Багровый луч надежды

Драко стоял посреди снежной тьмы, и глухой шум Темзы за спиной казался звуком из другого мира. Рядом, закутанная в мантию, Гермиона выглядела совсем маленькой и потерянной. Осознание ударило внезапно и остро: он был на чужой, враждебной территории. Он, избалованный наследник, проводивший жизнь в сияющих чистотой кварталах, никогда не опускался до этих захудалых восточных трущоб, раскинувшихся вдоль болотистой реки. К счастью, ночь уже вступила в свои права, и улицы были пусты; лишь ветер тоскливо завывал в темных переулках. В руке он сжимал крошечный серебряный ключик. Замок поддался, как и говорила Пэнси. Пэнси… Горечь и непривычная, непрошеная благодарность смешались в горле. Она спасла их. Дверь открылась с тихим, жалобным скрипом. Внутри их встретил холод и мрак. Драко зажег палочку, и свет выхватил из темноты убогое пристанище. Три крошечные комнатки и ванная. В гостиной — кресло и диван, покрытые толстым, бархатным слоем пыли. Пустые стены, ни стола, ни книг. Кухня — плита, раковина да пара пустых шкафов, которыми, казалось, никогда не пользовались. Спальня оказалась не больше чулана: узкая кровать без белья, туалетный столик с треснувшим зеркалом и пустой шкаф, на дне которого валялись два пыльных одеяла. Ванная была худшей. Серо-белая плитка в трещинах, ржавчина на раковине, унитаз, готовый развалиться, и ванна в бурых пятнах под занавеской в разводах плесени. И все же, сквозь брезгливость пробивалось облегчение. Они свободны. Свободны от Министерства, от… Но можно ли доверять Пэнси? Придется. Другого выбора не было. Он обернулся, и слабый свет палочки озарил Гермиону. Она обвела взглядом комнату, а затем ее глаза встретились с его. Тень усталой улыбки коснулась ее губ, и она потянулась к нему. Драко сжал ее пальцы, переводя дыхание. — Все не так уж плохо, — солгал он, скорее для себя, чем для нее. Его снова накрыла волна вины. Он, всю жизнь принимавший как должное тепло и комфорт, привел ее сюда. В эту грязь. Его выворачивало от этого убожества, но она… она, казалось, была спокойна. Ее пальцы переплелись с его, а в глазах горел тот же неугасимый свет. Если бы я только заслуживал ее… Гермиона мягко потянула его за руку, уводя из ванной в темную спальню. Снаружи доносился приглушенный гул города, смешиваясь с журчанием реки. Окно выходило в глухой переулок, и все, что было видно сквозь грязное стекло — это тихий, мерцающий танец снежинок. — Это был такой долгий день. Ты, должно быть, очень устала, — прошептал он, целуя ее в висок. — Позволь, я приведу в порядок уборную и наберу ванную. Он отпустил ее руку, и Гермиона ощутила укол холода. С тех пор как они бежали, она не произнесла ни слова. Внутри жила звенящая пустота, и даже если бы она могла, она не знала, какие слова смогли бы ее заполнить.        Она молча подошла к шкафу. Руки сами нашли в темноте одеяла и подушки, и она принялась застилать постель. Всего пару месяцев назад ее миром был Кенсингтон, сверкающий особняк, где она наводила порядок и почти жила. Ей повезло. Невероятно повезло. Одеяла чистые, но слегка колючие. Простыни — застиранные, но мягкие. Она взбила подушки, и в тишине комнаты звук льющейся в ванну воды казался обещанием. Обещанием тепла, чистоты, почти забытого уюта. Гермиона едва сдержала вздох при мысли о горячей воде. Она свободна. Драко рядом. Но сердце споткнулось о знакомый, липкий страх: счастье слишком хрупко. Его вот-вот отнимут. Нет. Не думать об этом. Иначе можно сойти с ума. Вода стихла. Гермиона обернулась и увидела его силуэт в дверном проеме. Лицо тонуло в тени, но она чувствовала его взгляд. И в этот миг ей захотелось коснуться его так, как никогда прежде. Дрожащие пальцы потянулись к нему, и он тут же шагнул навстречу, заключая ее в объятия. Его лицо было в паре дюймов от ее. Он уткнулся носом в ее волосы, вдохнул их запах, а затем провел щекой по ее щеке, едва касаясь губами кожи. Ее веки затрепетали. Его руки запутались в ее волосах, притягивая еще ближе. — Я никогда не мог тебе сопротивляться, — выдохнул он. Сосредоточиться стало невозможно. Мгновение назад она мечтала лишь о ванне и сне, но теперь ее тело вспыхнуло от его близости. Она провела пальцами по его спине, и он вздрогнул. Прошли недели. Он был изголодавшимся по ней, и с каждой