о том, какой он наедине с самим собой. — Ты думаешь, что знаешь его после одной ночи? В голосе Сасаме прорезалась едва сдерживаемая ненависть. Сакура встретила её взгляд и не отвела глаз. — Я отвечу за ошибку. Тишина. Сасаме молчала, и в этом молчании читалась глухая, бессильная ярость. Она не могла спорить — у неё не было аргументов. Могла только смотреть и ждать. Ждать, когда эта выскочка ошибётся. Ждать, чтобы доложить Кабуто. Остальное – не ее дело. Сакура отвернулась первой. Подошла к окну, приоткрыла его. За ним всё ещё падал снег, крупными хлопьями, медленно. Зимнее солнце уже скрылось за горизонт, последние лучи осветили комнату наложницы. Она рисковала. Если она ошиблась в нём — если за кажущейся простотой прятался капризный деспот, требующий роскоши и подобострастия, — её ждало падение. Но больше идей у нее не было. Она сделала выбор. — Моэги, — позвала она негромко. — зажги пару свечей, добавь угля в жаровне и приготовь чай. Девочка засуетилась. — Рано, — Сасаме явно знала больше Сакуры о том, в каком порядке Император посещает покои наложниц, — Тебе стоит пойти помыться. Сакура сжала губы. Но не обернулась на слова служанки. Она лишь присела на кровать, достала зеркало и ловко поправила прическу. «Этого достаточно». Она сидела, провожая взглядом последние отблески заката, когда дверь приоткрылась — ровно настолько, чтобы впустить Моэги. Девочка скользнула внутрь бесшумно, как тень, и замерла у порога. — Его Величество здесь, — девочка не знала, как себя вести, но пыталась сохранять спокойствие. Сакура встала. Сердце ёкнуло и провалилось куда-то в живот, но лицо осталось неподвижным. Страх пришёл не вдруг — он всегда жил где-то рядом, в складках её одежд, в тенях за спиной. Стоило ему коснуться сердца — и она перестала быть Сакурой. Она вновь обернулась пугливой, молчаливой наложницей. Она шагнула в центр комнаты. Опустилась на колени. Выпрямила спину — до боли в позвонках, до идеальной, неживой линии. Ладони сложила перед собой, коснулась лбом холодного пола и замерла. В этом поклоне не осталось ничего от неё самой — только этикет, только форма, только пустая оболочка, которую нельзя было ранить. Позади беззвучно опустилась Моэги. Сасаме заняла своё место подле девочки. За спиной своей новой госпожи она позволила удивлению отразиться на своем механическом, почти кукольном лице. Его Величество прибыл слишком рано. Тишина. Только угли потрескивали в жаровне. Двери открылись. Сакура не поднимала головы. Видела только край тёмных одежд, ступивших на порог. И этого было достаточно, чтобы страх скрутил внутренности тугим узлом. — Наложница приветствует Императора. Желаю Императору долгих лет жизни. Голос звучал ровно. Идеально ровно. Ни одна живая нота не посмела в нём прозвучать. — Встань. Сакура поднялась медленно, плавно, точно вода, льющаяся из кувшина. Лицо её было спокойно — ни тени страха, ни намёка на смятение. Только лёгкая бледность, которую можно было принять за отблеск снега за окном. Глаза она не подняла — опущенные ресницы чернели на бледных щеках, скрывая всё, что могло бы выдать живую душу. Она стояла неподвижно, как статуя в старом храме, — холодная, отрешённая, принадлежащая не этому миру, а вечности. Таким же равнодушным снег падал за окном, таким же безжизненным был свет угасающего дня. В комнате пахло страхом, застывшим, превратившимся в ледяную корку, под которой уже ничего не чувствуешь. Император прошёл мимо неё. Не остановился, не взглянул — просто прошёл подобно хозяину, осматривающему свои владения. Он оглядел комнату — бегло, но цепко, отмечая каждую деталь: скудную еду на столе, две подушки на ложе, старые стены, хранящие