Credendo vides

      Этот день все же настал — день, когда она должна была умереть. Конечно, не она сама, а Нора Робинс, но разница была невелика, если то же самое придется испытать Гермионе.       Она старалась убедить себя, что все в порядке, но руки сами собой достали из шкафа черное платье-футляр вместо юбки и цветной блузки. Что это было? Траур по Норе? Желание хоть как-то сказать «Мне жаль»?       Никогда еще коридор Отдела Тайн не казался ей таким коротким. И никогда еще в лаборатории не было так тихо.       — А где все? — спросила Гермиона, ответив на приветствие Бакера. В огромном белом помещении не было ни души.       — Внеплановый выходной, мисс Грейнджер. У нас сегодня… необычные гости.       Ах, да. Скарлетт, глава МИ-6. Он расположился в полутемном кабинете за столом Бакера и пронзил девушку, стоило ей войти, взглядом.       — Как поживаете? — вежливо поинтересовалась она, чувствуя, как холодные глаза буквально выворачивают ее наизнанку.       Глава разведки не ответил.       Их снова было слишком много для маленького кабинета: помимо Скарлетта, еще двое ученых — те же, что и вчера, сам Бакер, Воринг и Малфой. Последний как всегда в черно-белом и уже по доброй традиции — мрачный.       — Решила брать с меня пример?       — Что?       Она была так сосредоточена на своих попытках заставить коленки перестать дрожать, что не сразу поняла — бывший слизеринец обращается к ней.       — Твое платье. Оно черное.       Гермиона поморщилась от легкого укола иглы — к этому невозможно было привыкнуть.       — Ты очень наблюдательный.       — А ты очень нервная. Расслабься.       Ну вот, теперь она чувствовала не только тревогу, но и раздражение. Не самое лучшее сочетание.       — Займись своими делами, пожалуйста. И оставь меня в покое.       Малфой ухмыльнулся, но не сказал ни слова в ответ.       Из другой части кабинета слышались негромкие голоса: Бакер о чем-то беседовал с помощниками и Скарлеттом. Воринг снова дежурил у двери. Интересно, почему не пришел Кингсли? Она была бы рада, если бы в такой непростой день он был рядом.       — Вы готовы, мисс Грейнджер?       «Нет!» — хотелось крикнуть ей. Сердце отчаянно забилось в груди. Может быть, еще не поздно остановить эксперимент? Экстренно найти другую девушку, которая проживет с Норой ее последний день?       «С ума сошла? Ты же прекрасно знаешь, что это невозможно. Возьми себя в руки» — тихо ответил подступающему приступу паники внутренний голос.       — Да.       Она сжала кулаки, плотно свела коленки и даже выдавила из себя улыбку. Краем глаза девушка видела, что Малфой привычно опустился в свое кресло и взял в руки Омут памяти. От этого стало немножко легче: ему тоже предстоит увидеть смерть Норы, пусть не испытать ее, но все же. Значит Гермиона будет там не совсем одна.       Бакер улыбнулся в ответ, кивнул и начал нараспев читать заклинание. Все застыли, обратив внимательные взгляды на девушку.       Гермиона закрыла глаза. Она ощутила привычную тягу, набирающее скорость движение вперед и вверх, а потом…       А потом она словно изо всех сил ударилась макушкой о потолок и не смогла удержать вскрика.       В кабинете послышались шепотки.       — Мисс Грейнджер? Вы тут?       — Да.       — Ничего не понимаю…       Она слышала, как подошел Бакер, как подкрутил что-то на трубках с зельем, как снова принялся читать заклинание.       И опять тяга, опять полет и в этот раз — воздушная яма, резкое тошнотворное падение вниз. Гермиона вцепилась в подлокотники кресла. Ей стало страшно, словно ее самолет терпел крушение.       — Грейнджер, поднапрягись, поняла? Что ты чувствуешь?       У нее кружилась голова, глаза слезились и не хотели открываться, но шепот Малфоя слышался очень четко. Почему он говорит с ней вместо того, чтобы смотреть воспоминания Мэтью?       — Потолок. Меня что-то не пускает.       — Представь, что ты пробиваешь его руками, поняла?       И уже его голос начал читать, почти петь латинские слова, а Гермиона, вся напряженная, почувствовала, как снова летит вверх, точно на огромных качелях, и мысленно выставила вперед руки, ожидая, что вот сейчас они просто сломаются о неожиданную преграду.       Но в третий раз все получилось.              Она почувствовала всеми нервными окончаниями прикосновение теплой ладони к пояснице, поцелуй в лоб.       — Может быть, не пойдешь сегодня на работу?       — Меня ждет Сэм.       — А тут я. И кровать.       Шепот Мэтью ласкал слух, вызывал мурашки по всему телу…              Виски пронзила тупая боль, а желудок сжался от спазма. Гермиону тошнило, а еще она снова слышала голоса в кабинете, снова падала куда-то вниз.       — Что происходит? Почему связь такая неустойчивая?       Бакер.       — Это Нора, сэр. Так уже было, помните? Ее астральное тело проявляет очень большую активность.       Малфой.       — Так сделайте соединение устойчивым. За что корона вам платит?       Скарлетт.       Ее резко подбросило вверх, дыхание перехватило.              — Можно книга пока полежит у тебя? Я не уверена, что дома достаточно хорошие для нее условия.       — Разумеется. Не бойся, я никому ее не продам.       Образ Сэма Брауна казался нечетким, точно Гермиона смотрела на него сквозь водопад. Такими же нечеткими были очертания антикварного магазина. Чувства Норы казались далекими-далекими, едва понятными отголосками эха.       — Сэм, у меня есть для тебя новость…       Глухо звякнул дверной колокольчик, и пространство закрутилось разноцветной спиралью.       — Поговорим попозже, детка, хорошо?              Гермиону словно ударили в грудь. Несильно, но довольно ощутимо, прогоняя прочь из воспоминаний. Она поняла, что Малфой прав — это была Нора. Нора не хотела, чтобы кто-то видел последние часы ее жизни. Но почему? Что такого там произошло? Она защищала Мэтью?       — Грейнджер, еще немного. Давай, нам нужно, чтобы ты поднапряглась.       — Я не могу…       Признаваться Малфою в собственной слабости было ужасно, но еще ужаснее было чувство во всем ее теле — тошнота и ломота, отдаленно похожие на действие Круцио — ощущения выкручивания во всех суставах. Из-под закрытых век Гермионы струились слезы.       — Ты можешь. Давай.       Она почти задохнулась, когда ее в очередной раз подбросило вверх.              Ощущения обострились до предела. Она чувствовала прохладу комнаты, слышала звуки проезжающих машин. Верхний свет в доме не горел, и спальню освещала только настольная лампа.       Норе было страшно и очень больно. Не физически — душевно.       — Еще раз. Что ты сделала?       Она ненавидела, когда на нее кричат. Но когда кричал Мэтью, было вдвойне хуже.       — Я позвонила отцу. Он знает, что мы встречаемся. Я хотела рассказать еще Сэму, но...       — Ты… ты выжила из ума!       Он метался по комнате, как раненый дикий зверь, и Нора вздрогнула, когда кулак мужчины врезался в дверной косяк.       — Хватит!       Она кинулась к нему, всем сердцем желая перехватить его руки, сжать его в объятьях. Но Мэтью дернулся от нее в сторону, точно она была прокаженной.       — Нора, ты не представляешь, что натворила! Не представляешь, что теперь будет!       От его крика закладывало уши. Почему он кричал? Чего так испугался этот огромный сильный мужчина?       — Да ничего не будет! Ни-че-го! Это же не гребанное средневековье, Мэтью! Тут девушек не запирают в башне за внебрачного ребенка!       — Ты сказала и про ребенка?       Он не слушал — просто не хотел. Стоял, ссутулившись, у дверей, тяжело дышал, заламывал руки и смотрел на нее пылающими глазами.       — Нет.       — Мы должны от него избавиться. Завтра. Нет! Прямо сегодня. Поехали. Найдем частную клинику, которая работает ночью.       О’Фаррелл снова принялся метаться по комнате, шарить по карманам разбросанных вещей, нервно, со злостью шепча: «Ключи. Где же ключи?»       Норе должно было стать немного легче в наступившей тишине. Но не стало. Ей казалось, что что-то внутри нее оборвалось.       — Мэти.       — Собирайся. Возьми у меня свитер из шкафа, там похолодало.       Но Нора не пошла к шкафу — вместо этого она направилась к открытому окну. Все ее ощущения окружающего мира стали очень яркими, живущими почти отдельно от нее самой — шероховатый подоконник под босой ступней, тонкие раздувающиеся шторы, скользнувшие по голым ногам, запах влажного асфальта, звук уборочной машины.       — Ты что делаешь? — в его голосе было так много усталости… — Нора, это ребячество.       Ноги в мгновение ока замерзли, как и обнаженные плечи. Но девушке, казалось, все равно. Она стояла, упираясь руками в раму открытого окна.       — Если ты еще раз скажешь, что мы должны убить нашего ребенка, я прыгну.       — Конечно, ты не прыгнешь. Тут всего лишь четвертый этаж. Только покалечишь себя.       Горечь и отчаянная решимость пробились сквозь сковавшее все ее существо безразличие. Ей хотелось, чтобы О’Фаррелл понял — она не шутит, она готова на все ради их маленькой зарождающейся семьи. Но он, конечно, не понимал. Для него разум был всегда важнее чувств, то, что правильно, важнее того, что желаешь.       — Прыгну. Немедленно скажи, что мы будем вместе. Что мы уедем в Ирландию и будем там растить нашего малыша.       — Нора, ты не героиня «Унесенных ветром». Хватит драмы, хватит глупостей.       Она не ответила — повернулась лицом к улице и посмотрела вниз, крепко схватившись за раму окна. По дороге проезжали редкие машины, напротив высились деревья в кружеве молодых листочков. Была холодная весенняя ночь.       О чем она думала в этот момент? Почему ощутила ошеломляющее спокойствие и уверенность? Даже не уверенность — обреченность?       Позади послышались шаги.       — Малышка, ну хватит, слезай с окна.       Мэтью подходил к ее крепости, где вместо стен были прозрачные белые шторы. Но в этот раз при его приближении она не испытала ничего.       — Нора?       Девушка высунула одну ножку на улицу и аккуратно потрогала пальчиком металлический откос. Холодный.       — Нора, перестань. Иди сюда.       Его ладонь обхватила ее тонкую щиколотку.       — Ты меня любишь? Ее шепот почти утонул в звуке проезжающего мимо дома фургона.       — Безумно люблю, но…       — Почему всегда есть «но», Мэти?       Вырваться из его рук было практически невозможно — О’Фаррелл держал очень крепко. Но сила притяжения оказалась значительнее его мускулов, его рациональности и даже его любви.       Она дернула плененной ногой, пытаясь опереться на другую ногу. Металлический откос бесшумно согнулся под тяжестью ее худенького тела, а упертые в раму ладони съехали вместе с босой ступней.       — Нора!       Она нахмурилась, не до конца понимая, что происходит. Сердце замерло в груди, предчувствуя что-то очень опасное, очень нехорошее. Нору тянуло вниз, а время остановилось, загустело, и она даже успела рассмотреть пену на дороге, которую оставила после себя уборочная машина.       Потом шею, а за ней позвоночник пронзило острой, ни с чем несравнимой болью, в сознание ворвался, заполнил его до краев, удушающий красный и…              Колени заныли от боли. Хотя разве можно было назвать это болью? Она ничего не видела, ничего не чувствовала. Смертельный красный перед ее глазами сменился на успокаивающий черный.       — Что вы видели?       Кто говорил с ней? Чего от нее хотели?       — Отойдите. Грейнджер. Ты дышишь?       А она дышала? Кажется, да. Сердце бьется, ноздри трепещут от судорожно вдыхаемого воздуха. Вся левая ладонь мокрая, а губы — липкие и солоноватые.       –Нам нужны ее показания. Это срочно. Мисс Грейнджер…       — Может быть, тогда сами отправитесь в Астрал и умрете там вместе с Норой Робинс?!       Все правильно. Нора умерла. Нора, а не Гермиона. Гермиона Грейнджер жива.       Она открыла глаза. Напротив стоял на коленях Малфой. Он держал ее за плечи, и рукава его белого халата были измазаны кровью.       Что происходит? Почему у него кровь?       — Это твоя. Ты вырвалась из кресла и сорвала катетер.       Гермиона молча кивнула и облизнула губы. Она только сейчас поняла, почему у них такой вкус — это тоже была кровь, только шла она из носа, а не из вены. Слишком сильное напряжение…       — Капилляры не выдержали. Пришла в себя?       — Я говорю вслух? Что с ее голосом? Почему он похож на голос старухи, а не молодой женщины?       — Разумеется. Делать мне больше нечего — легилиментить тебя.       От его привычной язвительности становилось легче. Разум начал проясняться, и Гермиона поняла, что они вдвоем сидят на полу у ее кресла. Малфой уже колдовал над ее рукой и носом, сосредоточенно бормоча заклания, а остальные наблюдатели столпились вокруг. Глаза Скарлетта впились в ее, когда их взгляды встретились. Он ждал ответов.       — Мэтью… — она прокашлялась, потому что голос все еще не слушался. — Мэтью не убивал Нору. Это был несчастный случай. Она залезла на окно и угрожала, что спрыгнет, если он продолжит настаивать на аборте. Он пытался ее удержать, но Нора просто соскользнула. Вот и все.       — То есть они поругались потому, что О’Фаррелл требовал от нее избавиться от ребенка?       Она не заметила торжества, мелькнувшего в глазах Скарлетта, но четко разобрала раздражение с нотками стали в голосе Малфоя.       — Я сказал вам то же самое. Может быть, хватит расспросов?       — Мисс Грейнджер нужен отдых, — согласился Бакер. — Если вы выяснили все, что хотели…       Начальник МИ-6 выпрямился и коротко кивнул.       — Я свяжусь с вами позже для подписания некоторых бумаг.       Окружающие их люди тут же пришли в движение: Воринг кинулся открывать дверь, помощники Бакера принялись что-то писать в своих журналах, сам Бакер начал о чем-то спрашивать Малфоя. А Гермиона осталась сидеть на полу. У нее не было сил ни на что, и она могла только тупо рассматривать пятна собственной крови на снежно-белом халате бывшего слизеринца.