Credendo vides

      Она попробовала обойти слизеринца сбоку, но он сделал шаг в ту же сторону, загораживая проход.       — Малфой, это ребячество! Дай мне пройти.       — И это ты говоришь мне о ребячестве? — его светлые брови взлетели вверх, заставляя лоб покрыться тонкими полосочками морщинок, и Гермиона поняла, что никогда еще они не стояли так близко друг к другу. — Позволь тебе напомнить, что вчера мы должны были обсудить увиденное. Обсудить, Грейнджер, друг с другом. А ты что сделала?       Она уперла кулаки в бока. Ах, так? Нападаешь, значит?       — Когда я вернулась из Астрала, ты все еще был в Омуте памяти. Что мне было делать?       — Вероятно, дождаться меня, — он говорил так, словно это было чем-то само собой разумеющимся, и сверлил ее острым взглядом.       — Разве не достаточно того, что я все рассказала Бакеру?       «Апелляция к авторитету — хороший ход».       — Грейнджер, Бакер — всего лишь глава Отдела разработок, — Малфой закатил глаза. — А я — …       «Главная заноза в заднице у всех вокруг», — с раздражением подумала Гермиона.       — А я — ведущий специалист программы освоения Астрала. Понимаешь, в чем разница?       Она могла простить снисходительное отношение со стороны старших коллег, но не со стороны белобрысого мальчишки, с которым они вместе учились в школе.       — В том, что у Бакера нет твоего ЧСВ*? — спросила Гермиона и приподнялась на носочки. Даже на каблуках она умудрялась быть значительно ниже Малфоя.       Тот фыркнул:       — Прежде чем щеголять терминами, разберись в их значении, — затем смерил ее оценивающим взглядом и, наконец-то, отошел с дороги. — Чтобы больше такого не было, поняла? У нас есть цель…       Гермиона не собиралась дослушивать — она уверенно прошла мимо, гордо вздернув нос. Если он хочет работать вместе, пусть сперва научится уважительному обращению.       — У нас есть цель — выяснить обстоятельства смерти Норы Робинс, — невозмутимо продолжил Малфой, легко догоняя ее на своих длинных ногах. — Ты подписала договор. Что еще в этой ситуации требует разъяснений?       Ее колотило от злости, когда они зашли в круглую черную комнату с множеством дверей. Чертов Малфой! Весь из себя такой серьезный, такой уверенный, такой…       — Отдел разработок.       Она закрыла глаза, чтобы избежать приступа дурноты. Ей не требуются его разъяснения! Она ничуть не глупее, чем он.       — Уже можно, — его ровный спокойный голос бесил не меньше, чем нравоучительная интонация. — Мы друг друга поняли, Грейнджер?       Гермиона открыла глаза. Из распахнутой двери доносились звуки лаборатории. Малфой стоял рядом — черно-белый, высокий и тонкий — и смотрел на нее сверху вниз.       — Да, — процедила она сквозь зубы.              Во второй раз было уже не страшно наблюдать за тем, как магическая игла проникает в ее вену. Она не смотрела на Малфоя, пока тот работал с ее рукой, но бросила быстрый взгляд влево, когда он устроился в кресле и надвинул на лицо маску — Омут памяти.       — Счастливого пути, мисс Грейнджер, — улыбнулся девушке Бакер.       Она кивнула и закрыла глаза.       Монотонные заклинания на латыни, снова ощущение непреодолимой тяги, замершее на миг дыхание и…       Нора открыла глаза и уставилась в потолок. Из открытого окна были слышны звуки проезжающих автомобилей и звоночки велосипедистов, радио на столе тихо шипело — сели батарейки. Ее взгляд проделал путь от старомодной люстры с тремя рожками до стены напротив кровати — к часам. Восемь утра.       Она встала, потянулась, прогнулась в ноющей пояснице, уперев ладони в спину — сон в джинсах и толстовке не самым благотворным образом подействовал на тело — и направилась в сторону ванны, на ходу напевая какой-то веселый мотивчик.       