память о прежней обитательнице. Ни удивления, ни недовольства не отразилось на его лице. Только лёгкое, едва заметное движение бровей. Что-то мелькнуло в его глазах — тень воспоминания, слишком быстрая, чтобы её прочесть. Он знал эту комнату не как покои наложницы, а как место, куда когда-то приходил маленьким мальчиком. Где сидел на коленях у суровой, немногословной женщины с глазами цвета северного неба. Где слушал её рассказы о равнинах, занесённых снегом, о ветре, который умеет петь, о свободе, которую она оставила, войдя во Дворец. Супруга Шу. Принцесса северных равнин, отданная в гарем чужеземного владыки. Самая любимая наложница предыдущего Императора и самая одинокая женщина в этих стенах. Гордая, прекрасная даже в старости, она так и не стала своей среди южных красавиц, никогда до конца не согрелась в этом дворце, где даже летом камни дышали холодом. Он сел за стол, не дожидаясь приглашения, не глядя, последует ли за ним баолинь. Сакура ждала. Стояла там, где поднялась с колен, не смея шелохнуться без его позволения. Спина прямая, руки сложены перед собой, взгляд опущен. Идеальная наложница. Тишина длилась. Потрескивали угли в жаровне. За окном всё так же бесшумно падал снег. — Садись. Сакура повиновалась. Присела на край высокого стула — напротив него, на почтительном расстоянии. Ладони на коленях, спина прямая, взгляд по-прежнему опущен. Тяжёлое дерево сиденья, хранило память о прежней хозяйке этих покоев — северянке, не признававшей обычая сидеть на коленях за низкими столиками. Она чувствовала его тяжелый, спокойный взгляд. Он не давил, не требовал, но от этого невозможного, всепроникающего присутствия по коже бежали мурашки. Казалось, он видит её насквозь — каждую дрожащую жилку, каждую мысль, каждую попытку спрятаться за маской почтительности. Но Сакура не подняла глаз. Не здесь, не сейчас, не при всех. В комнате кроме них были служанки. За дверью ждала свита. Слишком много глаз, слишком много ушей. Государь молчал. Он взял палочки для еды. Медленно, спокойно, будто делал это каждый вечер в её обществе. Лицо его оставалось непроницаемым — ни одобрения, ни недовольства. Сакура смотрела на свои руки, сложенные на коленях, и не смела прикоснуться к еде. Ждала. Повелитель молчал. И в этом молчании не было угрозы. Минуты текли. Потрескивали угли. За окном всё падал и падал снег. И странное дело — с каждой минутой этой тягучей, густой тишины сердце Сакуры билось всё тише, всё спокойнее. Страх, ещё недавно сжимавший горло ледяными пальцами, отступал куда-то в тень, таял, как снежинка на тёплой ладони. Итачи не торопил, просто сидел напротив, молча разделяя с ней её скудную трапезу. Сакура чуть заметно выдохнула. Сама не заметила, что до этого мгновения почти не дышала. Он положил палочки. Взял чашку с чаем, сделал глоток. Поставил обратно. Всё так же молча. Всё так же спокойно. В комнате пахло снегом и чаем. И тем странным, непривычным миром, который поселился между ними. Сасаме у стены застыла каменным изваянием. Моэги за спиной Сакуры дышала едва слышно. Евнухи у входа, казалось, сами превратились в часть интерьера. А они сидели друг напротив друга и молчали. И этого было достаточно. Она смотрела на свои руки, сложенные на коленях, и вдруг поняла, что сидеть подобно кукле за одним столом с Императором было бы проявлением неуважения. Робко, боясь нарушить тишину, она потянулась к палочкам. Взяла немного риса. Поднесла ко рту. Он даже не взглянул на неё. Или взглянул, но она не видела — взгляд её был по-прежнему прикован к столу, к своим рукам, к еде, вкус которой почти не ощущался на языке. Она ела медленно. Осторожно. Стараясь не