Полдень

Сакура проснулась от холода. Она потянулась во сне к теплу — и не нашла его. Рука наткнулась на остывшую, грубую ткань. Веки дрогнули, открылись. Постель рядом с ней была пуста. Простыни смяты, но холодны. Его Величество давно ушел. Она села, кутаясь в одеяло. Жаровня погасла. Угли обратились в серый пепел. В комнате было так холодно, что дыхание стыло на губах. — Ушёл, — прошептала она. В груди странно защемило. Как это глупо, он ведь Император. На что она надеялась? И все же … Как наложница она должна была проводить его, но он ушёл, даже не удостоив её возможности прислуживать себе. Не разбудил. Даже не взглянул на прощание. Она откинула одеяло, собираясь встать, — и замерла. Еще сонная, погруженная в свои мысли, она была так невнимательна, что не заметила незваного гостя в своих покоях. За столом сидел Кабуто. Медленно, с видимым наслаждением он поднёс к губам пиалу с чаем. Тонкая струйка пара поднималась над тёмной поверхностью напитка, таяла в холодном воздухе комнаты наложницы. Он сделал маленький глоток, прикрыл глаза, будто пробовал редчайшее сокровище. Поставил пиалу обратно — бережно, без единого звука. Белый фарфор блеснул в лучах восходящего солнца. — Проснулась, красавица, — произнёс он негромко. Голос его был мягок, почти ласков. — Как спалось нашей госпоже? Сакура похолодела. Инстинктивно схватила одеяло и, прикрываясь, натянула его повыше. Волосы растрепались, юбка сползла на талию, рубашка сбилась, обнажая плечо. Лицо её, ещё заспанное, выглядело трогательно и беззащитно — бледная кожа, раскрасневшиеся щёки, губы, еще хранящие тепло поцелуев Императора. Вся она казалась хрупкой, как ветка сливы после ночного снегопада: вот-вот сломается от малейшего прикосновения. Но в глазах, ещё мутных от сна, уже просыпался испуг. — Что Вы здесь делаете? — голос сел, превратился в хрип. Кабуто улыбнулся своей обычной, вежливой улыбкой. Поднялся из-за стола. Медленно приблизился к кровати. — Пришёл проведать свою самую ценную жемчужину, — сказал он всё тем же мягким тоном. — Убедиться, что с ней всё в порядке после такой... бурной ночи. Он остановился в шаге от неё. Всё ещё улыбался. И от этой улыбки холод пробегал по коже сильнее, чем от утреннего мороза. — Ночка выдалась славная, правда? — продолжил он, разглядывая её, как разглядывают диковинную вещицу. — Государь был доволен? Вы угодили Его Величеству? Сакура молчала, не понимая, куда он клонит. Сердце колотилось где-то в горле. Лекарь склонил голову набок. Всё ещё улыбался. И вдруг лицо его переменилось. Это случилось в одно мгновение — будто уличный артист, что за медяк развлекает толпу ловкой сменой масок, сбросил личину доброго героя, и мир содрогнулся, узрев истинное лицо уродца. Улыбка исчезла, глаза стали пустыми, холодными, бездонными. От страха, от неожиданности, от собственного незнания того, что же происходит, юная наложница закивала, отвечая на его вопрос. — Да только вот незадача, красавица, — голос его упал до шёпота, такого тихого, что ей пришлось вытянуть шею, чтобы расслышать. — Свидетель говорит иное. Свидетель? — Войдите, — громко приказал Кабуто. Дверь отворилась. Первой вошла Сасаме — её пустые глаза смотрели прямо на Сакуру, в них не было ничего, кроме ледяного торжества, будто она поймала нерадивую супругу за изменой своему господину. За ней, ступая бесшумно, как тени, скользнули двое немых евнухов в тёмных одеждах лекарской палаты. Те самые калеки, лишенные языка, с глазами, в которых уже давно растаяла всякая надежда на спасение. Они застыли у дверей, ожидая приказа. Кабуто кивнул