Трудности с коллективом

— Ну и что это было? — спросил Манфред, остановившись на пороге комнаты Устина. Парень сидел на кровати, окружённый завалом из всего, что удалось вытряхнуть из шкафа. Одежда валялась на полу, но Устин не торопился убирать беспорядок. Манфред устало вздохнул, и, осторожно переступая через разбросанные вещи, подошёл к кровати. Устин пересел подальше, всем видом выказывая своё презрение. Физиономия у него была такая злая, что Манфред потерял всякое желание с ним разговаривать. Но поговорить было надо. Часы показывали, что полночь давно наступила, а Юстина не собиралась засыпать, пока Устин и отец не помирятся. — Ты и говорить со мной не будешь? — Мужчине сделалось немного смешно при виде того, как Устин старается сжаться, стоило ему присесть рядом. — А я думал, ты проорался, прокричался, остыл. Или нет? Я вот прогулялся и передумал тебя выгонять, а ты так и злился всё это время? Одежду вон раскидал. Изобразить благодушие поначалу казалось Манфреду очень сложной задачей, но говорил он так спокойно, будто и вправду совсем не сердился. А если и сердился, то на маленького ребёнка, полностью от него зависящего. — Ты, значит, не хочешь уже, чтобы я уходил? — ощерился Устин. — Сам решил или тебя Юстина подослала? Мне было бы грустно узнать, что ты идёшь у неё на поводу, а не решаешь свои проблемы сам. — С ровесниками так разговаривай, — беззлобно бросил Манфред, боявшийся, как бы попытка помириться не обернулась очередным витком скандала. — Если ты ещё что-то вспомнил, что хочешь мне высказать, говори. Я надеюсь, мы сможем придти к примирению без криков, как взрослые люди. Может, ты готов извиниться передо мной или Юстиной? Если да, то я готов простить тебя. Ответом было молчание. Устин хотел показаться неприступным, готовым идти куда угодно с одним рюкзаком за плечами. Но по тому, как у него блестели глаза и дрожал кончик покрасневшего носа, Манфред догадался — Устин не хочет никуда уходить. — Ладно, если разговаривать со мной ниже твоего достоинства, я тебе кое-что расскажу, — говорить, не чувствуя на себе исполненного ненависти взгляда, было куда легче. — У нас с тобой разные темпераменты. Ты — смесь меланхолика и холерика, я — результат смеси флегматика и меланхолика. Тебя легко разозлить, довести до слез, но если тебе что-то нужно, ты сделаешь всё, чтобы дойти до цели. Ты думаешь, что я совершенно противоположен тебя. Наверное, ты всегда считал, что вывести меня из себя невозможно, и я этому не удивляюсь. Так считают все мои знакомые, которые знают меня сравнительно недавно. Но они, да и ты, не знали, каким я был в юности — когда мне было лет даже меньше, чем тебе. Я был очень стеснительным парнем, которому природа зачем-то дала кулаки, наводящие на всех ужас. Однако никому не стоило труда меня обидеть, чтобы потешаться над тем, как долго я буду помнить эту обиду. Но больше их смешило то, что я бросался в драку, стоило кому-то задеть меня. И хотя дрался я до последнего, ни щадя ни себя, ни противника, мои одноклассники воспринимали меня как боевого петуха. Я никому не говорил, что на самом деле меня тревожит. Устин заинтересованно взглянул на него, но удивления в его взгляде было больше. Видно, он был уже не против мира. Манфреду стало ещё сложнее говорить, ведь Устин смотрел на него, не отрываясь. — Приходилось пытаться справиться с проблемами самостоятельно. Родители моей жизнью не интересовались. А дружить хотели только драчуны, которым место не в школе, а на ринге. Мне с ними было противно. Я чувствовал себя слоном, в чьей подстилке завелись мыши. Надеялся, что я университете всё будет по-другому. Начал заниматься спортом, чтобы выглядеть солиднее, научился не пускать кулаки в ход по малейшему поводу. Но робость никуда не подевалась. Наоборот — так как я был молчаливым, большинство считало меня тупым качком. Других я просто пугал, потому что молчать получалось только страшно. И как бы я ни надеялся подружиться хоть с кем-то, меня игнорировали. Кулаки уже не помогали. Травля продолжалась, но гораздо более изощренная. Мне хватило ума понять, что если я останусь тихим и скромным, надо мной никогда не перестанут смеяться. Я боялся, что навсегда останусь один, и так и не смогу ни с кем поговорить по душам. И этой боязни оказалось достаточно, чтобы я принялся ломать себя. Было больно, и даже ещё более страшно. Я очень сомневался в себе. Думал, что мои попытки изображать дружелюбие выглядят смехотворно. Но когда познакомился с Одилией, понял, что всё получилось. Она считала меня спокойным и добрым — таким, каким я создал себя сам. Замолчав, он держал паузу гораздо дольше, чем нужно. Давал Устину время подумать над ответом. — Мораль твоего рассказа в том, что я должен поменяться? Устин произнёс это так медленно, что голос заскрипел, и Манфреду захотелось налить машинного масла ему в глотку. — Да. Если ты действительно хочешь остаться со мной. И с Юстиной. Раздумывая над ответом, Устин отвернулся, видно, пытаясь скрыть очередной приступ рыданий. Однако вместо беспомощных всхлипов Манфред услышал, как юноша громко всхлипнул, и, медленно выдохнув, кивнул. — Будет больно, — предупредил Манфред, укладывая руку между лопаток любимого. — Ты должен понять, что устраивать сцены по пустякам стыдно и глупо. Но я помогу тебе. — Д-да, я пожалуй готов, — крайне нерешительно промямлил Устин, наконец-то найдя силы повернуться, и немного неверяще спросил: — Так ты больше не сердишься на меня? Гнусавый от слез голос трусливо подрагивал. Если бы Манфред не ждал извинений, взгляд этих светлых глаз, обрамленных тонкими светлыми ресницами, не оставил бы его равнодушным. Но мужчина лишь разочарованно вздохнул. Теперь рассердиться хотелось ему. Начать упрекать Устина в отсутствии вежливости значило