издавать лишних звуков, не нарушать эту странную, хрупкую гармонию. Время шло. За окном всё падал снег. Когда её палочки в последний раз коснулись чашки с рисом, он всё ещё не закончил. Ждал. Не смотрел, но ждал. Она поняла это без слов. Сакура отложила палочки. Сложила руки на коленях и замерла. Он допил чай. Поставил чашку чуть громче, чем требовалось. Звук ударил по тишине, как камень по глади застывшего пруда. Император поднял руку. Легкое, почти небрежное движение кисти. Сасаме первой поняла. Её пустые глаза на миг вспыхнули чем-то похожим на удивление, но она уже скользила к двери. За ней потянулись евнухи. Моэги замешкалась на мгновение, бросив на Сакуру тревожный взгляд, и тоже исчезла за тяжёлой створкой. Дверь закрылась. Его Величество поднялся со своего места, подошёл к окну и остановился, глядя в белое безмолвие зимней ночи. Сакура, следуя правилам дворцового этикета, также встала из-за стола, оставаясь безмолвной тенью за спиной Императора. — Давно я не смотрел сквозь это окно на то, как падает снег, — произнёс он негромко, будто размышляя вслух, — В детстве меня иногда приводили сюда. В этих покоях всегда было холодно, а покойная госпожа любила смотреть на снегопад именно в это окно. Говорила, что зимой Дворец больше всего похож на север. Он замолчал. — Даже родив десять сыновей, она так и не привыкла ко Дворцу, никогда не называла его домом, — Повелитель повернулся к наложнице, взгляд его был тёмен и спокоен, — А ты привыкла? Сакура замерла. Вопрос повис в воздухе, тяжёлый, как мокрый снег на ветвях. Привыкла ли она? Она не знала ответа, знала только, что другого дома у неё нет. Она опустила глаза, боясь, что в них он прочтёт слишком много. — Я... стараюсь, Ваше Величество, — ответила тихо, почти шёпотом. — Дворец велик. В нём можно затеряться, — голос дрогнул в конце, и она прикусила губу, испугавшись, что сказала лишнее. Он чуть склонил голову, принимая ответ. — Умные женщины подчиняются воле старших и делают, что должно, — Государь прикрыл глаза, вдыхая свежий запах влажного снега, — И ты поступила верно, послушалась старших. Он вдруг подвинулся ближе к окну, закрыл его и повернулся к своей наложнице. В комнате стало тише, теплее — и страшнее. О чем он говорит? — Покойная супруга Шу также последовала воле своего отца. Она вошла во Дворец, возвысилась над всеми…, —  Его Величество сделал паузу. Взгляд его стал далёким, почти отсутствующим, — ...и повесилась на ветке старого красного клёна, когда узнала о смерти своего седьмого сына. Голос его прозвучал ровно, но в тишине, наступившей после этих слов, Сакуре почудился звон натянутой тетивы — вот-вот сорвётся, ударит, пронзит. Взгляд его был устремлен куда-то сквозь девушку, на стену, где за потемневшими от времени балками угадывались тени прошлого. Позволив себе ненадолго задуматься, Государь вернул наложнице все свое внимание. Длинные ресницы в тусклом свете мерцающих свечей отбрасывали тени на его безупречном лице. Он так равнодушно говорил о смерти, что от этого его спокойствия повеяло стужей, заставившей Сакуру поёжиться. — Мудрецы учат: будь послушен, чти старших, следуй предначертанному пути. И будешь вознаграждён. — Он сделал шаг ближе, — Наследнику клана Узумаки пришло время жениться, дочь его учителя стала бы хорошей партией. Пауза. Он ждал, и в его молчании было что-то, от чего у Сакуры перехватывало дыхание. Он сделал ещё шаг. Теперь их разделяла лишь тонкая грань воздуха, нагретого дыханием двоих. — Иногда послушание — не единственный путь, — сказал он вдруг, и голос его стал почти шёпотом. — Иногда мудрость в том, чтобы ослушаться, чтобы не ступать на эту тропу... Он не