секундой мир за пределами этого объятия переставал существовать. Недели тоски и яростного, бессильного желания. Он знал, что наслаждение — острая грань страдания. И, возможно, одну боль можно было вытеснить другой. — Ты прекрасна, — шептал он, и его губы нашли ее шею. Это были поцелуи-утешения, а не соблазна, неловкие и неуверенные, но от этого еще более отчаянные. Он коснулся ее губ, и они показались ему солеными от невыплаканных слез. Когда Драко заглянул в ее глаза, он увидел в них отражение собственной неутолимой тоски. — Я… мне так жаль, Гермиона… — слова рвались из его груди, прерывистые, сломленные. — Так жаль… — Ты для меня все, а я не дала тебе ничего… Прости меня… — прошептала она, вкладывая в этот шепот всю свою израненную, но несломленную любовь. Он отстранился, и ее слова ударили по нему, как пощечина. Он провел ладонями по ее рукам, вверх, к волосам, словно пытаясь убедиться, что она реальна. Она слабо улыбнулась и что-то ответила, но ее голос утонул в буре, что ревела у него в голове. Он сжал ее в объятиях, впечатал в холодную стену рядом с кроватью. Его пальцы горели желанием сорвать с нее одежду с той же яростью, что пожирала его изнутри. Он был одновременно и смелым, и до ужаса робким. Властным и беспомощным. Его поцелуи были молитвой о прощении — голодные, стыдливые, отчаянные. О, как же он в ней нуждался. Его руки скользнули вниз, по ее бедрам, и она подалась ему навстречу. В этот миг его разум отключился. Вся логика, все страхи и сомнения сгорели дотла. Остался только он — сломленный, нуждающийся, беспомощный перед этим всепоглощающим чувством. Он опустил ее на кровать и неуклюже навис сверху, не разрывая поцелуя, пока она не оказалась прижата к грубому матрасу. Он рванул с себя рубашку, отшвырнул ботинки. — Хочу… забрать твою боль… — простонал он, и слова потонули в хриплом дыхании. Его движения были первобытными, инстинктивными. — Ты нужна мне, — пробормотал он, его губы снова нашли ее, а руки уже расстегивали ее блузку, ища прикосновения к теплой, живой плоти. Его губы стали требовательными, и ее ответный стон рассек тишину комнаты. Гермиона таяла под ним, растворяясь на грубых простынях. Она обвила его руками, впитывая каждое прикосновение. Она не слышала его извинений, срывающихся с губ. Ей было все равно. Она нуждалась в нем так же отчаянно, как и он в ней. Дело было не в том, чтобы забыться или избавиться от боли. Это было нечто более глубокое, более древнее. Словно он был той самой темной, изголодавшейся частью ее души, которую никто и никогда не мог насытить. Боже, как же она его хотела.        С почти кошачьей грацией Гермиона сорвала с него остатки одежды, прижимаясь всем телом. Ее ногти царапали его спину, лишь разжигая ту первобытную страсть, что вспыхнула между ними. Она впилась в его губы, их зубы столкнулись, языки сплелись в безумном танце. Они были одержимы, словно знали, что в любую секунду их могут прервать, и это знание отбрасывало все запреты. Она укусила его за плечо, и он застонал, в ответ лишь сильнее сжав ее ягодицы, вжимая ее в себя. Из ее горла вырвался тихий всхлип — стон не боли, но чистого, незамутненного удовольствия. Мгновение назад он был выпотрошен и опустошен, но жажда обладать ею вдохнула в него новую, первобытную силу. Он нуждался в ней. Отчаянно. Они слились воедино на этой крошечной, убогой кровати, и в этот миг все, что было за ее пределами — руины, страх, разрушенный мир — перестало существовать. Их дыхание, стоны и всхлипы сплелись в единую, безумную мелодию, заполнившую собой все пространство. Выгнувшись в спине, Гермиона произнесла свое первое слово с тех пор, как они бежали. — Да, — короткий, рваный стон. — Да. Это было «да» не только сокрушительному оргазму, что волной накрыл ее, но и самой жизни. Принятие того, что любовь можно найти даже в руинах, а надежду — в самом сердце отчаяния. Их близость была молчаливым бунтом против Министерства, против всех, кто пытался истребить в их мире радость и любовь. Здесь, вдвоем, они были непобедимы. Драко застонал, уткнувшись лицом в ее горячую, влажную шею. — Да, — выдохнул он, изливаясь в нее, и его пальцы до боли сжали ее плечи. Он содрогнулся, а затем обмяк, безвольно отдаваясь ей, их измученные, разгоряченные тела застыли в центре кровати. Она нежно обняла его, перебирая пальцами его спутавшиеся волосы, касаясь влажной кожи. Она покрывала поцелуями изгиб его плеча, шею, вдыхая его запах. — Я люблю тебя, — прошептала Гермиона ему на ухо. — Я прощаю тебя. Драко отстранился, чтобы посмотреть на нее. В ее усталом, умиротворенном взгляде он увидел все, о чем когда-либо мечтал. Он хотел, чтобы она всегда была такой — любимой и спокойной. Он натянул на них тонкое одеяло и прижал ее ближе, снова вдыхая аромат ее волос. Она была его наркотиком, и он знал, что ему никогда не будет достаточно.        