MR 198

      В серо-белом, немного пыльном кафе на шестом этаже третьего уровня бушевал гам из разных голосов. Их облачённые в галстуки хозяева громко спорили, дискутировали, беседовали, смеялись или ссорились о различных будничных проблемах, превращаясь все вместе в ком, именуемый просто «шумом». Тот шум лёгким-лёгким, даже глухим эхом обволакивал высокие декоративные колонны кафе, поднимался по дуговой лестнице на второй уровень, где обычно сидели более важные, самодовольные либо замкнутые работники, и растворялся в контурах стен, одна из коих была сплошной оконной панорамой.       Обед Кэтрин начался двадцать одну минуту назад. За её столиком с тремя искусственными розами, стоящими в белой изящной высокой вазе, было неприятно тихо. Сидя у окна, обшитого полностью прозрачными солнечными панелями, и наблюдая за людьми там, внизу, она пила остывающий кофе и думала о том, насколько же странным был мир вокруг неё и внутри неё: ещё неделю назад она чувствовала полную гармонию с тем, где и кем она была — новый отдел, новые коллеги, новая должность и место жительства. Будучи занятой тем, чтобы свыкнуться с новшествами, она, казалось, совершенно забыла о прошлом, чтобы ровно через день услышать от старого приятеля, чудом не «потерявшегося» после её затяжной депрессии, что всего один человек — точно такой же, как и она, как и те, что были внизу — оказался на Земле. И кто бы знал, что всего один человек на три планеты, на один спутник, на бесчисленные космические станции и просторы смог бы заставить её так сильно выпасть из того шаткого равновесия?       Стоило ли ему звонить? Стоило ли вспоминать? А что стоило говорить? А правильно ли она сказала всё то, что пыталась сказать? Все её мысли в последние дни были только о том самом — как бы не вернуться к худшим временам. Даже то, что Карл опаздывал на встречу, даже то, что кофе был недостаточно вкусным, даже немного мрачная, серая погода сентября и криво развёрнутая пуговица на её белоснежной рубашке какими-то странными связами и ассоциациями вызывали у неё волнения о прошлом, воспоминания.       «Так, как будто это было вчера», — сколь часто прежде она описывала свои прошедшие дни и самые яркие эмоции именно той фразой. Кто бы мог знать, что всего за миг, всего за какую-то вспышку, показавшуюся ей мгновением, она возненавидит то сочетание слов и на подсознательном уровне, единожды заслышав, больше никогда не будет её повторять? Ведь она — та фраза — отлично описывала её состояние в роковой миг её жизни: она помнила всё так, как будто то было вчера. И продолжала помнить.       Ей трудно было узнать Карла в толпе без его любимого пиджака, так напоминающего старинный фрак — с остроконечными шлицами и очень глубокой петлицей на левом лацкане, полностью чёрный с темно-серыми глубокими швами, формирующими на спине треугольник, он всегда был на нём, вне зависимости от дня и погоды — подарок на первую годовщину. Впрочем, она то знала, где сгинул тот пиджак, так что, конечно, не удивилась — её внимание было больше сосредоточенно на причёске.       Помнилось ей, что в один из долгих-долгих вечеров, проведённых за разговорами в постели, Карл говорил ей о том, что никогда в жизни не примерит на себя хоть какой-то волос, длиннее десяти сантиметров: «Непрактично, неудобно да и не нравится мне», — говорил тогда он. Но, похоже, тяга к изменениям толкала даже таких консерваторов, как он, вперёд, толкала к движению дальше и к забытию старого.       А ему же было не менее трудно узнать Кэт. Несмотря на то, что с момента её первого и последнего клонирования прошло всего два года, выглядела она куда взрослее: лиловый костюм сменился строгим тёмно-серым, короткие каштановые волосы с бунтарской причёской отрасли, выровнялись и окрасились в чёрный, макияж — лёгкий, как и прежде — стал куда менее выразительным и даже казался ему из-за бордовой помады официально-деловым.       О, и даже взгляд её серо-зелёных глаз — наивный, вечно радостный взгляд — даже он куда-то исчез, оставив место обыденному, покрытому едва-едва заметной пеленой холода, отражающейся только в полутонах.       Чем ближе приближался он к ней, тем больше ему казалось, что та девушка, что ещё пару часов назад вела с ним беседу, была лишь отголоском прошлого — что ему хотелось слышать то, что он слышал в том голосе, пока реальность, как ей и полагалось, была совсем другой; что перед ним была не Кэт, а Кэтрин Ип, действительно желающая просто скрасить время в свой обеденный перерыв. Впрочем, кто знал — быть может, то были те же самые мысли о прошлом, что тревожили и её? А, быть может, кроме тех мыслей, уже попросту ничего и не осталось, и им обоим можно было только и делать, что жить прошлым? — Привет, — Карл улыбнулся ей и, повесив пальто на стул, уселся рядом. — Кофе уже остыл? — Привет, — подвинула она чашку немного к нему. — Сам знаешь.       