Сбросив одежду в корзину для белья, Нора остановилась у зеркала и смешно выпятила живот.       — Такими темпами, мисс Робинс, мы скоро не будем влезать в любимые вещи, — она погладила себя по совершенно плоской талии и посмотрела на свое отражение.       Отражение ответило лукавой улыбкой.       «Девушки такие девушки», — подумала Гермиона, — «даже при самой идеальной фигуре находят у себя недостатки».       Нора действительно была хорошенькой: юная, худощавая, с тонкой светлой кожей и копной рыжих кудрей. В ней удивительным образом сочетались нежность и внутренний огонь, который пылал в миндалевидных глазах. Ее движения были то плавными, как струящийся шелк, то энергичными и резкими, как прыгающий баскетбольный мяч. И вся она — от рыжей макушки до пальчиков ног — была наполнена светом и радостью. Гермиона знала это совершенно точно, хотя и не могла слышать мысли Норы.       Утренние процедуры заняли у нее полчаса: она помыла голову, почистила зубы, нанесла на лицо крем, вкусно пахнущий свежим огурцом. А когда начала сушить волосы феном, сквозь шум послышался звонок в дверь.       Гермиона почувствовала, как вздрогнуло сердце Норы, и как у нее перехватило дыхание. Испугалась?       Она почти выдернула фен из розетки, торопливо смотала шнур в неаккуратный клубок, а потом размеренно, на напряженных ногах двинулась в коридор.       — Кто там?       — Мисс Робинс, нам пора выезжать.       Ее сердце забилось еще быстрее, пока она открывала замок — три поворота вертушки — и едва не выскочило из груди, когда распахнула дверь.       На пороге стоял высокий крепкий мужчина с коротко стриженными светлыми волосами. Он был одет в потертые серые джинсы и темно-синюю футболку. Глаза из-под густых бровей смотрели пронзительно и строго.       — Вы рано, мистер О’Фаррелл. Еще только половина девятого, — прохладно и вежливо ответила Нора, вцепившись в ручку двери.       — Нам ехать полтора часа, мисс Робинс.       — Родители ждут меня к одиннадцати.       — Тише едешь, дальше будешь. К тому же, ваш отец не терпит опозданий, — спокойно ответит Мэтью.       — Как хорошо вы успели изучить моего отца, — прищурилась Нора. — Ах, да. Ведь это он вам платит, а не я.       О’Фаррелл окинул взглядом ее влажные волосы, короткий голубой халатик и босые ноги.       — У вас пятнадцать минут. Я буду в машине внизу.       Не говоря больше ни слова, он отвернулся и принялся спускаться по лестнице.       Нора до боли сжала резную ручку и с шумом захлопнула за ним дверь, выдыхая.       «А дело-то принимает весьма интересный оборот», — подумала Гермиона. — «Разве не подозрительно — бояться собственного телохранителя? Возможно, она знала, что от него исходит какая-то угроза?»       Пятнадцати минут явно не было достаточно, но она успела — натянула короткое желтое платье с летящей юбкой, накинула сверху темно-зеленый кардиган и затянула шнурки на белых кедах — к черту новые кроссовки! Еще влажные волосы в неаккуратный пучок, блеск для губ — готово!       У дверей подъезда ее ждал серебристый лексус. Она открыла переднюю пассажирскую дверь и села. Приятно скрипнуло кожаное сидение, в машине пахло свежестью.       — Были на мойке? — спросила Нора, пристегиваясь.       — Вы должны сидеть позади, мисс Робинс, — ответил телохранитель. — Таковы правила.       Она закатила глаза:       — Вы могли бы не спорить со мной хотя бы по такой ерунде? — и наклонилась к мультимедийной системе. — Боже, ну и фигню вы слушаете.       О’Фаррелл не ответил — включил зажигание и плавно, без резких движений, двинулся вдоль по улице.       