Сознание уже начало погружаться в спасительную дремоту, когда сквозь ее пелену пробился тихий голос: — Каким он был? Твой сын? Вопрос ударил под дых. Прошли годы с тех пор, как кто-то произносил его имя. Мир на мгновение замер. Гермиона шевельнулась в его объятиях, и он почувствовал на себе ее выжидающий взгляд. В горле встал ком, мешая не то что говорить — дышать. — Он был… прекрасным, — выдавил он, и голос предательски дрогнул. — Что было почти чудом, учитывая мой характер. Ее губ коснулась едва заметная, печальная улыбка, когда он повернул голову на подушке, чтобы встретиться с ней взглядом. — У него была самая обезоруживающая улыбка, какую ты можешь себе представить, — прошептал он. — И сколько бы кошмаров ни случалось, одна эта память… она напоминает мне, что я был счастлив. Гермиона осторожно коснулась его щеки, стирая одинокую слезу с кожи, все еще пылающей после их близости. — Ему тоже повезло. Ее слова заставили его улыбнуться — той редкой, настоящей улыбкой, которая, как она знала, стоила целого мира. — Он был похож на мать, — продолжил он, и голос его стал глуше. — Но у него были мои глаза. Отец сказал это в тот же день, когда он родился. Что у него глаза Малфоя. Гермиона никогда не видела Скорпиуса, но в этот миг она представила его так ясно: мальчика с глазами цвета грозового неба, такими же завораживающими, как у отца. — Должно быть, он был красивым, — пробормотала она, опуская голову ему на грудь, вслушиваясь в стук его сердца. — И умным.        — И это он явно унаследовал не от матери. Он усмехнулся. Его пальцы скользнули по ее теплой коже и замерли на плоском животе. И в этот миг острая, фантомная боль утраты пронзила его. Наш ребенок… — Я уверена, ты был бы прекрасным отцом. Просто было не время, Драко. — Гермиона, казалось, читала его мысли. Он изогнул бровь. — Это так тяжело. Будто у меня отняли второй шанс, поводив им перед носом. Ее ладонь накрыла его руку. — Этому не суждено было случиться. Но однажды… — Ты бы хотела? — Да, — твердо сказала она. Ее пальцы переплелись с его, и она поднесла его руку к своим губам. — А вот этому, — прошептала она, сжимая его кисть, — суждено было произойти сейчас. Я бы никогда не подумала… но мы здесь. Все в этом мире неслучайно. Я давно уверовала в судьбу. И я верю, что мы справимся. Закрыв глаза, Драко наклонился и поцеловал ее. Когда они оторвались друг от друга, он нежно коснулся ее подбородка. — Я хочу, чтобы наши дети были похожи на тебя. Чтобы у них были твои глаза. И твои волосы. И твоя улыбка. Он наслаждался тем, как тихо она рассмеялась. — Наши сыновья будут выглядеть нелепо с моими волосами, не находишь? — Буду лично их стричь, — усмехнулся он. Она вздохнула и поцеловала его в уголок губ. — Я хочу сына, Драко. Чтобы он был таким, как Скорпиус. И чтобы он научился быть таким, как ты. Я хочу, чтобы у него была твоя сила. Твое мужество. Твой ум. Это ему пригодится. Драко нахмурился. — Это не я, Гермиона. Ты же знаешь, — в его голосе прозвучало сожаление. Тот человек, которого она полюбила, был лишь иллюзией, созданной ее добротой. — Не спорь. Просто смирись с этим, — твердо сказала она и удовлетворенно прижалась к нему. Даже если на это уйдет сто лет, она была готова ждать. Некоторое время они лежали в тишине. — Однажды, когда мы состаримся и все будет хорошо, я хочу посмотреть на фотографии Скорпиуса, — пробормотала она. — Когда мы состаримся, значит? — Просто напоминаю, что ты навсегда мой. — Звучит как угроза. Его слова были легкими, почти беззаботными, но в следующую секунду легкость испарилась. Кенсингтон. Фотографии. Астория. Имя вспыхнуло в его сознании, как удар молнии. Его жена. Во всей этой суматохе, в этом хрупком, украденном счастье... он о ней забыл.