снова ощутить себя ненавидимым. У мужчины создалось ощущение, что ему никогда не было так сложно подбирать слова, как в этот момент. Устин с непосредственностью ребёнка озвучивал свои мысли прямо, не задумываясь не то что над их смыслом, а хотя бы на приемлемом звучании. Манфреду делалось физически больно, когда Устин, не в силах совладать с чувствами, нёс полную околесицу. — Я не буду сердиться, если ты извинишься передо мной, — стараясь звучать солидно и мягко одновременно, произнёс он и понял, что извиняться Устину совершенно не хочется. «Так всегда бывает, когда нужно попросить прощения», — успокоил себя Манфред и ожидающе посмотрел на сжавшегося Устина. Тот в смятении намотал на палец прядь волос и потянул их так сильно, что Манфред сморщился, догадываясь, как это больно. — Прости меня, — с трудом процедил юноша, изо всех сил сжимая зубы, лишь бы снова не разреветься. Но при виде добродушной улыбки мужчины, преобразившей хмурое лицо, не совладал с собой. Получив бессловесное прощение, Устин ткнулся носом в грудь любимого. И вслед за полным облегчения всхлипом Манфред почувствовал, как две горячие слезинки прожигают тонкую футболку подобно капелькам кислоты. — Ну всё, молодец, — немного растерянно, чего раньше не бывало, пробормотал Манфред, поглаживая мягкие волосы на макушке Устина. Казалось, будто он успокаивает совсем маленького ребёнка. — Пойдём к Юстине извиняться? — Пойдём. Прямо сейчас, а то я расплачусь, и ты на меня рассердишься, — загундосил Устин и яростно вытер мокрые от слёз щёки. Юстина даже не думала засыпать. Хотя когда Манфред по возвращении напомнил, сколько сейчас времени, она без колебаний переоделась и легла в кровать. Вытянувшись поверх застеленного одеяла, она лежала на боку, повернувшись лицом к стене, за которой разговаривали Устин и Манфред. Девочка пыталась вытянуть ушки, как это делают животные, чтобы лучше всё расслышать. Но улавливала только невнятное бормотание, изредка прерывавшееся визгливыми восклицаниями Устина. В булочной девочка немного солгала отцу — она не могла отрицать того, что Устин очень её обидел, пусть и не хотела, чтобы он навсегда исчез из их жизни. Да, с папой ей было хорошо, с этим Юстина не смогла бы поспорить. Однако Манфред порой казался ей слишком величественным, настоящим занятым взрослым. А Устин был таким же ребёнком, как она. Только большим. И пока Манфред делал всё, чтобы жизнь дочери была спокойной, Устин помогал эту жизнь украсить. Юноша понравился девочке с самой первой встречи, пусть даже дети обычно обращают внимание на красивых молодых людей. Устин красивым не был, но волей природы оказался среди тех, кто в восемнадцать ещё сохраняет детские черты не только во внешности, но и в характере. Юстина не видела так близко его ровесников — это не помешало ей разглядеть в Устине своего человека. Девочка обожала возлюбленного папы, а срыв Устина оказался поводом убедиться, что она любит его по-прежнему. Она знала, что Манфред с Устином непременно зайдут к ней, и не только за тем, чтобы пожелать спокойной ночи. В ожидании этого разговора девочка специально повернулась лицом к двери, ожидая увидеть желтую полоску света из коридора, но из узкого зазора между дверью и полом выползал только кромешный мрак. Юстина решила не снимать очки, и ясно видела очертания нехитрой резьбы на двери и нечеткие очертания предметов, укрытых покрывалом темноты. Ей нужно было видеть лица отца и Устина. Темнота под дверью вдруг ожила, зазвучав тяжелыми шагами двух пар ног. Ходили Устин и Манфред крайне небыстро, и Юстина, воспользовавшись задержкой, хотела нырнуть под одеяло, но внезапно села на кровати и уверенно посмотрела на дверь.  — Ты ещё не спишь? — вырвалась у Манфреда удивленная фраза вместо того, что он хотел сказать.  — Я не хотела засыпать, пока вы не помиритесь, — призналась она, зябко поджимая пальцы босых ног, свесившихся с края кровати. Девочка постоянно забывала надеть носки на ночь. Манфред лишь кивнул — Юстина как чувствовала, что он не будет сердиться, и только сощурилась на мгновение, когда папа протянул руку к выключателю. В люстре было несколько лампочек, и одна из них отбросила на полоток слабое пятно света, достаточное, чтобы рассеять темноту.  — Что же, это даже хорошо, — неожиданно раздался из-за спины Манфреда прямой голос Устина. Он никогда так не говорил, отчего Юстина пораженно распахнула глаза. Но юноша тут же сдулся, найдя силы виновато промямлить: — Потому что я пришел помириться с тобой. — А я хотел сказать, что он остается с нами. — подкрепил его слова Манфред, присаживаясь рядом с дочерью на кровать. Устин сел с другого края, и Юстина в очередной раз с недоумением задумалась, зачем папа выбрал в её спаленку столь прочную кровать. Юстина недоверчиво заглянула в лица взрослым, заботливо склонившимся над ней. В маленькой её головке никак не укладывалось, как эти два взрослых, вроде бы умных человека, несколько часов назад разругались в прах, а теперь просили у неё, маленькой девочки, прощения с таким видом, будто сами были детьми. Но в их взглядах она не увидела никакого подвоха. Вот только она ума приложить не могла, что им ответить и в то же время боялась обидеть родных молчанием. И Устин, которому говорить было так же трудно, решил помочь:  — Ты простишь меня за то, что я на тебя ругался сегодня? Взгляд девочки оставался таким же холодно-опасливым, отчего юноша прибавил, пытаясь говорить самым добродушным голосом:  — Я так больше не буду, никогда. Честно-честно.  — А если и будешь, то я постараюсь сделать так, чтобы никто не был обижен, — успокоил дочку Манфред, и видя, что она никак не расслабится, нежно обвил руку вокруг сжавшихся не то от ожидания, ни то от холода, плеч.  — Ладно, — молчать дальше было попросту невежливо, — я прощаю тебя, Устин. Только пусть мы больше вообще никогда не будем ссориться.  — Я постараюсь, — пообещал парень, преданно глядя на её насупленное личико.  — Но можно спросить, — Юстина нетерпеливо заерзала, отчего кровать ещё сильнее прогнулась, — вы помирились?  — Мы? — Манфред с Устином переглянулись и рассмеялись, поняв, что произнесли это одновременно.  — Вроде да, — сообразил Устин, в ответ на что Манфред снова кивнул, но несколько неуверенно.  — А мне точно надо. — Юстина в любимом жесте скрестила не только руки, но и ноги, и сердито поболтала ими. — Я не хочу, чтобы вы только ради меня мирились. Устин мученически вздохнул, но смог взять себя в руки и произнести, глядя глаза в глаза Манфреду:  — Я сделаю всё, чтобы мы больше никогда не ссорились, если ты простишь меня. Голос у него звучал твердо, а глаза были сухими. Мысленно Устин поклялся себе никогда больше не быть размазней. А Манфред отметил, что это у него уже получается. — Прощаю. — Он заморгал так часто, будто готовился плакать. — Вы такие смешные, — Юстина улыбнулась, сверкнув прорезавшимся зубом, — но я вас очень люблю. А тебя, Устин, почти так же сильно, как папу.  — А мы любим тебя, — Устин осторожно погладил её по мягким волосам.  — Одинаково крепко, — заметил Манфред, оставляя на нежной щечке бережный поцелуй. Девочка счастливо замурилась, прежде чем обняь родных за шеи и наклонить их головы друг к другу. Оба мужчины не ожидали такого хода, но не испугались, когда стукнулись лбами.  — Она хочет, чтобы мы поцеловались, — прошептал Устин, наивно полагая, что девочка не слышит его. А девочка всё слышала и с большим удовольствием наблюдала, как Манфред поцеловал Устина так же нежно, как её саму. Только в губы.  — Теперь ты уснешь? — спросил Манфред, когда мир в семье был окончательно установлен.  — Да. — Юстина умиротворенно взглянула на взрослых, склонившихся над её кроваткой. — Только разбудите меня завтра, пожалуйста.  — Обязательно, — прошептал на прощание Устин, неумело подтыкая одеяло. — Спокойной ночи.  — До утра, наша милая, — вторил ему Манфред и погасил свет. Им с Устином спать уже не было смысла. А вот Юстина, поздно проснувшись, очень некстати вспомнила про нерешенную задачу. Просить помощи было уже бесполезно. Устин торопился и не стеснялся вслух опасаться, что они опоздают, совсем сонный Манфред готовил завтрак и даже на простое «доброе утро» из уст Юстины ответил лишь невнятным мычанием. А математика была первым уроком. Привыкшая умалчивать, Юстина с обеспокоенным видом проглотила блюдечко творога и попыталась придумать, как и от госпожи Линден скрыть столь значительную провинность. «Можно списать, — первым пришло ей в голову, — но мне никто не даст. Или попытаться решить, пока будут проверять другие задачки. Еще, наверное, можно попробовать вызваться, только не на эту задачу».  — Доела? — девочка вздрогнула, стоило кончикам волос наклонившегося Устина мазнуть её по щеке. Манфред зевнул, и, попросив извинения, протопал к себе в комнату. Спать. Юстина тоже бы хотела вернуться в кроватку, но, встряхнув голову совершенно папиным движением, сунула Устину под нос пустую тарелку. От волнения есть хотелось ещё сильнее. Но Устин, постоянно поглядывающий на часы, не заметил подавленного состояния девочки. К счастью Устина, они поспели вовремя, хотя по густому снегу — утром дорожки ещё не успели убрать — идти быстро было никак нельзя. Зайдя в класс незадолго до начала урока, Юстина попыталась сделать вид, что никуда не торопится, а значит, и не волнуется. Она аккуратно расставила на своей части парты стаканчик-непроливайку, складной пенал с котёнком и тетрадку, откуда так и не вынула залитый слезами черновик. Вид этих новеньких, красивых предметов почему-то всегда вгонял в краску Йохана — он ходил на уроки с одной лишь ручкой и потрепанным пеналом. И хотя выглядел он куда более несчастным, чем Юстина с её опрятной одеждой и приятным румянцем на не таких уж и плоских щеках, к нему никто не придирался. Может быть, потому, что он был мальчишкой. Мальчишки всегда казались Юстине избранным сословием. Но сейчас её гораздо больше занимала нерешенная задача. Девочка поспешно открыла учебник, надеясь, что в последние минуты перед звонком на неё снизойдет озарение, но от одного вида условия слёзы едва не брызнули у неё из глаз. С трудом сдержавшись, она скосила взгляд на тетрадку Йохана. Она была закрыта. Спрашивать у других ребят не было смысла. Перед началом урока они болтали ещё оживленней, отчего следившая за порядком госпожа Линден казалась такой уставшей, будто учебный день уже подошёл к концу. Невольно прикрыв уши, когда звонок сотряс кабинет Юстина сжалась, мысленно умоляя учительницу не начинать урок с проверки домашних заданий. Или перенести её хотя бы на конец урока — тогда Юстина точно бы успела решить задачу, пусть даже и кое-как. Но госпожа Линден никогда не отступала от хода урока. И как только дети успокоились, взяла ручку с чернилами жуткого красного цвета и пошла между парт. Проверять. Врать ей Юстина опасалась, да и вообще всё существо учительницы вызывало у неё боязливое почтение. Поэтому девочка распахнула тетрадь, где домашнее задание обрывалось на красиво переписанном номере задачи, положила черновик ровно посередине и замерла с неестественно прямой спиной. Девочка даже не мигала, и недоумевающий взгляд Йохана, в чьей тетради было одно грязное месиво, беспокоил её меньше всего. — Так, — мыльный пузырь вакуума, который Юстина придумала, лишь бы успокоиться, проткнула иголка спокойного голоса госпожи Линден. — Примеры решила, молодец, а это что? Юстина вздрогнула и посмотрела в тетрадку, не наклоняя головы. Учительница внимательно разглядывала чумазый листик черновика. — Я не решила задачу, — в этот момент