Багровый луч надежды

Комнату поглотил полумрак. Тяжёлые шторы не пропускали ни единого луча, глуша привычный шум Кенсингтона до едва различимого шёпота. В этой тишине Астория Малфой бесцельно вертела в пальцах маленький тюбик губной помады. Она больше месяца не видела мужа. Впрочем, она вообще никого не видела, не считая редких прохожих во время коротких прогулок. Последняя встреча произошла в маленькой чайной, когда она столкнулась с этой ничтожной Пэнси Паркинсон. Та, не стесняясь, затеяла публичную сцену из-за Драко. Астория мысленно закатила глаза, вспомнив, как жалко выглядела тогда её соперница. Интересно, что она могла ему предложить? Астория отложила помаду и окинула себя оценивающим взглядом в огромном зеркале, занимавшем почти всю стену напротив кровати — той самой, что она делила с холодным, ненавистным мужем. Отражение отвечало ей безупречностью. Блестящий водопад волос струился по спине, а дорогая косметика искусно подчёркивала черты лица. Даже в полумраке её глаза светились той силой, которую она позволяла видеть другим. Она направилась к шкафу. Её заботило не одиночество и не холодность Драко — её тревожило собственное тело. Прошла уже неделя с тех пор, как она доставала из гардероба что-то, кроме шёлкового халата, под которым было лишь нижнее бельё. Перебирая платья, Астория искала то, что скроет мнимые недостатки, и остановилась на наряде нежного оттенка. Едва она закончила одеваться, как в дверь постучали. На пороге стояла Пэнси Паркинсон. Её тёмные глаза, обычно полные яда, теперь казались пустыми от усталости и страха. Тишину нарушал лишь вой зимнего ветра за окном. — Я войду? Воздух между ними искрился от напряжения, но Астория молча отступила в сторону, пропуская гостью. Выглядит ужасно. Министерство и правда всех доконает. Закрыв дверь, Астория прошла в просторную гостиную. Шаги Пэнси гулким эхом отдавались от полированного паркета. — Принесла вести о его очередном предательстве? — спросила она, не оборачиваясь и легко проводя пальцами по тёмному дереву каминной полки. Голос должен был звучать ровно и безразлично. — Сомневаюсь, что они меня удивят. Я не видела его больше месяца. Слова Пэнси, тихие и хриплые, заставили её замереть. — Твой муж мёртв. Астория резко обернулась. — Если это ложь, чтобы оправдать нарушение нашего договора, клянусь, я… Она осеклась. Что-то во взгляде Пэнси — пустом, лишённом всякой лжи, — заставило её замолчать. Жар гнева опалил лицо, чтобы в следующий миг смениться ледяным холодом осознания. Лицо Паркинсон было мертвенно-бледным, но в глазах плескалась застарелая ненависть. — Зачем мне лгать об этом, идиотка? — прошипела она. — Как ты смеешь оскорблять меня в моём доме? — ледяным тоном возразила Астория, цепляясь за единственное, что ещё имело значение — правила приличия. — В доме, которого ты не заслуживаешь, — яд в голосе Пэнси сочился с каждым словом. — Мне плевать, что ты чувствуешь, Астория. Ты никогда не была ему ровней. И он тебя не любил. В её глазах с фиолетовым отливом на миг вспыхнуло злорадство. Пэнси упивалась этим моментом, ненавидя Асторию за одно лишь право носить фамилию Малфой — право, которого у самой Пэнси не было и быть не могло. На губах Астории заиграла ледяная усмешка. — Думаешь, меня ранит, что муж меня не любил? Какая ты наивная, Паркинсон. — Она сделала шаг навстречу. — Мне бы хотелось тебя пожалеть. Но я не могу. Ты всего лишь ничтожество, снедаемое завистью. Пэнси сглотнула, и на мгновение её уверенность дрогнула, словно от укола болезненного воспоминания. Но