***

       Пэнси не смела поднять глаза на Беллатрису. Воздух в зале был тяжелым и спертым, и она физически ощущала, как ее вдавливает в пол тяжесть их взглядов. — Ты убила моего племянника? — Голос Беллатрисы звенел, острый и тонкий, как игла. Самым страшным было не это. Самым страшным было то, что Пэнси не знала, чего ожидать. Наказание последует, это она понимала. Оно всегда следовало за неповиновением. Она лишь молила, чтобы это было не слишком больно. Пусть они поверят. Пожалуйста, пусть поверят. — Вы нашли ее одну? — вопрос, адресованный палачам, что притащили ее сюда, прозвучал как приговор. — Да, — ответил один из них, скрытый под капюшоном. — Она была там, когда мы прибыли… для зачистки. Пэнси переступила с ноги на ногу. Горло сдавило тисками, дышать стало невозможно. — Я же сказала вам! — выкрикнула она, и ее голос дрожал. — У меня не было выбора! На глаза навернулись слезы. Она надеялась, что это выглядит убедительно. Она никогда бы не заплакала по Драко Малфою. По крайней мере, никто не должен был об этом знать. — Он был с ней… с этой грязнокровкой! Я сказала ему, что это мерзко! Что это самое отвратительное, что он мог сделать! Но он… он просто рассмеялся. А потом начал угрожать. Я сказала, что расскажу вам, — ее голос сорвался на жалобный всхлип, — но он не слушал, он просто издевался, и я… Она играла роль. Роль женщины, преданной и униженной. Она молила всех богов, чтобы этого хватило. А что, если ей не все равно? Что, если он что-то для нее значил? — И что же заставило тебя поднять на него палочку? — холодно спросила Беллатриса. Ее глаза — два черных, мертвых камня. — Я… — Пэнси сглотнула. — Я сказала, что он станет врагом Министерства. Что я расскажу всю правду. А он… он сказал, что не позволит. И он применил ко мне Непростительное! Что мне оставалось делать? Я никогда… Беллатриса рассмеялась. Короткий, презрительный смешок. — Любовь! — передразнила она. — Какое глупое, бесполезное чувство. Она отмахнулась от слов Пэнси, как от назойливой мухи. Пэнси потребовались все ее силы, чтобы не выдать своего отвращения и шока. — А тот, кто ему поддается, — еще больший дурак, — продолжила Беллатриса, качая головой. — Видишь, чем он заплатил? Глупый, глупый мальчишка. Я всегда удивлялась, как Люциусу удалось вырастить сына, в котором не было ни капли его самого.        Повернувшись к Пэнси, Беллатриса небрежно взмахнула рукой, отпуская ее. — Можешь идти. Одной проблемой меньше. По крайней мере, теперь территория свободна. Можно начинать отстраивать заново. Пэнси, с широко раскрытыми от ужаса глазами, смотрела, как Беллатриса разворачивается и идет к выходу. И в этот миг она наконец поняла. Поняла, насколько холодным и бездушным было это место. Им было все равно. Они даже не пытались притворяться. Если бы Драко и впрямь был мертв, его смерть — смерть последнего мужчины в роду Малфоев — не значила бы для них ровным счетом ничего. Беллатриса не моргнула бы и глазом. Потеря члена семьи, одного из ключевых чиновников… Пустота. И это та женщина, которой я восхищалась? Та, на которую хотела быть похожей? Первой ее мыслью было — вернуться домой и разбить все зеркала. Она так стыдилась самой себя, что не была уверена, сможет ли когда-нибудь снова посмотреть на собственное отражение. Шаги Беллатрисы стихли у массивных дверей. — Ты собираешься стоять там весь день? — донесся ее раздраженный голос. — У нас есть работа. Пэнси сдвинулась с места, но не могла отвести от нее взгляда. — Вы не похороните его? — Что? — Драко. Вы не собираетесь устроить похороны? Он ведь… член вашей семьи, — слова давались с трудом. В ее голосе смешались боль, недоумение и шок. Шок от того, как легко Беллатриса приняла смерть племянника. Та изогнула бровь, разглядывая Пэнси с откровенным, почти научным любопытством. — Если тебе так хочется — вперед. Похорони его прах. С этими словами она развернулась и вышла, оставив Пэнси совершенно одну в гулкой, мертвой тишине зала суда.       