девочка настолько боялась, что ни секунды не рассматривала варианта солгать. — Это я вижу, — таким же до жуткого невозмутимым тоном продолжала госпожа Линден. — Только почему, ты меня извини, тут все буквы поплывшие? Ты его намочила? Или плакала? Заинтересованные взгляды детей тут же впились в кожу Юстины множеством острых булавок. — Я плакала, — призналась она, и, потеряв остатки самообладания, совсем тихо добавила на ухо настороженной учительнице, — я вчера попросила Устина, ну, парня моего папы, помочь мне решить задачу, но он отказался и ещё накричал на меня, а потом они с папой поссорились... Но сейчас всё хорошо! — спешно воскликнула она, испугавшись учительницы, которая сосредоточенно хмурила красивые брови. — Они помирились. А задачу я не решила... Госпожа Линден молчала так долго, что класс чуть не встал на уши — слова Юстины слышали почти все — и, собравшись с духом, ответила: — Выходи к доске, мы сейчас её вместе решим. Юстина не верила, что так легко отделалась. От того, как пристально следили за ней одноклассники, пока она, стоя на цыпочках у доски, под объяснения госпожи Линден записывала решение, остался неприятный осадок. Девочка не в первый раз выходила к доске, но чувствовала себя крайне неприятно, и, водя маркером по доске, мечтала, как бы это всё поскорее закончилось. Задача оказалась не такой уж и сложной — Юстина даже удивилась, как не смогла додуматься до решения — и учительница, к счастью, на неё не злилась. Девочке мнилось, что всё будет гораздо хуже, но госпожа Линден сумела подавить в себе желание отругать безответнных родителей и даже поставила Юстине хорошую отметку. За честность. Но даже такая похвала не обрадовала Юстину. Девочка была ещё слишком маленькой, чтобы уметь себя накручивать, и в то же время готовилась услышать от учительницы самые нелицеприятные слова в адрес родителей. Испуганная и грустная, она раз за разом прокручивала всевозможные варианты разговора, и даже свою любимую творожную запеканку в столовой проглотила без всякого удовольствия. Другие дети обожали это кушанье, и к большому удивлению госпожи Линден, почти все сдали посудомойке пустые тарелки. Одна только Юстина вяло разводила вилкой сгущёное молоко, опасаясь сталкиваться взглядом с одноклассницами. Две девочки так шушукались, кидая на Юстину неодобрительные взгляды, что становилось не по себе. Девочка хотела пересесть подальше, лишь бы не напротив них, но при попытке отодвинуться ткнула локтем в бок невыносимо галдящего соседа. Тому, видно, острый локоток Юстины показался вилкой — мальчик обернулся, готовый броситься в драку. А Юстина, боясь возмездия, подхватила тарелку и побежала с ней к посудомойке. От царившего вокруг шума ей делалось плохо. К тому же дети игнорировали её настойчивее прежнего, отчего Юстина окончательно потеряла власть над собой. Всю оставшуюся перемену она проплакала в туалете, мысленно обещая себе никогда больше не появляться в этом противном коллективе, и, кусая платок, боялась, что кто-то начнёт интересоваться, почему у неё красные глаза. В расписании последним уроком стояло рисование, всегда помогавшее Юстине успокоиться. Рисовали зимний пейзаж. Пока другие дети возили белой краской по белой бумаге, Юстина рисовала чистое красное небо, лазурно-синий снег и чёрные ёлки. Белой акварели у неё в наборе не было, да девочка и не понимала, зачем она. Перламутрово-зеленые и розовые сугробы на рисунках одноклассников напоминали ей шарики мороженого. «Если за мной придёт Устин, мы сходим в кафе-мороженое», — вдруг придумала Юстина, и, улыбнувшись, возвела глаза к потолку. Она очень любила мороженое. Если бы её не разбирало на кашель после одного маленького стаканчика, девочка могла бы съесть целое кило холодной сладости. Варианта, что за ней может придти Манфред, не любивший ходить по забегаловкам, Юстина не рассматривала. Он же ещё не закончил книгу. Вернее, говорил, что остались лишь финальные штрихи, но говорил он так уже неделю, и девочка, живя с ним в одной квартире, практически не видела отца, за что втайне обижалась на него. Ведь раньше Манфред тоже писал — больше, чем сейчас — и находил для неё время. А в этом году даже из школы ни разу её не забрал. Порой забывал зайти пожелать спокойной ночи! Юстина сжала маленькие кулачки и на мгновение зажмурилась изо всех сил, лишь бы не расплакаться снова. Но этого ей не дал сделать голос госпожи Линден, объявившей: — Дети, достаньте пожалуйста дневники. Девочка молниеносно распахнула дневник на сегодняшнем дне. Пока она не научилась писать, его заполнял Устин — почерк у него был аккуратный до детского, и не скажешь, что мужской — но не так давно строгие графы заполнились каллиграфическими каракульками Юстины. — И запишите: сегодня, в восемнадцать ноль-ноль, родительское собрание, кабинет пятнадцатый. Записали? Не забудьте показать своим родителям! Всё, теперь можете быть свободны, урок окончен! И когда дети зашумели вокруг так, что не слышали даже себя, госпожа Линден наклонилась к Юстине и прибавила: — А ты останься. В пустом кабинете было непривычно тихо. Даже хомяки в живом уголке боялись пискнуть, стоило госпоже Линден сесть рядом с Юстиной. Девочке ещё сильнее захотелось домой. «Устин, наверное, уже пришёл и ждёт меня, — подумала она, пока учительница чего-то выжидала, пристально глядя на неё. — А я не смогу объяснить, почему ему пришлось ждать». — Скажи, Юстина, — начала госпожа Линден, наконец-то поймав смущенный взгляд девочки, — у тебя в семье сейчас точно всё в порядке? — Да, — Юстина нервно разгладила свою голубенькую юбочку, — Устин так-то милый, мы хорошо ладим. Но вчера он тоже делал уроки, а я его отвлекла. Ему уже двадцать, он в институте учится, — торопливо пояснила Юстина в ответ на сосредоточенный взгляд учительницы, так пугавший её. — Поэтому он не хотел помогать мне с задачей. А папа, когда увидел, что Устин обижает меня, пригрозился его выгнать. Но он тоже не помог мне. Папа пишет книгу сейчас — он писатель — и ему некогда быть со мной. Я жду, когда он закончит, и тогда всё будет совсем хорошо. Мы раньше не ссорились никогда. Госпожа Линден хотела бы растянуть повисшее между ними неловкое молчание, но, прервав паузу, спросила, чтобы не задерживать девочку ещё больше: — Юстина, извини пожалуйста, а где же твоя мама? — Папа говорит, что мама умерла, когда мне было три года, — как показалось учительнице, девочка ответила на такой страшный для ребёнка вопрос неестественно спокойно.