Сасаме, разрешая говорить. — Господин, — голос её был ровен, лишён всякого выражения, но в глубине глаз плясал огонёк злой радости. — Ночью Его Величество не довёл дело до конца. Баолинь не проявляла инициативы, вела себя излишне скромно. Полагаю, что и в первую их ночь ничего не было. Требуется осмотр. Сакура похолодела. Кровь отхлынула от лица, оставляя кожу белой, как снег за окном. Сасаме видела. Всю ночь Сасаме видела. Каждый вздох, каждый стон — всё было на виду. — Я могу провести осмотр, — добавила Сасаме, делая шаг вперёд. Кабуто слушал, не отрывая взгляда от Сакуры. Медленно он облизал губы — длинно, сочно, будто пробовал на вкус предвкушение. Язык его скользнул по верхней губе, потом по нижней, оставляя влажный блеск, липкий и противный, как слизь. Глаза его, до этого пустые и холодные, вдруг наполнились чем-то живым — маслянистым, жадным, плотоядным. — Нет, — сказал он, и голос его стал тягучим, вкрадчивым, как патока, в которую подмешали яд. — Я сам. Он даже не отвёл взгляда от Сакуры, продолжал смотреть на неё. Снова улыбнулся. В его улыбке не было ничего человеческого, только голод и липкое, томительное ожидание удовольствия. — Раз уж Государь не захотел, — прошептал он, — я хотя бы посмотрю, что он упустил. Он отступил на шаг и кивнул евнухам. — Подготовьте. Двое немых евнухов двинулись к ней подобно призракам, выползающим из утреннего сумрака. Сакура попятилась, наткнулась спиной на край кровати, забилась, заметалась, но было уже поздно что-то предпринимать. Грубые, сильные мужские руки схватили ее за плечи, швырнули на постель. — Не надо! — закричала она, вцепившись в одеяло. — Не трогайте меня! Один из них перехватил её запястья, прижал над головой. Второй рванул одеяло, отбросил в сторону, потом вцепился в подол юбки. Ткань затрещала, обнажая ноги, бёдра, низ живота. Сакура дёрнулась, пытаясь сжать колени. — Держите крепче, — приказал Кабуто, приближаясь. — Не смейте! Я наложница Императора! — заорала она. — Наложница? — усмехнулся Кабуто, склоняясь над ней. — Сейчас проверим. Она плюнула ему в лицо. Кабуто замер. Медленно вытер щеку тыльной стороной ладони. Посмотрел на неё, во взгляде его застыло ледяное спокойствие. — Бейте, — сказал он коротко. Кулак евнуха обрушился на её лицо сбоку. Голова мотнулась, в глазах вспыхнули искры, мир качнулся и поплыл. Она ещё чувствовала, как её разворачивают, как грубые пальцы вцепляются в колени, раздвигая ноги, — но сознание уже меркло, уступая место мутной, вязкой пелене. Кабуто сел на пол у края кровати, между её безвольно раздвинутых ног. Его пальцы — холодные, сухие — коснулись её бёдер, раздвигая складки кожи. Он работал спокойно, сосредоточенно. Сакура плыла в полузабытьи, не в силах пошевелиться, не в силах даже закричать. Только слёзы текли по вискам в волосы, и тихий, жалобный стон вырывался из разбитых губ. Кабуто склонился ниже, разглядывая, изучая, дыша тяжело и часто. Она чувствовала, как он облизывается, разглядывая её, изучая. — Что тут у нас? — пробормотал он. —Ах ты ж... сука. Он замер. Тишина. Такая страшная, что даже сквозь пелену полуобморока Сакура почувствовала её кожей. Кабуто выпрямился. Брезгливо посмотрев на неё сверху вниз, он взревел — по-звериному, страшно — и тут же рванул наложницу за волосы с кровати. Сакура не успела даже вскрикнуть. Боль пронзила затылок, когда её стащили на пол и швырнули лицом вниз. Голова мотнулась, ударившись о пол. В глазах снова потемнело. — Блять! — Кабуто навис над ней, и его лицо было лицом безумца. — Ты дважды была с ним в постели! Дважды! И он тебя не тронул?! Ты