Астория заметила эту трещину в её броне. Взгляд её стал острым, расчётливым. — Во всём виновато Министерство, верно? — её голос звенел от холодной ярости. — Я презираю их. Всех до единого. Я говорила ему уйти. Её взгляд упал на собственные руки. Идеально ухоженные ногти с алым лаком вдруг показались неуместными, кричаще-яркими в этой удушающей тишине. Пэнси глубоко вздохнула, собираясь с силами. — Можно и так сказать. — Голос её прозвучал надломленно, вопреки её желанию. Астория вскинула голову, её взгляд впился в Пэнси. — Что ты скрываешь, Паркинсон? У меня нет времени на твои загадки. Говори прямо. Пэнси лишь презрительно фыркнула. — Вот как? — Либо говори, либо убирайся вон. Тяжёлая тишина, казалось, впитала в себя весь воздух. Пэнси нарушила её первой. — Он изменял тебе с грязнокровкой. Ты знала? — её голос сочился ядом. — С той самой молью, что прислуживала тебе в твоём же доме. Как ты умудрилась не заметить, что они спали в твоей постели? — На её губах дрогнула кривая усмешка. — Каково это, Астория? Быть недостаточно хорошей даже для брака по расчёту? Он всё равно выбрал её. Слова ударили наотмашь. Лицо Астории исказилось, глаза потемнели. — Я так и знала, — прошипела она. — Мерзкая дрянь. Я её уничтожу. Пэнси тихо рассмеялась. — Слишком поздно. Я избавила мир от неё. — Она сделала паузу, наслаждаясь эффектом. — На кону стояла моя жизнь. Он выбрал защищать её ценой собственной. Когда я пригрозила Министерством, он… Астория замерла, её взгляд стал внимательным и острым. — Это сделала ты? — Они оба мертвы. И вопреки ожиданиям Пэнси, Астория рассмеялась. Она откинула голову, и её резкий, холодный смех заполнил комнату, не неся в себе ни капли веселья. Это был звук триумфа и облегчения. — Ты? — только и смогла выдохнуть Пэнси, когда смех стих. — Я же сказала, у меня не было выбора! — в голосе Пэнси зазвенела сталь, а в глазах полыхнула ярость. — Я застала их. Когда я сказала, что донесу в Министерство, он начал угрожать мне! Он загнал меня в угол! Мне пришлось защищаться. На лице Астории сначала промелькнуло любопытство, потом — презрительная усмешка. — Ты совсем обезумела, Паркинсон? Убила его, потому что он не захотел быть с тобой? — Она говорила тихо, но каждое слово било наотмашь. — Тебе было мало того, что он из-за тебя лишился работы? Мало того, что ты похитила девочку, чтобы привязать его к себе? И это натолкнуло тебя на убийство? Пэнси задохнулась от ярости, не находя слов. — Заткнись, Астория! — наконец выкрикнула она. — Что ты вообще можешь об этом знать?! — Кроме того очевидного факта, что ты безжалостная, обезумевшая стерва? — Астория усмехнулась. — Ты и правда сделала всё, чтобы его уничтожить, не так ли? А я ведь говорила ему, что Министерство его погубит. — И теперь он мёртв по-настоящему. — Какая досада, — процедила Астория. — Надо было меня слушать. Пэнси смотрела на неё, не веря своим ушам. В этой женщине, его жене, не было ни капли скорби. Ничего, кроме пустоты в глазах и ледяного спокойствия. — Теперь… тебе нужно его похоронить, — с трудом выговорила она. На мгновение Астория замерла, глядя на неё в упор. А затем снова рассмеялась — коротко и резко. — Уж тебе-то точно не стоит об этом беспокоиться. Я его жена. Я обо всём позабочусь. Каждое слово было пощёчиной, напоминанием о том, кто здесь хозяйка положения, и Пэнси никогда ею не будет. Вспышку ярости удалось подавить. Она лишь покачала головой, отгоняя непрошеную мысль. — Делай, как знаешь. Я пришла лишь сообщить новости. Она развернулась, чтобы уйти, оставив