— Я её не помню. Мне нормально без мамы. У меня есть Устин. — заключила она и слегка улыбнулась. — А Устин, этот... парень твоего папы, он тебе кто? — продолжала выпрашивать женщина, с ужасом поймав себя на том, что звучит как-то очень неуверенно. — Как старший брат, — невозмутимо ответила Юстина, уже успокаиваясь. — Но сейчас Устин больше занимается готовкой еды и всем таким, чтобы папа мог не отвлекаться от книги, так что теперь он почти как мама. Мамы же, наверное, только этим и занимаются, — наивно предположила она, не представляя, что госпожа Линден сейчас мечется между желанием объяснить невозможность здоровой атмосферы в однополой семье и порывом отпустить девочку и не мучить её больше. — Вот что, — не в силах разорваться между этими двумя вариантами, сказала с расстановкой учительница, — иди домой, а я буду очень ждать твоих родителей на собрании. Мне нужно отдельно с ними поговорить. — Хорошо, — Юстина тихонько поднялась и накинула на плечи ранец. — Но папа не сможет придти. — Тогда пусть придёт Устин, — согласилась учительница, решив проводить девочку хотя бы до двери. — Только не переживай. Я надеюсь, твои родители уже поняли, что своими ссорами мешают тебе учиться. — Да, — непонятно к чему обронила Юстина, выскальзывая за дверь. Незадолго до родительского собрания Устин остановился у куста снежноягодника, где уже привык встречать Юстину после школы. Они встретились на этом же месте, и девочка поспешила ошарашить Устина новостью о том, что вечером учительница будет говорить с ним отдельно. Грустная и мрачная, Юстина выглядела хуже обычного, и Устин, хоть и торопился, боясь опоздать на послеобеденные пары, отвёл девочку в кафе-мороженое. Лишь бы дома Манфред не увидел её такой, до удручающего печальной. Ему бы новость о том, что учительница считает обстановку в их семье нездоровой, покоробила бы ещё больше. Однако отцу Юстина ничего не рассказывала. «Ей просто страшно сказать это Манфреду, — догадался Устин, с щемящей нежностью наблюдая за Юстиной, которая вяло доедала полосатый шарик мороженого. — Тогда он или забросит работу, чтобы всего себя посвятить помощи ей, или попытается совместить, что на его работе тоже нехорошо скажется. И мне его жаль. Ведь он всё делает для нас, хоть и не явно». Мороженое девочке не помогло. — Устин, не ходи пожалуйста на это собрание, — жалобно попросила Юстина, когда они шли к дому по холодной улице. — Почему это? — он хотел произнести это громко, чтобы показать всё свое возмущение тем, что его попытки быть настоящим отцом считают ничтожными. Но пришлось наклониться к девочке, которая вдруг замерла на снегу, и придать голосу как больше ласковой осторожности. Устин смертельно боялся очередной ссоры. — Да на тебя там так же набросятся, как на меня, — стерев упавшую на нос снежинку, неохотно объяснила она и потянула юношу вперёд. — Юстина, мне, конечно, приятно, что ты так за меня переживаешь, — откашлявшись, нашёлся Устин. — Но то, что ты имеешь только такой опыт общения, не означает, что и ко мне будут так же относиться. К тому же, на собрании я буду говорить с учительницей, а не с твоими одноклассниками. Госпожа Линден всяко будет умнее них. Она молодая, чуть старше меня, и мы с ней точно найдём решение этой проблемы. Всё будет хорошо, обещаю. — Всё равно не ходи, — продолжала канючить Юстина. — Можно папа пойдёт? — Папа занят, — строго напомнил Устин, для пущей убедительности крепко сжимая нежную ручку в тёплой рукавичке весёлой расцветки. — Поэтому пойду я. Мне ничего не будет. Веришь? Я уже не маленький, каким ты меня воспринимаешь, и точно уж найду точные слова. Да и у нашего Манни, — юноше сделалось неловко, когда он нечаянно назвал Манфреда любовным сокращением, — сегодня встреча с издательством. Быть на собрании он никак не может. Так что ты посиди одна, пока его и меня не будет, уроки поделай, порисуй там, а я приду с собрания и всё тебе расскажу. Хорошо? Юстина только всхлипнула, и горячая слезинка замёрзла у неё на щеке. Отпускать Устина в школу она бы не согласилась, но парень был уверен, что у него есть силы взять всё в свои руки, пока Манфред не может им помочь. Устин никогда не был внутри этой школы, поэтому не стал отдавать куртку и шапку в гардероб лишь из опасения всё это потерять. Спросив, где кабинет у прошедшей мимо пожилой женщины — наверное, учительницы другого класса — юноша храбро переступил порог рекреации на первом этаже. Перед тем, как идти на собрание, он надел свой лучший костюм и зачем-то вымыл голову. В пиджаке и тонких брюках Устин всегда чувствовал себя крайне некомфортно, но надежда, что госпожу Линден впечатлит его солидный вид, придавала уверенности. Мельком бросив на себя взгляд в зеркало, украшавшее помещение, Устин успокоился окончательно. «Я вполне могу сойти за брата Юстины, — отметил он, поправляя голубой галстук. — Мы очень похожи. Только у неё волосы тёмные, а у меня светлые. И подбородок у неё выдаётся вперёд, в отличие от моего. Но я не брат — я такой же отец, как Манфред, и у меня нет другого шанса доказать это ей, как сегодня». С