Нора нервно тыкала пальцем в сенсорный экран, заставляя двигаться бегунок на шкале с частотами. Новости, классическая музыка, повтор трансляции из Королевского театра, погода…       — Вы завтракали?       Она вздрогнула и невольно прижала руку к своему животу — тот предательски заурчал.       — Я не завтракаю.       — Я так не думаю.       — А я думаю!       Они снова замолчали. Насколько напряженной была Нора, настолько же невозмутимым оставался Мэтью: расслабленная спина, руки, спокойно обхватывающие руль, прямой взгляд на дорогу.       В динамиках заиграли Backstreet boys. Нора откинулась в кресло и закрыла глаза. Живот сводило от легкой тошноты — ей действительно стоило позавтракать.       «Печаль прекрасна, а одиночество — ужасно. Помоги мне, я не могу выиграть эту войну, о нет!». Ей нравилась это группа — легкая мелодичная музыка, сентиментальные тексты, симпатичные исполнители.       — Посидите, я сейчас, — негромко произнес О’Фаррелл, останавливая машину.       Нора не обратила на него внимания и принялась почти демонстративно подпевать:       — Все, что я совершил, — просто попытка стать кем-то.       Я играл свою роль, прятал тебя от мира.       А теперь позволь мне показать тебе, какой я на самом деле**       От голода стало тошнить еще сильнее, но Нора только упрямо сжала губы и принялась медленно дышать. Вдох через нос — выдох через рот, вдох через нос — выдох через рот, вдох.       Открылась водительская дверь, скрипнуло кресло, машина немного просела.       — Держите.       Она услышала аромат раньше, чем увидела в руках телохранителя белый бумажный стакан с пластиковой крышкой — мятный чай.       — Не стоило, — сказала Нора, но все же приняла напиток из его рук и сделала глоток. По горлу в живот потекло блаженное тепло.       О’Фаррелл молча положил на ее колени шуршащий пакет и снова включил зажигание. Кончиками пальцев Нора отогнула краешек коричневой бумаги — маленькие круглые булочки с сыром и сушеными томатами.       — Вам за это не доплачивают, — произнесла она ворчливо-смущенно.       — Вы не видели мой трудовой договор.       Нора сделала большие глаза, но не стала смотреть на Мэтью, а вместо этого уставилась в лобовое стекло — они неслись по трассе в сторону Лестера. Ей было неуютно, неудобно, стыдно, тревожно… Гермиона с трудом могла разобраться во всей гамме чувств девушки.       Чай закончился через пятнадцать минут, булочки — через десять.       — Спасибо.       О’Фаррелл снова не ответил.       Дальше они ехали молча.              Ее родители отправили телохранителя «пройтись» часа на три, а сами устроились с дочерью в большой гостиной, чьи окна выходили на зеленую лужайку. У отца и матери Норы была значительная разница в возрасте — десять или даже двенадцать лет, Гермиона не могла сказать точно. Это была гармоничная пара: оба подтянутые, невысокие, с рыжеватыми волосами, одетые в светлые брюки и рубашку-поло — отец, и кремовое платье-футляр — мать. На их фоне Нора с ее буйными огненными кудрями, в мини-платье и кедах смотрелась несколько неуместно.       — Как дела с диссертацией?       И, конечно, они пили чай. Из тоненьких фарфоровых чашек с рисунками в стиле Снейдерса — дичь и перезревшие фрукты.       Нора подогнула ногу под себя и поглубже села в кресло.       — Продвигаются. Хочу взять еще полгода, — она сделала глоток и поставила чашку на голую коленку.       — Дорогая, может быть, стоит отказаться от работы на этого… — ее отец явно помнил, как зовут Сэма, но ход с забытой фамилией казался ему изящным способом показать свое пренебрежение к владельцу магазина. — Напомни мне, Марта.       — Брауна, — с готовностью ответила мать и перевела взгляд с мужа на дочь. Ее идеальное каре до плеч качнулось в такт движению головы. — Ты тратишь на него время, которое могла бы проводить за учебой.       