Асторию одну. Та провожала её взглядом, раздражённая этим пустым, непроницаемым спокойствием. Ей отчаянно хотелось увидеть, как эта женщина сломается. Новость о смерти Драко не принесла ни боли, ни облегчения — лишь холодную тяжесть. Астория отвернулась к окну, за которым беззвучно падал снег. Разве её когда-то волновал собственный муж? Он был лишь частью той жизни, которую она не выбирала. Ещё одно бессмысленное условие сделки, в которой её мнение никого не интересовало. Она его не любила. Кажется, она вообще не была способна на это чувство. И тем более презирала ту его часть, что нашла отражение в их сыне.Память о мальчике, которого давно не было, кольнула ледяным острием. Вина. Она ненавидела это чувство, эту непрошеную слабость. Как она могла стать матерью, если никогда не хотела семьи? Её никто не спросил. Ни о муже, ни о ребёнке. Ей просто вручили эту жизнь. Да, Драко Малфой. Великая родословная, место в Министерстве, купленное отцом... Пыль. Для неё всё это не имело никакого значения. С очередным вдохом внутри что-то вспыхнуло, разгораясь. Сердце забилось ровным, тяжёлым набатом в ушах. — Ну же, вперёд, — прошептала она, не оборачиваясь от окна. — Что? — Займись его похоронами сама. Молчание за спиной было вопросительным. — Ты... хочешь, чтобы я этим занялась? Недоверие в голосе Пэнси стало последней каплей. В глазах предательски защипало, и Астория с досадой отмахнулась, будто отгоняя невидимую помеху. — Делай что хочешь! Мне всё равно! Только оставь меня в покое! — Но… — Убирайся, Пэнси! — закричала она, вцепившись в подоконник так, что костяшки пальцев побелели. Она резко развернулась, и её лицо было бледным от ярости. — Ты твердила, как сильно его любишь! Ты его и убила! Так что теперь сама и хорони! Она шагнула к Пэнси, и неукротимая ярость плескалась в каждом жесте, в каждом слове. — Ты убила его, хотя любила! — выплюнула она. — Что это за любовь такая?! Хочешь доказать, что не лгала? Устрой ему похороны, достойные его статуса! Покажи всем, как тебе не всё равно! А мне… — её голос сорвался, — мне плевать! Ты не понимаешь… мне всегда было плевать! Ты столько лет хотела его заполучить — так забирай! Для нас это ничего бы не изменило! На лице Пэнси не дрогнул ни один мускул. Как эта женщина могла так ненавидеть то, чем сама Пэнси так отчаянно хотела обладать? Она никогда не ценила то, что имела. Никогда. — Хорошо, — процедила Пэнси, и в её глазах сверкнула неприкрытая ненависть. — Я всё понимаю и я всё сделаю. — Дрянь! — выкрикнула Астория. Горькая ирония рвалась наружу смехом, но превращалась лишь в клокочущий в горле гнев. Этот гнев, эта застарелая обида — вот и всё, что она когда-либо чувствовала к покойному мужу. Была ли там хоть капля тепла? Сострадание? Нет. Ничего. Лишь ощущение западни и бесконечного одиночества. Её семья глумилась над её мольбами не выдавать её замуж сразу после школы. Их не волновали её чувства — лишь предначертанный путь. А теперь перед ней стояла женщина, которая никогда не была заложницей. Пэнси Паркинсон никому не позволяла управлять собой, она сама построила карьеру, сама выбрала свою жизнь. Можно ли сравнить их боль? И всё же… одно Астория знала наверняка. Она знала, что такое безответная любовь. Знала её горький вкус. В этом и заключалась вся трагическая ирония. — Ты не поймёшь, — её голос упал до тихого, почти беззвучного шёпота. — Но ты… ты лучше знаешь, как проявлять уважение, чем я. Я никогда не любила этого человека. Не так, как ты. Она не любила Драко. Но она любила. Совсем другого.