договорил. Но она поняла. Поняла, о какой тропе он говорит — о той, что ведёт наложниц к одиночеству, к страданиям, к старому красному клёну, на ветвях которого заканчиваются все правильные пути. Она запретила себе додумывать эту мысль. Запретила верить в то, что он предлагает ей ослушаться... кого? Кабуто? Наследного принца? Сакуре не дали времени на размышления. За дверью послышался сдавленный кашель, а затем голос Майто Гая — почтительный, но настойчивый: — Ваше Величество, прибыл старший евнух из отдела церемоний. Осмелюсь напомнить, что час уже поздний… Император не обернулся. Смотрел на неё, и в этом взгляде было что-то, от чего сердце пропускало удар. — Пусть войдет, — произнёс он ровно. Дверь отворилась. Первым вошёл старший евнух — важный, с непроницаемым лицом человека, привыкшего к близости трона. За ним, согнувшись в три погибели, следовал младший. В руках его покоился лакированный поднос, покрытый тонкой росписью. На подносе, аккуратно разложенные в ряд, лежали деревянные таблички. Всего несколько штук. Сакура успела разглядеть имена и титулы наложниц. Младший евнух опустился на колени, застыв в почтительном поклоне, и поднял поднос над своей головой прямо перед Государем — так, чтобы тому не пришлось даже наклоняться. Старший замер в стороне, готовый в любой момент принять повеление. — Ваше Величество, пожалуйста, выберите табличку с именем. Император повернулся к младшему евнуху. Пальцы его на мгновение замерли над подносом, выбирая. И тогда Сакура поняла, что это — последний миг. Сейчас он возьмёт табличку. Перевернёт. Выберет Ино, или Самуи, или любую другую — и этим решит её судьбу. А она останется стоять, послушная, правильная, сделавшая всё, что должно. И однажды её увезут из Дворца вечной справедливости в красном паланкине — невестой, будущей законной женой наследника клана Узумаки. Она будет жить за стенами. Стареть в уюте и достатке. И каждый день помнить, что струсила, сдалась. А Наследный принц... что будет с ним? Кто поможет ему, если она уйдёт? Кабуто ясно дал понять: её путь — быть здесь, быть полезной, укрепить положение любой ценой. Именно этого от неё ждали. Именно ради этого её толкнули в объятия Императора. Если она сейчас уйдёт, если откажется от игры — она подведёт его. Того, чей взгляд когда-то заставил её сердце биться быстрее. Того, ради кого она была готова вытерпеть все. Его Высочество ведь надеется на неё. Должен надеяться. Иначе зачем всё это? Мысль метнулась, острая, как лезвие: уйти — значит предать. Остаться — значит выбрать путь, полный страданий и одиночества, но другого выбора у неё нет. Рука сама дернулась к подносу. Пальцы сомкнулись на табличке с её именем. Она перевернула её. Решительно, без тени сомнения. Белая, чистая сторона со стуком легла вверх. Воздух в комнате застыл, превратился в лёд, в камень, в которой не смел звучать ни один звук. Старший евнух выдохнул так, будто его ударили под дых. Звук вырвался из его горла — не то хрип, не то стон человека, наблюдающего крушение мироздания. Младший, стоящий на коленях с подносом, побелел до синевы. Губы его задрожали, поднос качнулся в ослабевших руках, и лишь чудом таблички не посыпались на пол. Никто. Никогда. Ни одна наложница за всю историю Поднебесной не смела не то что переворачивать — даже касаться ритуальных табличек. Это было немыслимо, просто возмутительно! Старший евнух открыл рот, чтобы закричать, чтобы призвать стражу, чтобы сделать хоть что-то — но взгляд Императора остановил его. Один только взгляд — и евнух замер, проглотив крик. Он не смел идти против воли монарха. В глазах Его Величества плясали тени свечей, и в этом танце Сакуре