этой мыслью он растворил дверь кабинета, и, приветливо улыбнувшись незнакомым мужчинам и женщинам, сел на первый попавшийся свободный стул. Стулья оказались на низких ножках и с узкими сиденьями, отчего чужие родители, бывшие примерно одинаковых габаритов, больше времени тратили на то, чтобы с относительным удобством устроиться на этих жердочках, чем на знакомство с друг другом. Устин сел за одну парту с чьей-то мамой — немолодой женщиной с добрым встревоженным лицом — и смело взглянул в лицо учительнице, которая в окружении взрослых казалась более робкой, чем с детьми. Некоторые родители были её ровесниками, но по тому, как нервно улыбалась им госпожа Линден, с их чадами ей делалось спокойнее. — Итак, дамы и господа, — начала она, поняв, что взрослые готовы уделить ей своё драгоценное время, — это наша с вами первая встреча, и я надеюсь, что за время обучения ваших детей в начальной школе мы с вами сможем узнать друг друга поближе. Прошло уже четыре месяца, как я работаю с вашими детьми, и сегодня я считаю нужным уведомить вас об их успехах. Начну по списку, так как не знаю, все ли уже подошли. Итак, — она взяла журнал, и Устин заметил, как руки учительницы прекратили дрожать, — Герберт Адьюнг отличается прекрасными способностями к математике, но с чистописанием у него просто беда! Есть здесь родители Герберта? Хмурый немолодой мужчина, сидевший в конце класса, мрачно кивнул и угрожающим тоном буркнул: — Мы это исправим. Устину коллектив уже не понравился. Слушая госпожу Линден краем уха, он ждал, когда та расскажет что-нибудь про Юстину, но вместо этого узнал, что Августина Брадальберг красиво пишет, но ничего не понимает в математике, Карл Зельценбург умеет только рисовать, а близнецы Эрих и Эрнест Гельд вообще не хотят учиться, а только мутузят друг друга каждую перемену. И так далее. Устин молился, чтобы можно было уйти, как только скажут про Юстину, но учительница самым жестоким образом обломила мечту вернуться домой пораньше. — Юстина Кэйсер... — нерешительно произнесла госпожа Линден, переводя растерянный взгляд с журнала на взрослых, которые вдруг переглянулись, недобро усмехаясь. Видно, их дети, более открытые, чем Юстина, уже рассказали им неприятную правду о родителях стеснительной девочки. — Здесь! — выпалил Устин, готовый вскочить с места и отвечать, но учительница тихим голосом остановила его: — Мне надо будет после собрания с вами наедине поговорить. Юноша не смог сдержать измученного стенания. Ненависть к детям, которые издевались над Юстиной и из-за которых пришлось задержаться, лишь укреплялась. Устин равнодушно посмотрел на соседку, ждущую, когда расскажут о её ребенке, и попытался не слушать, что говорит учительница. За окном постепенно, но казалось, что очень быстро, становилось совсем темно. Устину было даже немножко страшно возвращаться домой по такому мраку. Наконец, мама девочки по фамилии Цитрингер пообещала, что будет следить за тем, как её дочь посещает школу, и Устин вздрогнул, оглушенный грохотом отодвигаемых стульев. Ему показалось, будто он снова в школе и ждет, когда его начнут отчитывать. Но вот они с госпожой Линден остались одни. За дверью затихли шаги последнего взрослого. — Вы, наверное, Устин? — предположила учительница. Выглядела она совсем уставшей, и юноша понимал её. — Юстина уже рассказала мне о вас. — И про то, что у неё неправильные родители тоже, как понимаю? — грустно усмехнулся он. — Вы со мной об этом хотели поговорить? — Не совсем, — качнула головой девушка. — Ваша Юстина хорошо учится, осмелюсь предположить, что она будет отличницей. Но у неё трудности с коллективом. Прошло уже четыре месяца, а она не то что ни с кем не дружит, а даже не разговаривает. Она невероятно замкнутый ребёнок, и, поверьте, у неё могут из-за этого потом появиться проблемы. Они уже есть. Вам необходимо проявлять больше усилий для того, чтобы ваша девочка была правильно социализирована. — Может, это не потому, что она необщительная, а потому, что дети не хотят с ней дружить? — возразил Устин немного грубовато. — Да, вы правы. В первый день учёбы, когда детки знакомились, Юстина рассказала, что вы... парень её папы, — немного замялась учительница. — Я понимаю, что дети в таком возрасте не могут знать, что есть однополые семьи, и они восприняли Юстину в штыки. Они не хотят с ней общаться только из-за вас. — А, значит, если бы её отец продолжал воспитывать её один, то семья была бы нормальная? — ядовито оскалился юноша. — Устин, я не хочу с вами спорить, — устало вздохнула госпожа Линден. — Просто объясните Юстине, что ваша семья действительно неправильная. Я понимаю, что ей может быть хорошо с вами, что вы заботитесь о ней и может быть, даже лучше, чем семья из мамы и папы. Но поймите, что Юстина не должна думать, будто ваши отношения равноценны традиционным. Вы должны постоянно напоминать ей, что двое людей одного пола, любящие друг друга — люди, ну, не претендующие на то, чтобы стать хорошими отцами и матерями. Я не хочу вас оскорбить! — попыталась оправдаться она, видя, как нахмуренное лицо Устина начинает багроветь. Юноша едва сдержался и сквозь зубы выдавил: — Спасибо, но мы сами разберёмся. А если у Юстины продолжатся проблемы с коллективом, то мы заберём её на домашнее обучение. Вы сами сказали, что она умная девочка. Юстина всё понимает, не беспокойтесь. Госпожа Линден нерешительно пожала плечами, прижимая к груди журнал. Похоже, она была гетеро до мозга костей и при своём своём образовании не догадывалась, что ориентацию нельзя привить. Прощаться с ней по-человечески ему не хотелось. Устин лишь сердито кивнул и вышел, аккуратно затворив дверь, чтобы учительница случайно не посчитала его совсем уж ненормальным. «Но Юстине это всё равно надо будет сказать, — вздохнул