***

Штаб-квартира ВЕРЫ

Даже в трагедии можно отыскать красоту. Луна Саламандер сделала эту мысль своим маяком много лет назад, и она вела её сквозь серые, безнадёжные дни, что настали после победы Волан-де-Морта. Единение понёс потери, горечь от которых не утихла до сих пор, но Луна упрямо продолжала замечать красоту, пробивающуюся сквозь мрак. С приближением праздника, который обещал быть таким же тихим и печальным, как и все предыдущие, она видела проблески света в глазах окружающих. Призраки улыбок на дрожащих губах. Отголоски счастья в приглушённых голосах. Радость воссоединения: Джинни, обнимающая своих сыновей; Лили, воссоединившаяся с братьями. И Блейз… Блейз, в чьих глазах стояли слёзы, когда он снова увидел Лаванду. Их маленькая дочь наконец была рядом с обоими родителями, и для Луны этот момент был ярче любого фейерверка. Видеть тепло в тёмных глазах Блейза, так долго хранивших лишь скорбь, казалось настоящим чудом. Единение провело недели в напряжении после дерзкой вылазки в восточное Отчуждение. Были и потери, но победа стоило того. Больше половины маглорождённых, включая Джинни, Лаванду и детей, были спасены. Это была первая настоящая, оглушительная победа над Министерством, и одна она стоила всех затраченных усилий. Она заставила сердца биться чаще. Она подарила Минерве повод для сдержанной улыбки, а Филиусу принесла умиротворение. Дин снова шутил, его смех звучал громче и чаще. Впервые за долгие месяцы воздух перестал казаться таким плотным и безысходным. На горизонте забрезжила надежда. Но Луна, даже вглядываясь в эту надежду, чувствовала холод, что таился под ней. Министерство знало. Оно знало о них, знало о побеге. И конечно, общую радость отравляло зияющее, молчаливое отсутствие Гермионы. Куда она исчезла? Жива ли она? Вопросы оставались без ответов. Луна была уверена, что правду о той ночи знали единицы. Одной из них была Лаванда Браун, но она была сломлена. Лаванда была лишь тенью той девушки, которую Луна помнила со школы. Она почти не говорила, а когда говорила, её голос был хриплым и горьким от бесконечного дыма сигарет. Она не отпускала от себя дочь и подпускала к себе только Блейза. Ад отпустил её, но, казалось, забрал с собой всю надежду. И чем громче Единение праздновало свой успех, тем отчётливее Луна видела странность в отношениях Блейза и Лаванды. Они вращались на своей собственной орбите, в сумрачном вихре, где существовали только они втроём. Сначала это казалось понятным — смерть заставляет цепляться за живых. Но дни шли, а они всё так же оставались глухи и слепы ко всему, что происходило за пределами их маленького мира. Возможно, остальным это и казалось нормальным. Но не Луне. Луну это волновало. Холодным зимним утром, пока она мыла посуду после завтрака, её мысли снова и снова возвращались к ним. За спиной тихо открылась дверь, и вошла Джинни. — Без изменений? — спросила Луна, не оборачиваясь. — Без, — вздохнула Джинни. — Сомневаюсь, что Блейз вообще заметил моё присутствие. — Это ведь неправильно. На мгновение на лице Джинни промелькнула тень сомнения. — Может быть. А может, это нам так только кажется. — Её взгляд устремился вдаль, к воспоминаниям о Гарри. Кто знает, как бы она сама вела себя на их месте. — Это травма, — почти прошептала она. — Но в ней нет ничего целительного, — мягко возразила Луна. — Мы все многое пережили. Мы говорим друг с другом. Ей нужно выговориться... Она закончила с посудой и отложила палочку. Обернувшись, Луна посмотрела прямо на Джинни. — Что случилось в ту ночь? — Джинни отвела взгляд. — Куда пропала Гермиона? Почему все молчат? Тишина, густая и неловкая, повисла между ними. Луна видела, как в глазах Джинни бушует буря, как та смотрит в окно маленькой кухни, лишь бы не встречаться с ней взглядом. — Мои дети! — голос Джинни сорвался, полный горечи и гнева. — Она отвернулась от меня и моих детей, рискуя своей жизнью ради… ради него! — её пальцы невольно сжались в кулаки. — Он оказался важнее. Важнее меня, важнее всего, через что мы прошли! Она должна была быть здесь! Уехать из Англии со своей семьёй! Она — Уизли! Как она могла?.. Слёзы жгли глаза, и перед внутренним взором Джинни проносились картины последних месяцев. Она снова видела всё, через что прошла Гермиона: пытки, насмешки, голод, унижение… Каждое воспоминание было острым, как осколок стекла. — Разве в нём могло быть хоть что-то, кроме тьмы? — её голос был полон застарелого яда. — Где она, Джинни? — тихий, настойчивый вопрос Луны пронзил её мысли. Джинни резко вдохнула. — Она решила остаться, Луна, — ровно ответила она. Голос стал плоским, безжизненным. Именно этого она и боялась. Этого разговора. Луна задаст слишком много вопросов, а каждая рана всё ещё была слишком свежей. — Я не понимаю… почему? — Я тоже. Но это был её выбор. — Куда она отправилась? Джинни не могла заставить себя посмотреть в глаза подруге. Сказать правду — значило очернить Гермиону, выставить её предательницей. Она не знала всего, что пережила Гермиона. Не знала, какую роль в этом сыграл Малфой. И не должна была знать. — Я не знаю, — солгала Джинни. Тишина между ними стала тяжёлой, почти осязаемой. Из соседней комнаты доносился приглушённый смех детей — звук из другого, мирного мира. Чувство вины за ложь неприятно кольнуло, но следующий вопрос Луны заставил забыть обо всём. — Как ты могла оставить её? — в голосе Луны звенела не столько вина, сколько непонимание и боль. — После всего, за что мы боролись? Это было слишком. Джинни резко развернулась, её глаза полыхнули яростью. — Не смей, — прошипела она, шагнув к Луне. Жгучие слёзы покатились по щекам. — Не смей обвинять меня в том, что я её оставила! Я же сказала — это был её выбор! Нельзя заставить человека делать то, чего он не хочет! Неужели ты не понимаешь? Она не хотела! С этими словами Джинни выбежала из комнаты, оставляя за собой шлейф из горечи и невысказанной боли. Луна осталась одна в оглушающей тишине. Недоумение сменилось решимостью. Она не из тех, кто оставляет вопросы без ответов. И она знала, к кому идти.