что, настолько убогая, что Император не захотел марать об тебя свой член?! Удар ногой под рёбра — такой сильный, что она перевернулась, хватая воздух ртом. — Я... я не знала... — прохрипела она. — Ты не знала?! — Он схватил её за волосы, приподнял, заглядывая в лицо. — Тебя подложили в постель Императора, дрянь! Ты должна была раздвинуть перед ним ноги и сделать так, чтобы он забыл всех остальных в этом Дворце! А ты что? Ты дрочила ему ручками, как уличная шлюха?! Он отпустил её, и она рухнула лицом в пол. — Ах… да, ты не сделал и этого. Даже потаскуха, которую трахают за медяк, и та полезнее, чем ты! — заорал он. — Та хоть знает, за что ей платят! А ты? Ты — бесполезная, никчёмная тварь, которая не смогла воспользоваться шансом! Он пнул её ещё раз. В спину. В бок. В живот. Сакура свернулась клубком, прижимая колени, закрывая голову руками, но удары сыпались градом. Она кричала — тонко, жалобно. Слёзы смешались с кровью из разбитой губы. — Хватит, — выдохнул наконец Кабуто, останавливаясь и поправляя выбившиеся из своего аккуратного пучка волоски, — Хватит. Он отступил. Смотрел на неё, скорчившуюся на полу, дрожащую, полуголую, с разодранной юбкой, с синяками, расползающимися по бёдрам. — Встань. Она не могла. Тело не слушалось. Евнухи подхватили её под мышки, поставили на колени. Она висела в их руках, как тряпичная кукла, не в силах держаться прямо. Кабуто приблизился. Остановился вплотную. Схватил её за подбородок, заставляя смотреть в глаза. — Слушай меня, — прошипел он. — Ты — моя вещь. И если ты не можешь даже ублажить мужика, который сам пришёл к тебе в постель, — грош тебе цена. Он сжал пальцы, впиваясь ногтями в её щёки. — Император ушёл. Может вернуться, а может и нет. Но ты... ты будешь сидеть здесь и ждать. А когда он придёт снова — ты сделаешь всё, что я скажу. Ты раздвинешь перед ним ноги, задерешь свою тощую задницу и будешь молиться, чтобы он наконец тебя трахнул. Потому что, если он уйдёт в третий раз — я лично выпущу тебе кишки и скормлю их собакам. Поняла? Сакура смотрела на него мутными от слёз глазами. Кивнула — едва заметно. Кабуто отшвырнул её лицо в сторону, будто оно было грязным. Выпрямился. — Сасаме останется, — бросил он. — Присмотрит, чтобы ты не выкинула какой-нибудь глупости. Моэги я забираю. Будешь хорошей девочкой — верну. А будешь плохой... Он не договорил, ушел. Евнухи, бросив безвольное тело наложницы, последовали за своим хозяином. Дверь закрылась. Сакура лежала на холодном полу. В комнате было тихо. Только дыхание Сасаме — ровное, спокойное — напоминало о том, что она здесь не одна. Всю ночь она была здесь. Всю ночь смотрела в щель, видела каждое движение, каждый вздох, каждую ласку. И теперь осталась — смотреть дальше. Следить. Докладывать. Сакура медленно поднялась на колени. Рубашка висела на плечах лохмотьями, волосы растрепались, лицо опухло. Она посмотрела на Сасаме — та стояла у стены, сложив руки перед собой, и смотрела сквозь неё. Без толики жалости. — Зачем? — прошептала Сакура. — Зачем ты это сделала? Сасаме молчала. Только уголок её губ дрогнул — чуть заметно, едва уловимо. Сакура закрыла глаза. Стыда больше не было. Только боль. И холод. И понимание, что она осталась совсем одна. Она поднялась, шатаясь, добрела до кровати, рухнула на неё лицом в подушку. И завыла. Тихо, в голос, не думая о том, кто слышит. Потому что это уже не имело значения. Всё тело горело, ныло, болело — там, где били, там, где сжимали грубые руки, и там, в самом сокровенном месте, куда вонзались его пальцы. Она чувствовала их до сих пор — холодные, шершавые. Чувствовала его дыхание на своей коже, тяжёлое, влажное. Чувствовала, как он облизывался, разглядывая её. Отвращение поднималось к горлу, сжимало желудок, заставляло её скрючиваться в комок, хотелось вымыться, выскрести из себя каждое прикосновение, содрать кожу там, где он касался. Насколько нежен был с ней Император и как грубо с ней обошелся Кабуто. Ее тело осквернили, а она лежала и терпела, потому что не могла сопротивляться, не могла кричать, не могла даже сдвинуть ноги. Унижение, грязь, бессилие разъедали её изнутри сильнее любых побоев. Сасаме стояла у стены и смотрела. На скорчившуюся фигурку, на вздрагивающие плечи, на спутанные розовые волосы, разметавшиеся по подушке. Она не чувствовала жалости. Или чувствовала, но не позволяла себе. Жалость была роскошью, которую не могли позволить себе те, кто выжил в лекарской палате Она сама не раз проходила через это и со временем перестала видеть в «осмотре» что-то плохое. В конце концов кем возомнила себя эта Сакура? Простая рабыня, проданная во Дворец, не помнящая ни рода, ни семьи. Никчёмная вещь, которую один господин выменял у другого, как старую утварь. Что в ней такого, из-за чего стоит лить слёзы? Дворянской крови нет, родовой чести нет, даже имени своего настоящего она не знает. Служанка, каких тысячи в столице. Уличная девка, которую продали в услужение, — вот кто она. А туда же — страдает, заламывает руки, рыдает в подушку, будто её лишили самого драгоценного. Будто есть чего лишать. У таких, как она, никогда ничего не было. Ни достоинства, ни чести, ни права называться чистой. Они рождаются для того, чтобы их трогали, брали, использовали. Сасаме смотрела на неё и не понимала. Или делала вид, что не понимает. — Хватит выть, — сказала она наконец. Голос её был сух, как старая бумага. — Нечего оплакивать. Завтра придет женщина из Весеннего квартала. Будет давать уроки. Сакура замерла. Заметив это, Сасаме продолжила: — Господин Кабуто распорядился. Ты должна научиться... угождать Государю. Сакура закрыла глаза. Стыд жёг щёки. Её, наложницу Императора, будут учить шлюхи из борделя. Учить тому, что должна знать, видимо, каждая девушка, вступающая в брак, — но чему её никогда не учили. Сасаме вышла. Дверь закрылась. Сакура осталась одна. Она лежала на холодной постели, глядя в потолок, и не могла пошевелиться. Всё тело болело. Боль пульсировала, напоминая о каждом мгновении унижения, о каждом прикосновении, которое она не могла предотвратить. И вдруг что-то перевернулось внутри. И то была не жалость к себе, не отчаяние и даже не злость. Усталость. Глубокая, бездонная усталость от того, что она всегда была бессильна. Всегда — чья-то пешка, чья-то вещь, чья-то игрушка. Сначала — рабыня, которую продавали и покупали. Теперь — наложница, которую не хочет Император. Она терпела унижения, побои, холод, голод. Она сносила всё — и зачем? Чтобы лежать сейчас на холодных простынях, побитой, осквернённой, и ждать, когда придет шлюха учить её, как быть шлюхой? Слёзы снова потекли по щекам. Только сейчас она осознала, как далеко она зашла. И как мало у неё осталось путей назад, если таковые вообще были. Она уткнулась лицом в подушку и завыла — глухо, отчаянно, выплёскивая боль, что копилась годами. Она плакала о себе — о той девочке, которую никто не защитил. Она плакала о своём бессилии, о своей никчёмности, о том, что даже Император, которому она отдала свою ночь, ушёл, не попрощавшись, даже не взглянув на неё. Ночь тянулась медленно, как тягучая смола. Сакура не спала. Тело болело, напоминая о каждом ударе, каждом