Нора едва удержалась от того, чтобы закатить глаза.       — Я зарабатываю деньги, мама.       — Ты в них не нуждаешься, — ответил отец с великодушной улыбкой. — Тебе по праву рождения дана такая грандиозная возможность — не думать о средствах и жить в удовольствие. Конечно, принося пользу обществу.       — Разве помощь старику, торгующему антиквариатом, — это не вклад в общественное дело? — спросила Нора, отпивая еще глоток. Ей нравился чай с бергамотом и без молока. — К тому же, для меня это отличная практика.       — Мы могли бы купить тебе собственный магазин для практики, — ответила ее мать, снова переводя взгляд на мужа. — Могли бы, правда?       — Разумеется, — произнес мистер Робинс.       В этот раз Нора не выдержала — ее глаза прочертили полукруг по потолку.       — Давайте начистоту. В чем проблема?       Гермиона чувствовала ее раздражение и легкую досаду — разговор с родителями утомлял.       — Как же ты любишь ударяться в крайности, — поморщилась миссис Робинс. — Нет никакой проблемы. Просто нам кажется, что ты вращаешься не совсем в тех кругах.       — Нам бы хотелось, — продолжил мистер Робинс, — видеть тебя дома почаще. На наших праздниках и собраниях. Чтобы люди понимали, что ты на нашей стороне.       — У тебя опять упал рейтинг, да?       Она почти сочувствовала отцу.       Мистер Робинс мимолетно улыбнулся:       — Умная девочка. Мы консерваторы, Нора. Для нас семейные ценности — не пустой звук.       — Особенно когда на носу выборы в члены парламента.       Ее мать цыкнула и покачала головой, но отец улыбнулся шире и перехватил взгляд дочери:       — Сделай для меня кое-что — приходи восемнадцатого марта на открытие новой больницы в Лестере. Ее строительство спонсировала моя компания, и я буду тебе очень благодарен, детка, если ты засветишься на парочке фотографий.       Нора прищурилась. Конечно, она не откажет папе, но настроение было слишком игривым, чтобы так просто согласиться.       — Что мне за это будет, мистер Робинс?       Отец запрокинул голову, смеясь, и даже мать не смогла удержать улыбку.       — А что вы хотите, мисс Робинс? — спросил он, вытирая с глаз выступившие слезы.       — Бестиарий семнадцатого века, — выпалила Нора. — Я сейчас занимаюсь его реставрацией и он… О, папа! Ты бы видел эти иллюстрации. Душу бы продала за эту книгу.       Мистер Робинс добродушно хохотнул:       — И сколько же стоит твоя душа?       — Не гневите Бога, — суховато посоветовала мать Норы и поставила пустую чашку на столик.       — Так ты согласен? — вся встрепенулась девушка.       — Если ты согласна, доченька, — и мистер Робинс протянул ей через стол раскрытую ладонь.       Они поболтали еще какое-то время, потом вышли на прогулку в сад, где мать с любовью рассказывала про перезимовавшие кусты роз и делилась планами на отпуск предстоящим летом — родители собирались на Майорку и звали Нору с собой. Она слушала, кивала, но довольно рассеянно, словно ее мысли были где-то далеко от собственной семьи, гораздо дальше, чем остров в Средиземном море.       Ровно в два часа за ней вернулся О’Фаррелл, и отец, провожая ее у ворот их дома, спросил как бы между прочим:       — Тебе нравится Мэтью? Он работает у тебя уже полгода, а я все забываю спросить.       Сердце Норы в очередной раз вздрогнуло и забилось чаще.       — Он… очень строгий. И очень серьезный. Я не люблю таких людей. Если только они не профессора университета, конечно, — она сморщила носик.       Мистер Робинс улыбнулся:       — Он и не должен тебе нравиться, солнышко — в конце концов, его работа состоит не в этом.       Нора кивнула, молча чмокая отца в щеку.       — И не забудь — восемнадцатого марта! Мой секретарь позвонит тебе попозже, уточнит время.       Она снова кивнула, махнула наблюдающей из окна матери и поспешила к серебристому автомобилю и его водителю, который, сложив руки на груди, безэмоционально наблюдал за ее приближением. На душе у нее было легко и при этом очень тревожно.       Они снова ехали молча, и в этот раз Нора сразу закрыла глаза и приняла слушать музыку. Это было не радио — Мэтью поставил диск Queen. Гермиона не была знатоком рока, но чувствовала, что девушке этот альбом нравится.       — Мне отвезти вас завтра на работу?       Его голос после почти часа молчания звучал хрипловато. Мужчина кашлянул.       — Меня отвезет метро.       И снова эта смесь досады и страха в ее душе. Она открыла глаза и посмотрела на трассу. Небо затянуло серыми тучами. Начал накрапывать дождь. Диск играл по второму кругу.       — Нам обоим было бы гораздо легче, если бы вы перестали вести себя, как неразумный ребенок, — тихо произнес О’Фаррелл. — У меня есть работа, которую я должен выполнять, и от вас требуется совсем немного — позволять мне это делать.       В душе Норы поднялась волна чистой ярости, и она вцепилась в ремень безопасности двумя руками:       — Я веду себя как ребенок, сэр? — произнесла она, особенно ядовито выделяя последнее слово. — Вам платят за то, чтобы моя жизнь была комфортной и безопасной. С вами мне некомфортно и, как показывают последние события, небезопасно. Так что продолжайте играть свою роль перед моими родителями и получать ваши деньги. А я обойдусь без вас!       Она бросила на мужчину быстрый взгляд. Его руки на руле напряглись так, что побледнели костяшки пальцев, но в остальном он остался точно таким же: огромный, строгий и невозмутимый.       — Как скажете, мисс.       Нора снова закрыла глаза. Ее сердце бешено колотилось в груди, а к глазам подступали слезы, но она упрямо сжала губы и обняла себя двумя руками.       Они доехали до ее дома в абсолютном молчании. Она вышла из машины, захлопнув дверь сильнее, чем было необходимо, бегом поднялась по лестнице на четвертый этаж, трясущимися руками отрыла дверь. Все ее тело словно ей не принадлежало: она дрожала, вздрагивала, едва контролировала свои ноги. С трудом Нора добралась до кровати, упала на нее и отчаянно разрыдалась.       Что было причиной ее слез? Страх перед О’Фарреллом, напряжение между ними, недопонимание с родителями? Гермиона не понимала, но чувствовала, что девушке очень и очень грустно.       В какой-то момент слезы иссякли, и жизнерадостный характер Норы потребовал компенсации за печальные мгновения. Она растерла двумя руками влажные щеки, села, откинувшись на подушку, и позвонила подруге.       У той намечался роман с их общим другом, поэтому обменявшись парой приветственных фраз, девушки начали активно обсуждать, как можно поймать незадачливого парня в любовные сети.       Остаток дня прошел за пролистыванием альбомов с репродукциями картин эпохи барокко и написанием диссертации. Нора снова практически ничего не ела.              Гермиона глубоко вздохнула и открыла глаза.       — Сколько? — это был первый вопрос, который она задала поспешившему к ней из-за стола Бакеру.       Но вместо Бакера ответил Малфой:       — Пять часов, — и принялся отсоединять капельницу и распутывать стягивающие ее руку крепления.       — Это просто феноменально! — воскликнул глава отдела. — Мисс Грейнджер, за два года наших исследований я ни разу не видел, чтобы информация из Астрала считывалась так быстро! Что у вас там происходит? Как вы это делаете?       Гермиона пожала плечами и поморщилась от боли в затекшем теле.       — Просто наблюдаю. Ничего такого. Но, мне кажется, — она потерла ноющее левое предплечье, — что Нора словно хочет показать то, что случилось.       — С чего ты это взяла?       Малфой сложил руки на груди и присел на край стола напротив ее кресла.       — Она боится своего телохранителя, — ответила Гермиона. Под пристальным взглядом бывшего слизеринца ей было неуютно.       — Боится или недолюбливает? — хмыкнул он. — Ее нападки на бедного О’Фаррелла поражают своей бессмысленностью.       Гермиона, словно отражая Малфоя, тоже сложила руки на груди:       — Нора сказала, что какие-то недавние события показали некомпетентность О’Фаррелла. Сказала, что ей с ним небезопасно. Как думаешь, что это могло бы значить? Она постоянно нервничает в его присутствии — я чувствую.       Бакер, глядя то на нее, то на Малфоя, делал записи в журнале.       — Я видел с его стороны абсолютное следование профессиональным задачам, — наконец, ответил юноша. — И, более того, он проявлял заботу о Норе. Чай и булки — ему действительно за это не доплачивают. Но она мало того, что не испытывает никакой благодарности, а скорее мешает ему делать его работу, отказываясь сотрудничать.       Гермионе вдруг показалось, что он говорит не о Норе и Мэтью.       — Мы не знаем, что у них случилось до этих пяти дней, — возразила она. — Возможно, О’Фаррелл действительно сделал что-то, что заставило Нору его бояться и недолюбливать. Но она не похожа на человека, который просто так будет чинить другому препятствия в его, в общем-то, полезной работе.       Брови Малфоя приподнялись, а острый взгляд пронзил Гермиону насквозь. Она снова поморщилась и отвернулась.       — И вообще. Как ты умудрился просмотреть воспоминания раньше меня?       — Я умею ускорять ход времени в Омуте памяти.       Взгляд девушки метнулся обратно к бывшему слизеринцу.       — Как?       — Это личная разработка мистера Малфоя, — вклинился в их разговор Бакер. — Потрясающая вещь! Но, к сожалению, засекречена, мисс Грейнджер. Так что мы не имеем права вам рассказывать.       Она почувствовала досаду и, к своему удивлению, легкую зависть. Личная разработка Малфоя, засекреченная Министерством. Неужели он действительно настолько талантлив?       — Значит, мистер Малфой мог что-то пропустить, пока смотрел в ускоренном режиме? И поэтому не заметил недобрых намерений своего подопечного.       Глаза юноши полыхнули гневом, но вместо того, чтобы ответить ей оскорбленной тирадой, он улыбнулся:       — Я ничего не пропускаю, Грейнджер. А вот твой профессионализм легко поставить под сомнение. Все эти эмоции, который ты переживаешь вместе с Робинс, явно берут над тобой верх.       Она вскочила на ноги, схватившись за ручки своего кресла. Коленки почти сразу же подкосились, но Гермиона умудрилась гордо выпрямиться.       — Меня отправили туда именно для того, чтобы я чувствовала то, что чувствует Нора. Это серьезные основания для определения ее отношений с О’Фарреллом. А если ты не способен постичь всю глубину женских эмоций, находясь на уровне беспозвоночного, мне тебя искренне жаль.       В кабинете наступила звенящая тишина. Малфой сверлил ее сердитым взглядом — она отвечала тем же.       — Если вы обсудили все, что стоило обсудить… — неуверенно начал Бакер. Ему явно было непривычно наблюдать такие баталии во время проведения научного эксперимента. — Может быть, стоит пойти отдохнуть?       — Я все сказала, — быстро ответила Гермиона. Она очень устала, вымоталась эмоционально и все, чего ей хотелось, — лечь в свою кровать и уснуть.       Малфой махнул рукой и отвернулся к столу.       — Тогда завтра в то же время, мисс Грейнджер, — произнес ученый с извиняющейся улыбкой.       — Всего доброго, — ответила она и, не удостоив слизеринца взглядом, двинулась к выходу.