***

В последние недели Блейз Забини жил словно в тумане. Он знал, что со стороны его поведение могло показаться странным, даже эгоистичным, но был бессилен что-либо изменить. Она снова была здесь. Лаванда. Женщина, которая однажды наполнила его серое существование смыслом. Он снова мог коснуться её, почувствовать тепло её взгляда, который, казалось, один был способен вдохнуть жизнь в его истощённую душу. Слишком долго она приходила к нему лишь в тревожных, пустых снах, где он тянулся к ней, но не мог дотронуться. Теперь же она была в его объятиях — хрупкая, настоящая, и её глаза, полные слёз, говорили о любви, что не угасла. Они были вместе. И ничто не могло сравниться с той минутой, когда Лаванда впервые после возвращения взглянула на их дочь. Вся невыразимая боль и радость мира отразились в её глазах, и это отражение он видел в своём собственном сердце. И когда Луна Саламандер посмотрела на него своими пронзительными голубыми глазами, Блейз понял: от этого он не откажется. Никогда. Ни за что. — Если мы не вместе, — её голос звучал хрипло, надломленно, — есть ли у нас вообще причина бороться дальше? Её вопрос повис в воздухе. Блейз обернулся к Лаванде. — Поднимись в комнату, милая. Возьми Дейзи. Он чувствовал иррациональное, почти животное желание оградить свою семью от этого разговора. От всего мира. Они были слишком хрупкими. — Я никогда не говорил, что мы не вместе, — горячо возразил он, когда шаги Лаванды затихли. — Тогда что с Гермионой? — не отступала Луна. — Почему её бросили? Что, если с ней что-то случится? Блейз поднял руку, останавливая её. Лицо его было непроницаемым, и лишь в глазах, в свете ламп, метался тревожный блеск. Ему не хотелось говорить об этом. Ему хотелось одного — вернуться в комнату, к своей семье. — С ней ничего не случится, — произнёс он. Мысль о Драко принесла странное, горькое утешение. Он ведь тоже теперь был с той, кого любил, вопреки всему. Блейз отгонял от себя вопрос: предатель ли он? У него была семья. Единственное, что имело значение. — Почему ты так уверен? — в голосе Луны зазвенело недоумение. — Она пропала несколько недель назад! А что, если Драко тоже исчезнет? Что будет с нами? Он пытался связаться, Блейз. А ты проигнорировал его. Блейз застыл. Связаться с Драко. Вернуться в город. Рискнуть всем ради… чего? Прежде, до Лаванды, это казалось само собой разумеющимся. Теперь — немыслимым. Он уже терял её однажды. Снова пережить это он не мог. — Это… сложно. Глаза Луны сузились. — Нет, не сложно, — её голос был тихим, но резал, как стекло. — Ты просто эгоист. На этот раз ушла она. Она почти выбежала из комнаты, спасаясь не столько от Блейза, сколько от удушающей атмосферы этого убежища, где за масками хрупкого счастья скрывались трещины страха. Как выиграть войну, если мы не можем быть вместе? Ответа не было.