он, на ходу натягивая куртку и шапку. — Только не такими словами. Слушать училку — только портить Юстине жизнь. Скажу, что у нас хорошая семья, не хуже других. Жалко, что Манфред ещё в издательстве и не сможет мне помочь. Надо что-то придумать, чтобы Юстине было комфортней, да и мне не так страшно». Выйдя за школьную ограду, Устин задумался, какой дорогой идти домой, и вдруг решил зайти в тот самый магазин, где познакомился с Манфредом. Он как раз находился поблизости, и кондитерский отдел там был лучшим, что юноше приходилось видеть. Юстина с интересом наблюдала за тем, как Устин суетливо расставлял на маленьком столике в гостиной еду из громко шуршащего пакета. Комично большой в сравнении со столиком, он очень быстро своим содержанием заполнил всё свободное пространство, но парень упрямо продолжал переставлять сладкие вкусности, надеясь уместить все. Сладкая горка опасно покачивалась, но Устин подпёр её пачкой печенья с одной стороны, открытым пакетом полосатых карамелек, часть которых тут же выкатилась из пакета, с другой и медленно попятился к дивану, боясь, что сейчас что-то упадёт. Но пёстрые сладости послушно оставались на месте. — Можешь брать, что и сколько хочешь, — торопливо комкая пакет, наконец обратился Устин к девочке и утёр лоб — к укладке сладостей он подошёл со всей серьёзностью и настолько сосредоточился, что немного вспотел. — Только аккуратно, хорошо? — Хорошо, — пообещала Юстина. — А зачем всё это? — Ну, — Устин замялся. — После собрания со мной говорила госпожа Линден, и теперь мне надо поговорить с тобой. А мне в детстве всегда было страшно говорить со взрослыми, поэтому я купил вкусняшек, чтобы тебе было уютней, — осторожно опустившись рядом, объяснил как мог парень. — Но в разговоре тоже нет ничего страшного! — тут же поспешил он предупредить, хотя Юстина ничего не сказала. — Просто я перестраховался. — Мне кажется, что все конфеты съешь ты, — захихикала Юстина, прижимаясь к мягкому животу Устина. Она уже давно скучала по нему и по папиному, а потому собиралась весь разговор провести, уткнувшись лицом в податливые складки парня. — Почему? — искренне удивился тот. — Потому что боишься сейчас ты. «Ну, хоть с созданием комфортной атмосферы я точно справился», — мысленно похвалил себя парень, неловко улыбаясь. Но вот сам разговор Устин бы с радостью поручил Манфреду. Мужчина гораздо лучше него не только подбирал слова, но и в принципе понимал, как построить общение. Особенно с Юстиной. Но сейчас возлюбленного не было даже в квартире, поскольку издательство требовало личной встречи. Парень, конечно, мог бы поговорить с девочкой попозже и попросить Манфреда помочь, но понимал, что тогда тот будет волноваться на встрече. Поэтому Устин решил героически молчать и постараться решить всё самостоятельно, чтобы в кои-то веки Манфред был освобождён от сложных разбирательств. Да и Устину хотелось хотя бы себе доказать, что он может действительно быть полезен в воспитании Юстины. Но, как на зло, всё, надуманное по дороге домой и так отчаянно крутившееся на языке, именно в этот момент подверглось внезапной самокритике и показалось парню до ужаса кривым и непонятным детскому мозгу. А Устину всё ещё казалось, что девочка обижается на него за то, как он на неё кричал. От этого он только больше волновался, распугивая нужные слова и мысли и уже из-за этого паникуя ещё больше. — Это точно, — ещё раз кивнул Устин и постарался придать лицу серьёзное выражение, как это умел делать Манфред, но получилось скорее растерянно. — Мне госпожа Линден сказала, что ты совсем не общаешься с другими детьми… — Мы с ними здороваемся, — тоже нахмурилась девочка и скрестила тонкие ручки, образовавшие недовольный «икс». Говорить об этом ей явно не хотелось. — Это хорошо, но, — парень замолчал, подбирая слова, и с безнадёжной тоской взглянул на входную дверь, — ты ведь ни с кем из них не дружишь. Госпожа Линден ещё сказала, что на переменах вы с одноклассниками даже не смотрите друг на друга, а ты уходишь от них в угол класса, — жалобно сдвинул брови он. — Мне с ними скучно, — обиженно надула губки девочка, и её острый подбородок выдвинулся вперёд, как у старушки. Она не хотела рассказывать парню, как обстоят дела на самом деле, всё ещё надеясь, что всё решится само. Она боялась, что если сейчас нажалуется Устину, тот тот обязательно расскажет учителю, а она снова, как в первый день, скажет другим детям взять её к себе, и тогда над ней будут смеяться, потому что решат, что она так же слаба, как и на вид. — Юстина, — вздохнул Устин и с удивлением узнал уставшую интонацию Манфреда, — я же вижу, что ты врёшь. Почему ты не идёшь к другим детям? — Потому что не хочу, — продолжала упрямствовать она. — Они тебя обидели? — вспомнив свои школьные годы и рассказ Манфреда, предположил Устин. Довольно долго Юстина молчала, с тихим сопением простуженного носа дыша парню в бок. — Они думают, что я неправильная, — наконец ответила она и снова отвернулась от удивлённо вытянувшегося лица Устина. — Почему?! — только и смог воскликнуть он, чувствуя, как внутри шевелятся собственные старые обиды. — Потому что я очень худая, и все думают, что у меня нет денег, — девочка замолчала, думая. — А ещё потому что у меня вместо мамы ты, — совсем тихо прошептала она, надеясь, что её не услышат. — Поэтому ты попросила меня ждать тебя не возле школы? — догадался парень. Юстина молча кивнула. Устин только и мог, что грустно вздохнуть. Вина, когда-то тщательно прививаемая матерью, которую, казалось, парень не забыл и после последней встречи с ней, вдруг больно впилась в него. Ему вдруг самому захотелось уткнуться в родной живот Манфреда, чтобы тот пожалел его. Но сейчас мужчины рядом не было, зато была его дочь, которая вдруг обиженно