***

       Маркус Флинт всегда наблюдал за Пэнси. Он помнил ее в Большом зале, в полумраке гостиной Слизерина, в тишине библиотеки. Он никогда не был блестящим учеником, но был чертовски хорошим наблюдателем. Он научился читать ее по тому, как поджимались ее губы, как застывал взгляд, как менялась линия плеч. Он знал о ней больше из ее молчания, чем кто-либо мог узнать из пустой болтовни. Он видел, что за фасадом из стали и яда скрывается что-то хрупкое, что-то, что она отчаянно прятала от всего мира. И сейчас он видел это как никогда ясно. Она была сломлена. Спина — прямая, подбородок — высокомерно вздернут, но он видел то, чего не видели другие. Пустоту в ее глазах. Мелкую, почти незаметную дрожь в губах. То, как напряглось ее тело, словно она вот-вот рассыплется на мириады острых осколков. Да, она была опустошена. И Маркус чувствовал себя… обманутым. Все это было из-за Малфоя. Смерть, которую она, по его мнению, должна была принять с холодным безразличием, как и все остальные. Перед ним стояла женщина, которую он знал несокрушимой, и лишь смерть одного-единственного человека смогла ее пошатнуть. Я ненавидел его. Уважал. И презирал еще больше. Мысли были горьким коктейлем из ревности, злости и разочарования. Не думая, он шагнул к ней. — Мне жаль, — слова вырвались раньше, чем он успел их взвесить. Глупые. Дешевые. Ее пустой взгляд на мгновение сфокусировался на нем, а затем в ее глазах вспыхнула ненависть. — Ты! — прошипела она. — Прочь с глаз моих, Флинт! Мне не нужно твое сочувствие! Ее ярость отбросила его назад, как и в тот раз, в ее квартире. И снова, как и тогда, его захлестнула та же волна унижения и бессильной злости. Он снова почувствовал себя полным идиотом. Недостаточно хорошим. Никогда. — Я всего лишь хочу помочь, — выплюнул он. — Я же вижу, что ты… сломлена.        — Заткнись, Флинт! — ее голос хлестнул, как кнут. — Твои слова — пустой звук. Ты вырезан из той же гнилой ткани, что и все они! Думаешь, я поверю в твое притворное сочувствие теперь, когда он мертв? Ты отвратительный, никчемный идиот, и лучше бы я никогда тебя не знала! В ее голосе он услышал голос своего отца. Та же ледяная ярость, то же брезгливое презрение. Воспоминание ударило под дых, выбивая воздух из легких. — Я хотел помочь с похоронами, ты, тупая идиотка! — Я бы не приняла твою помощь, даже если бы от этого зависела моя жизнь! Я лучше умру! — Надеюсь, так и будет! — прошипел он в ответ, и его собственная боль — боль отвергнутого, униженного мальчишки — смешалась с ядом. Пэнси вздрогнула и отвернулась. — Оставь меня в покое, — голос ее был ровным и мертвым. Не сказав больше ни слова, она стремительно покинула зал. Маркус выждал ровно столько, чтобы ее силуэт скрылся за дверью, и последовал за ней. Старая привычка, темный, почти животный инстинкт. Он всегда за ней следил. Но на этот раз все было иначе. На этот раз он не просто наблюдал. Он видел. Ее горе было неправильным. В нем не было холодного удовлетворения убийцы, исполнившего свой долг. В нем была рваная, зияющая рана потери. Он годами изучал Пэнси Паркинсон, и теперь он знал наверняка. Она лгала. Они, может, и поверили. Но не я. Я-то тебя вижу. Он выждал, пока она выйдет из здания Министерства на заснеженные улицы. Затем, растворившись в тенях, последовал за ней, держась на расстоянии. Он молился, чтобы она не аппарировала. И удача была на его стороне. Он наблюдал, как она, не оглядываясь, быстрым шагом направилась в сторону Кенсингтона. И он пошел за ней.