почудилось что-то... странное. Грусть. Тихая, почти незаметная грусть человека, который только что проиграл, хотя по всем правилам должен был выиграть. Он улыбнулся уголками губ. В этой улыбке была горечь. Было прощание с чем-то важным, что могло бы случиться, но уже не произойдет никогда. Государь опустил руку и повернулся к застывшим евнухам. — Ступайте, — сказал он тихо. В его голосе таилась такая усталость, от которой у Сакуры сжалось сердце. — Сегодня Мы сделали выбор. Евнухи повиновались. Они остались одни. Тишина обрушилась на них, густая, как мёд, тягучая, как зимняя ночь за окном. Сакура стояла, не смея пошевелиться, не смея дышать. Она только что совершила невозможное — перевернула свою табличку, навязала себя Императору на глазах у онемевших от ужаса евнухов. И теперь не знала, что будет дальше. Император посмотрел на неё. Он вновь приблизился к ней так, что Сакура могла почувствовать его дыхание на своей коже. — Я надеюсь, ты понимаешь, что делаешь, — произнёс он тихо. Она не успела ответить. Его рука легла ей на затылок — тёплая, тяжёлая. Пальцы зарылись в волосы, притягивая ближе, разрушая прическу. Он поцеловал её. И это был не тот поцелуй, что в саду под падающим снегом. Он не был похож и на грубый первый поцелуй Наследного принца. Губы Его Величества накрыли её рот властно, горячо, требовательно. Сакура задохнулась. В который раз оказавшись в такой ситуации, она все еще не знала, что делать. Руки её беспомощно повисли вдоль тела, потом робко коснулись плеч мужчины и замерли, не смея двинуться дальше. Она просто принимала. Позволяла. Он оторвался от её губ, чтобы перевести дыхание, и посмотрел на неё. В его глазах был голод. Но странное дело — он не торопился. Он смотрел на неё, изучал, ждал. — Ты дрожишь, — сказал он тихо. — Я... я не знаю... — прошептала она, — Я никогда... Он понял. Коснулся пальцами её щеки. — Знаю. Он подхватил её на руки — легко, будто она ничего не весила. Сакура ахнула, обхватив его за шею, и замерла, боясь пошевелиться. Он опустил её на кровать, ту самую, напоминавшую большую резную шкатулку. Тяжёлые шторки, расшитые тускло мерцающими нитями, скользнули вниз, отрезая их от мира. Слабый свет свечей просачивался сквозь плотную ткань лишь редкими, дрожащими лучами, рисуя на его лице причудливые узоры. Теперь они остались совсем одни — в этом жарком, тесном пространстве, где не существовало ничего, кроме них двоих. Он навис над ней — тяжёлый, горячий. Сакура лежала недвижимо, глядя на него снизу-вверх широко раскрытыми глазами, и ждала. В полумраке его лицо казалось высеченным из тёмного камня — резкие скулы, чёткая линия губ, глаза, в которых горел огонь, способный испепелить дотла. Он не спешил. Медленно, очень медленно он склонился к ней. Поцеловал в висок, в закрытое веко, в уголок губ. Пальцы его неспешно стянули с ее хрупких плеч рубашку, оголяя белую нежную кожу девушки — но лишь настолько, чтобы открыть шею и плечи. Он не раздевал её. Не обнажал. Только чуть приоткрывал, дразня и себя, и её. Она лежала на спине, и тяжесть его тела, нависающего сверху, заставляла шёлк натягиваться, открывая взгляду больше, чем было позволено минуту назад. Глубокая ложбинка между грудей, обычно скрытая под шелком, теперь манила, дышала жаром разгорячённой кожи. Он смотрел туда — долго, тяжело, и в глазах его вспыхивало что-то первобытное, от чего у Сакуры перехватывало дыхание. Одна его рука легла ей на талию, придерживая. Вторая скользнула ниже, подол юбки приподнялся, открывая щиколотки, потом икры, потом колени. Она замерла, не понимая, что будет дальше, но доверяя — безоглядно, полностью, как доверяют только тем, кто