прикосновении. Разбитая губа распухла и саднила. Синяки на рёбрах, на бёдрах, на плечах горели огнём. Но сквозь боль, сквозь стыд, сквозь отчаяние пробивалась холодная и вместе с тем острая, как лезвие мысль. Она устала быть жертвой. Устала терпеть, принимая все страдания подобно монахине. Нет, обетов она не давала, к святости не стремилась. Она хотела силы. Хотела власти. Хотела, чтобы её боялись, чтобы перед ней преклонялись, чтобы её слово что-то значило. Чтобы никто — ни Кабуто, ни Сасаме, ни кто-либо еще — не смели даже прикоснуться к ней без её позволения. И эту силу мог дать только Император. Только в его тени она могла найти спасение. Только его благосклонность могла стать её щитом. Только его любовь — или хотя бы его желание — даст ей оружие, чтобы сопротивляться. И тогда она сможет стоять на равных рядом с Наследным принцем. Сможет быть ему полезна. Сможет защитить его. Поможет отомстить. Мысль была страшной. И сладкой. Она лежала в темноте, глядя в потолок, и понимала, что отныне её жизнь — игра. И если она хочет выиграть, она должна забыть о стыде, забыть о страхе, забыть о том, что её будет учить шлюха. Она должна стать той, кого боятся. Той, кому поклоняются. Той, чья постель становится троном. К восходу солнца слёзы высохли. Сакура поднялась с постели — медленно, с трудом, превозмогая боль. Каждое движение давалось через силу. Она подошла к тазу с водой, зачерпнула ледяную жидкость ладонями и умыла лицо. В маленьком, тускло начищенном зеркале отразилась чужое лицо — с посиневшими скулами, с разбитой губой, с чёрными кругами под глазами, с опухшими веками. Красивой её нельзя было назвать. Но в ещё мутных от боли и влажных от слёз глазах загорелся холодный, решительный огонь. Она расчесала спутанные волосы, заплела их в тугую косу, переоделась в чистое. Расправила плечи. Выпрямила спину. Солнце поднялось над крышами Запретного города — медленно, величественно, будто нехотя выныривая из морозной дымки. Первые лучи, ещё робкие и холодные, скользнули по золотым черепицам дворцов, зажгли их тусклым, утренним огнём, проникли сквозь резные решётки окон, ложась на потемневшие от времени стены, на израненное, бледное лицо юной наложницы. Женщина из Весеннего квартала пришла. И Сакура была готова её встретить. Дверь отворилась без стука. Женщина, вошедшая в покои, была одета в скромное платье помощницы лекаря — серое, без единого украшения. Тёмные волосы с лёгкой сединой были стянуты в строгий пучок. На первый взгляд — неприметная служанка, каких тысячи во Дворце. Но в том, как она держалась, чувствовалось, что она чужая в этом месте. Она шла на эту встречу, как солдат идёт в последний бой, зная, что победы не будет, но не имея права отступить. Ей оставалось лишь сделать своё дело — и принять конец. Её жизнь была довольно долгой, но слишком много грязи прилипло к её рукам, слишком много теней легло на её душу. Она убивала, лгала, предавала, спала с теми, кого презирала, — и всё это ради приказов князя Орочимару. Теперь настал её черёд. Обучить наложницу Императора — после этого её не оставят в живых. Слишком много знает. И она была готова принять от рук своего господина все, даже смерть. Но, пройдя в покои баолинь, когда взгляд её упал на девушку, женщина застыла. Этот нежный бутон, подобный весеннему ручью, залитому солнечным светом, стоял, расправив плечи. Её лицо — израненное, с синяками на скулах, с тенями, что пролегли под ясными, чистыми глазами, — было прекрасно той нетронутой красотой, которую не могли испортить никакие побои. Мягкие волосы отливали розовым, как лепестки