всхлипнула. — Ты плачешь? — встревоженно спросил Устин и попытался осторожно поднять лицо девочки. — Нет, — всё так же недовольно буркнула она и не дала пухлым пальцам даже прикоснуться к её подбородку. — Но ведь ты знаешь, что ты не неправильная, — решил пойти иначе парень. — И что мы с Манфредом тоже совершенно нормальные, — добавил он, погладив Юстину по голове. — Знаю, — снова прежде помедлив, согласилась она. — Но другие дети говорят, что так быть не может. Я сама слышала, когда проходила рядом. И не один раз. — А почему ты думаешь, что их стоит слушать? — Потому что их много, — вздохнула девочка, и Устин почувствовал, как на футболке появилось мокрое пятнышко, тут же прилипшее к коже. — Это не повод, — покачал головой Устин и снова узнал в своём тихом выдохе значительный шёпот Манфреда, до которого писатель мог опускать голос только с ним. — Они, наверно, просто не знали, что бывают такие, как мы с Манфредом… — Да! — вдруг воскликнула девочка, так что не ожидавший этого парень вздрогнул, и вслед за этим качнулась и лежавшая на животе Юстина. — Они все говорят, что у них есть и мама и папа, или кто-то один, но двух пап ни у кого не может быть, а если могут, то это плохо! — уже не стесняясь рыдающих интонаций, продолжила она. — А меня никто не слушает! — А ты не слушай их! — с неожиданным азартом спорщика, коим не был, ответил парень и смутился. — Надо было попросить госпожу Линден сказать, что так бывает, если они тебе не верят. Или с ней тоже не считаются? — Это нечестно, — недовольно пробурчала Юстина. — А обижать тебя честно? Юстина насупилась и обиженно засопела, скрестив ручки. Только когда Устин снова неловко её погладил, боясь, что девочка снова на него обидится, она немного расслабилась и даже обняла мелко дрожащий живот парня. — Почему они такие злые? — тихо пробурчала она, подобравшись поближе к груди Устина. — Потому что наша семья для них непривычная, — тяжело вздохнул Устин и обнял Юстину одной рукой. — Хотя в нас нет ничего плохого. Мы с Манфредом любим друг друга и вместе любим тебя. Тебе ведь хорошо с нами? Юстина молча закивала в ответ, наконец оторвав лицо от футболки Устина. Тот с надеждой смотрел на максимально серьёзное личико девочки, на фоне которого его собственные приподнятые пушистые брови и неловко улыбающиеся глаза казались совсем детскими, несмотря на возраст их обладателя. Юная Кэйсер вдруг вспомнила, что именно этот взгляд голубых глаз, казавшийся за стёклами очков немного смешным, так понравился ей в первую встречу. — А тебе со мной и папой? — тоже спросила Юстина и пристально посмотрела в лицо Устину. — Конечно, — не задумываясь, ответил юноша. — Вы единственная семья, которая у меня есть, и я всё ещё иногда благодарю вселенную за то, что столкнула меня с твоим папой. Последние слова Устин почти прошептал, от чего-то застенявшись говорить о своей любви к Манфреду Юстине, когда она столь внимательно следила за каждым его жестом. — Значит, пока нам друг с другом хорошо, другие дети неправы, да? — не унималась Юстина и требовательно схватила Устина за руку. — Да, — вдруг раздался тихий ответ со стороны двери. Устин и Юстина одновременно повернулись, удивлённо и радостно распахнув одинаково сверкающие глаза. Стоящий на пороге комнаты Манфред уже несколько минут как подслушивал их разговор, которым они столь увлеклись, что не услышали, как мужчина прокрался по коридору, желая сделать сюрприз. Он и сам, казалось, излучал слабый мягкий свет, улыбаясь, одним лишь своим видом говоря, что после разговора с издателем он наконец снова сможет быть с любимыми. Устин уже давно не видел мужчину таким притягательно счастливым, а потому чуть не сорвался с места ему навстречу, но массивный живот и всё ещё обнимающая его девочка удержали парня. — Только не надо ли тогда и меня спросить, хорошо ли мне с вами? — подмигнул Манфред хихикнувшей Юстине и порозовевшему Устину. — И как тебе с Юстиной и со мной? — не смог не улыбнуться тот. Манфред построил многозначительное лицо и даже свёл лохматые брови, изображая активную мыслительную деятельность. Устин редко замечал за возлюбленным актёрские замашки, но, похоже, мужчина был в слишком хорошем настроении, чтобы поддерживать образ серьёзного отца с важными делами. Театрально то потирая подбородок, то почёсывая макушку, чем вызывал улыбку у развеселившейся Юстины, он подошёл к дивану и осторожно опустился рядом с Юстиной, так что та оказалась в плену невероятно уютных боков своих любимых людей. — Я с вами счастлив, — наконец изрёк мужчина и повернулся к Устину лицом вместо бока. Юстина тихонько пискнула, когда Манфред на секунду наклонился, чтобы поцеловать сначала горячую щёку парня, а затем макушку дочери. Задрав голову, девочка широко улыбнулась смотрящим на неё взрослым, спешно пытавшимся переплести пухлые пальцы, будто иначе они могли потерять друг друга. Во второй руке Манфреда как по волшебству оказалось мягкое печенье со столика, которое тут же отдали завозившейся девочке. Устин скромно взял маленькую карамельку, а Манфред, обняв обоих, медленно переводил взгляд с возлюбленного на Юстину и обратно. — А ты хорошо справляешься с ролью взрослого, — совсем тихо шепнул он на ухо Устину, когда уже спустя время Юстина сладко дремала, положив голову на живот Манфреда. — Держишь обещание. — Да ну что там, — польщённо улыбнулся Устин. — Значит, попросишь учителя поговорить с детьми, как предлагал? — хитро улыбнулся Манфред. — Ах, значит у нас теперь так…— забурчал было парень, но быстро смолк, заткнутый нежным поцелуем. В конце концов, он и сам хотел помочь Юстине, тихонько улыбавшейся сейчас во сне. И теперь не сомневался, что сможет убедить и госпожу Линден, и её подопечных в том, что трудностей с коллективом у Юстины больше не будет.