сильнее. Его пальцы коснулись её ноги — сначала легко, почти невесомо, погладили внутреннюю сторону бедра. Сакура вздрогнула, выдохнула, и этот выдох был похож на вопрос, на который у неё не нашлось слов. Он ответил поцелуем. В губы — глубоким, долгим, отнимающим волю. А рука его тем временем поднималась всё выше, задирая юбку. Его пальцы продолжали касаться внутренней стороны бедра — легко, почти невесомо. Он гладил её медленно, изучающе, поднимаясь всё выше, и каждое его прикосновение отзывалось внизу живота сладкой, тянущей болью. Она чувствовала, как становится влажно там, в самом сокровенном месте, как тело само тянется к его руке. Когда пальцы его коснулись самого сокровенного места — сквозь тонкую ткань нижних одежд, не смея проникнуть дальше, — Сакура выгнулась дугой, вцепившись в его плечи. Она не знала, что это. Не понимала, что с ней происходит. Только чувствовала, как внутри разливается жар, как тело перестаёт ей подчиняться, как хочется чего-то ещё, чего она не умела назвать. — Тихо, — шепнул он ей в губы. Рука его двигалась медленно, ритмично, даря ласку, о существовании которой она не подозревала. Он целовал её — в шею, в ключицу, в плечо, прикусывал мочку уха, и каждое его движение отзывалось внизу живота сладкой судорогой, новой волной жара. Сакура задыхалась. Мир сузился до его рук, до его губ, до этого невозможного, незнакомого чувства, которое росло, нарастало, требовало выхода. Она не знала, что делать, куда деться, как дышать. Только сжимала его плечи и смотрела в его глаза — тёмные, глубокие, в которых отражалось её собственное смятение. — Смотри на меня, — приказал он тихо. — Не закрывай глаза. Она смотрела. Видела, как напряжены его скулы, как тяжело он дышит, как в глубине его зрачков бушует огонь, который он сдерживал из последних сил. Он не позволял себе лишнего. Волна удовольствия накрыла наложницу подобно удару молнии. Тело выгнулось дугой, пальцы впились в его плечи, рот раскрылся в беззвучном стоне. Её трясло неконтролируемой дрожью, от которой содрогалось каждая частичка ее тела. Волна шла оттуда, где только что были его пальцы, расходилась кругами по всему телу, заставляя забыться. Она слышала свой голос — тонкий, жалобный, похожий на всхлип. Чувствовала, как по щеке катится слеза. И сквозь пелену этого наваждения видела его глаза — тёмные, глубокие, смотрящие на неё с такой нежностью, от которой сердце разрывалось на части. Он привлёк её к себе, укладывая голову себе на грудь. Пальцы его гладили её волосы, губы касались макушки. Она слушала его сердце. Оно билось гулко, часто, сильно — не так ровно, как всегда. Значит, это не только с ней происходило что-то необъяснимое. Она лежала на его груди, вдыхала запах его тела, чувствовала, как его пальцы перебирают её волосы. Сакура не знала, что думать. Не знала, что чувствовать. В голове было пусто и тихо, как в зимнем саду после снегопада. Только это биение под ухом — тук-тук, тук-тук — отсчитывало мгновения, убаюкивало, уносило куда-то далеко, где не было ни Дворца, ни интриг, ни страха. Свечи догорали. Веки тяжелели, тело наливалось странной, незнакомой истомой. Она ещё пыталась удержаться на грани яви, но тепло его тела, мерный ритм сердца, успокаивающие движения пальцев в её волосах делали своё дело. Дыхание выровнялось, стало глубже. Ресницы дрогнули в последний раз и сомкнулись. Она уснула на его груди — полураздетая, доверчивая, беззащитная. Такая маленькая в его руках. Император не шевелился. Только смотрел в темноту над её головой, слушая, как ровно и спокойно бьётся теперь её сердце. Снег за окном всё падал. И в этой тишине было больше смысла, чем в любых словах.