цветов вишни на рассвете. А зелёные, глубокие, влажные глаза смотрели настороженно, испуганно, но с таким упрямым огнём внутри, что у Анко перехватило дыхание. Она опустилась на колени и низко поклонилась. — Приветствую Вас, госпожа, — произнесла она, выпрямляясь. — Меня зовут Анко. Я из Весеннего квартала. Меня прислали, чтобы обучить Вас... тому, что может пригодиться женщине в Вашем положении. — Я приветствую тебя, — тихо сказала Сакура, делая лёгкий кивок. — Встань. Анко поднялась, отряхнула колени. — Говорят, на Новый год во Дворец прибудет принц Южного королевства Гаара со своей свитой, — начала Анко без лишних предисловий, переходя на деловой тон. — Его Величество Император пожелал, чтобы наложницы развлекали гостей. Вам придётся танцевать. Классический танец Вы не выучите за короткий срок — это долгие годы учёбы. Я научу вас танцу южных варваров. Он очень популярен в ... — Анко то и дело приходилось прикусывать язык, дабы не смущать благородную наложницу своими речами, — Обычно для Дворца он не подходит, он слишком откровенный. Но для принца Южного королевства будет как нельзя кстати. Она сделала паузу, разглядывая Сакуру. — Вы когда-нибудь слышали об этом танце? — спросила Анко, прищурившись. Сакура опустила глаза. Откуда она могла о нем знать? О таком ей не рассказывала госпожа Рин, а в книгах, что попадались ей, ни разу не упоминались нравы южных варваров. — Я занималась танцами с госпожой Рин, но она... Я знаю лишь основы. Этого танца я не знаю вовсе. Анко усмехнулась. — Учили неохотно, значит. Понятно. Женщина подошла ближе, взяла Сакуру за плечи, развернула к свету. Ей были неведомы правила этикета, никогда до этого Анко не приходилось так тесно общаться со знатной особой женского пола, а потому она явно позволяла себе лишнее. — Ничего. Я научу. Танец южных варваров — он не для благородных дам, запирающихся во внутренних покоях своих особняков. Там такие не разучивают. Для элитных борделей — в самый раз, а для Дворца... — она хмыкнула, — Принц Южного королевства оценит. Такие танцы у них в крови. Она отпустила плечи Сакуры и отошла на несколько шагов, освобождая пространство. — Раздевайтесь, — сказала она буднично. — Я должна видеть, как движется Ваше тело. Стыд оставьте за порогом, госпожа. Здесь, между нами, его нет. Время в покоях Дворца вечной справедливости текло иначе, чем за его стенами. Там, снаружи, суетились слуги, спешили гонцы, вершились государственные дела, падал и таял снег. И там же, в коридорах и галереях, ползли слухи — удушающие, ядовитые, как дым из сырых дров. Поговаривали, что баолинь, осмелилась подкараулить Государя в Императорском саду. Бросилась под ноги, упала в снег, умоляла о милости. И Государь, сжалившись над замерзающей девушкой, провёл с ней ночь — из сострадания, не более. А она, жадная до внимания, неблагодарная, теперь лежит в горячке. Само небо покарало её за чрезмерную гордыню — воспаление лёгких, говорят, тяжёлое, опасное. Помощница лекаря ходит к ней каждый день, но толку мало. — Поделом ей, — шептались служанки в прачечных. — Возомнила о себе, а кто она такая? Всего-то приемная дочь господина Хатаке. А в постель к Государю полезла! — Слышали, она часами в саду стояла, ждала, когда же Его Величество пройдет. Вот и дождалась — теперь лёгкие морозом выстудила. — Говорят, Государь не задержался у нее, ушел еще до рассвета. Видно, не угодила. Анко приходила каждое утро, аккуратно одетая в серое платье помощницы лекаря, и оставалась до самого вечера. Для слуг она была той самой целительницей, что выхаживает заболевшую наложницу. Никто не заглядывал в покои — боялись заразы. Никто не совал нос — зачем? Баолинь умирает? Ну и ладно, одной меньше, одной больше. Начала свои уроки Анко с танцев. Она смотрела, как Сакура двигается, и удивлялась — не потому, что та делала что-то невероятное, а потому, как быстро и легко её тело запоминало движения. Бёдра у неё действительно оказались живыми, гибкими, послушными. Плавные круговые движения, мягкие перекаты, волны, идущие от копчика до самой макушки — всё это давалось Сакуре так естественно, будто она танцевала этот танец всю жизнь. — Невероятно, — прошептала однажды Анко, наблюдая, как Сакура, закрыв глаза, двигается под её тихий напев. — Вы словно рождены для этого. Танец южных варваров был полон соблазна. Каждый изгиб тела, каждый взгляд из-под опущенных ресниц, каждое движение бёдер — всё это говорило на языке, понятном любому мужчине. Сакура училась быть желанной. Училась притягивать взгляды. Училась заставлять сердца биться чаще. Через пару недель Анко кивнула, удовлетворённая. — Достаточно. Теперь Вы умеете танцевать так, что ни один мужчина не останется равнодушным. Но танец — это лишь начало. Дни тянулись, превращаясь в недели. Анко терпеливо, шаг за шагом, открывала Сакуре то, что та должна была знать. Сначала неловко, сгорая от стыда, краснея до корней волос, Сакура слушала и смотрела. Но постепенно, день за днём, что-то в ней менялось. Она перестала сжиматься, когда Анко касалась её, показывая правильные движения. Перестала отводить взгляд, когда речь заходила о вещах, о которых в приличном обществе не говорят вслух. Присутствие Сасаме, которая неизменно стояла у стены, наблюдая пустыми глазами, перестало её смущать. В конце концов, какая разница, кто смотрит? Её тело перестало быть тайной, чем-то постыдным, что нужно прятать. Оно стало инструментом. Оружием. Единственным, что у неё было. Анко учила её не просто движениям — она учила её чувствовать. Она учила её дышать так, чтобы каждый вздох становился музыкой. Смотреть так, чтобы взгляд проникал под кожу. Улыбаться так, чтобы улыбка обещала и не обманывала. Сакура менялась. Не сразу, не вдруг — но менялась. В её походке появилась плавность, которой не было раньше. В жестах — мягкость, в повороте головы — грация. Она научилась сидеть так, чтобы линия шеи казалась длиннее, чтобы свет падал на лицо под нужным углом. Научилась молчать так, чтобы молчание говорило громче слов. Анко смотрела на неё и видела, как распускается цветок. Тот самый нежный бутон, который она увидела в первый день, понемногу раскрывал лепестки. И в этой новой, распускающейся Сакуре не было ничего искусственного, ничего наносного. Она просто наконец-то перестала прятаться. Перестала стесняться себя. — Вы красивая, — повторяла Анко каждый день. И понемногу Сакура начинала верить. Месяц пролетел незаметно. За стенами её покоев отгремели новогодние празднования, взлетали фейерверки, звенели чаши с вином, славили Государя. А Сакура, больная наложница, лежала в своей постели — и никто не помнил о ней. Никто не звал. Никто не ждал. Даже Император, подаривший ей ночь, не прислал узнать о её здоровье. — Ничего, — сказала Анко, когда новогодние гуляния стихли. — Ваше время придёт. Принц Южного королевства прибудет через три дня. Император даст пир в его честь. Вы будете танцевать. В назначенный день Анко принесла с собой свёрток из тонкого, переливающегося шёлка. Развернула его на постели, и Сакура замерла. Она никогда не видела таких нарядов. Верхняя часть была короткой, едва прикрывала грудь, оставляя живот совершенно открытым. Рукава — длинные, полупрозрачные, из дымчатой кисеи, сквозь которую угадывались очертания рук. Юбка — высокая, разрезанная по бокам до самого пояса, обнажающая бёдра при каждом движении. Ткань переливалась в свете свечей, отливая золотом и багрянцем, — цвета, что по правилам Дворца могли носить лишь самые приближённые к Императору. — Что это? — прошептала Сакура, касаясь пальцами невесомой материи. — Одежда для танца, — ответила Анко буднично. — У южных варваров так принято. Женщины не прячут свои тела. Они не стыдятся их. Для них нагота — не позор, а украшение. Она помолчала, разглядывая Сакуру. — Императорский двор сочтёт этот наряд неприличным. Министры будут шокированы. Придворные дамы закроют глаза веерами и будут делать вид, что не смотрят. Но они будут смотреть. Все будут смотреть. Анко подняла с постели длинный, полупрозрачный платок из того же дымчатого шёлка. — Этим Вы закроете волосы, — она шутливо обмотала его вокруг головы Сакуры, пряча розовые пряди, — И это, — Анко взяла вуаль — ещё более тонкую, почти невесомую, из золотистого газа, — опустите на лицо. Ваши глаза будут видны. Только глаза. Она отступила на шаг, оглядывая Сакуру. — Нужно спешить, переодевайтесь. Сакура медленно, дрожащими руками скинула халат. Осталась в тонкой нижней рубашке, но Анко покачала головой. — Снимите все. Под этим нарядом ничего не носят. Так задумано. Сакура закусила губу, но повиновалась. Стыд ещё теплился где-то внутри, но уже не жёг, как раньше. Она сняла рубашку, и Анко помогла ей облачиться в танцевальные одежды. Ткань скользнула по телу, холодная, непривычная. Открытые руки, открытый живот, открытые бёдра. Сакура посмотрела на себя в тусклое зеркало и не узнала. Из отражения на неё смотрела чужая женщина — загадочная, опасная, прекрасная. Волосы скрыты дымкой, лицо — под вуалью, но глаза... глаза горели зелёным огнём, и в них не было ни страха, ни стыда. — Это я? — прошептала Сакура. —Да, Вы та, кто заставит мужчин забыть о долге и чести, — ответила Анко тихо. — Та, ради кого будут убивать и умирать. Та, кого Император не сможет отпустить. Она подошла сзади, поправила платок на голове, опустила вуаль, закрывая лицо до самых глаз. —Сквозь вуаль всё равно будет видно Ваше лицо — размыто, как сквозь сон. Мужчины будут вглядываться, пытаясь угадать черты. Это сделает их ещё более голодными. Анко обошла Сакуру, поправляя складки, одёргивая край юбки. В её движениях не было суеты — только спокойная, сосредоточенная деловитость. Она уже всё решила. Она знала, что, как только переступит порог этих покоев в последний раз, за дверью её будут ждать немые евнухи Кабуто. Её уберут, как убирают использованный инструмент. Она была готова. Закончив, она выпрямилась, отступила на шаг. Посмотрела на Сакуру долгим, внимательным взглядом — будто пыталась запомнить каждую чёрточку, каждый изгиб, каждую тень. — Прощайте, госпожа, — сказала она негромко. Голос её был ровен, спокоен, но в глубине его дрожала странная, непривычная нежность. — Я сделала всё, что могла. Дальше сами. Она поклонилась — низко, почтительно, как в первый раз. Сакура не понимала, почему в этом поклоне чувствуется что-то необратимое, почему слова звучат как прощание навсегда. Но спросить не успела. Анко выпрямилась, развернулась и вышла. Дверь за ней закрылась — тихо, почти беззвучно. Сакура осталась одна перед зеркалом, глядя на незнакомку в отражении. Она была готова. Она не знала, что через несколько мгновений во дворе зазвучат тяжелые шаги. И что Анко встретит свою судьбу с такой же спокойной улыбкой, с какой учила её танцевать.