Он осторожно взялся за холодное ушко чашки и поднёс напиток к губам. Конечно же, он знал, что опоздал, конечно же, он знал, что сам был виноват, но начинать с того беседу ему не хотелось, так что он старательно делал вид, что наслаждался холодным кофе. — Как на работе? — вдруг спросила Кэт. — Почему решил вернуться? — Да так… — учитывая секретность контракта, он смолчал. — Устал от колониальных тестирований. — Частые смерти? — И да, и нет — там сейчас то экспериментируют с мобильными базами на поверхности, что держались бы на границе между светлой и тёмной стороной Венеры — на стыке оптимальной температуры, то наоборот — проверяют долгосрочные последствия новых пищевых синтезов, после теста над которыми клонирование и не нужно. А я так тебе скажу: тот вкус, — театрально закатил он глаза, — помер бы за то, чтобы его забыть. — Всё не может быть настолько плохо, — улыбнулась, наконец, она. — «Настолько»?.. Хм… Бесцветная безвкусная кашеобразная и сероватая жижа, — загибал он пальцы под каждый эпитет, — после употребления которой чувствуешь свой желудок так, будто одновременно клея с монтажной пеной поел. — Хватит!.. — махнула она рукой, пытаясь выпить кофе. — И это я не говорю о том, что консистенция этой жижи в связке с цветом мне, в общем-то, напоминает… — после тех слов Кэт поперхнулась, пытаясь сдержать смех. — Так что да — вернуться на Землю я рад, и, во многом, рад из-за этого, — указал он на чашку. — Веришь или нет, но для меня этот кофе — выбор настоящего чёртового гурмана, — пока он пил, Кэтрин улыбалась и не сводила с него взгляда. — Но, уверен, ты не хочешь слышать о венерианской еде. Да и что о ней слушать? — указал он на себя. — Щёки выровнялись, а одно время даже были впалыми, от живота, как и от мышц, остались одни слова, а старые штаны нужно носить только на подтяжках, но и те, атома ради, с плеч спадать будут — лучше расскажи, как у тебя?       Спрашивая её, он откровенно врал самому себе — Кэт была единственным источником его интереса, когда он общался с Фи или Сигмаром, обмениваясь сплетнями. И вопрос, что он задавал им каждый раз: «А как там на Земле?» — был просто несмелым вариантом того самого: «А как там у Кэтрин?». К счастью, и Фи, и Сигмар понимали всё отлично и с радостью выдавали каждую новость, что слышали, в обмен на всякие инопланетные слухи — о чём о чём, а о состоянии дел Кэтрин Ип Карл Коллинз знал много, однако это не отменяло его простого и понятного желания, ради коего он и задал тот вопрос — желания послушать её голос и понаблюдать за ней. — Ох, что бы тебе рассказать… Я получила повышение, — улыбнулась она, забыв упомянуть о всех тех скандалах, что пришлось пережить ради повышения, и о том, что её чуть не лишили той должности дважды, — меня перевели в новый отдел, — худший из возможных — корпоративный, занимающийся как раз жалобами и просьбами таких, как «одножизненные», — у меня новые коллеги, — те самые, что копали под её должность, — да и вообще… Жизнь налаживается, что ли?       Да, в тот момент он убедился, что перед ним сидела та же Кэт, что и два года назад. Возможно — сильнее и гораздо сильнее, но точно не слабее былой.       А что же до неё самой? Она просто старалась не смеяться с той причудливой причёски и всеми силами держать язык за зубами о том, что даже в тот момент, пока она беседовала с Карлом, кто-то из клиентов да писал жалобу на её отдел, за которую ей же придётся отвечать — ни к чему были её бывшему её нынешние проблемы. Впрочем, как и никому другому. — Ну, в твоей новой жизни мне точно нравится стиль — просто красота. — Ой, ну, теперь-то точно твоему подходит — костюм нейтральных цветов, строгий пошив — прям как ты любишь. — А волосы не?.. — Нет, не светятся — обычная краска, так что… — Погоди, краска? Зачем? Я бы… — он осёкся и тут же замолчал, опустив глаза в пол.       «Я бы просто клонировал себя, изменив цвет волос», — хотел сказать он, но вовремя вспомнил, с кем говорил. Генная инженерия дала огромный простор во время планирования детей — отсутствие наследственных болезней, возможность выбора примерной внешности и физических качеств, но вот генная инженерия в связке с клонированием как раз и стала тем, прочив чего боролась «Одна Жизнь» — люди стали экспериментировать не над собой, а с собой. Впрочем, не Кэт. Больше не Кэт. — Прости. — Да ладно, — отмахнулась она, тут же пригубив кофе, но не заметив, как с её лица немного съехала маска вечной радости. — Договорил бы. — Да нет — я… Я же знаю… — Не повод не говорить, что думаешь. — Но ты же?.. — Всё ещё нет. Не в этом плане. Не хочу себя клонировать… Не могу, — в какой-то момент ей казалось, что чашка просто не умещалась правильно в ладони. — И забывать тоже не хочу. Я… Я понимаю, что ты… — Уже нет. Тоже. За эти два года… многое поменялось. Не скажу, конечно, что я… В общем, я тоже хотел бы помнить, — в какой-то мере, те слова были лишь полуправдой, но давались они ему очень тяжело. — Да и… при редактировании, если бы и согласился, нужно было бы стереть не один день или те злосчастные первые минуты — так станет только ещё хуже… А всеми теми месяцами… Ими я жертвовать я не готов. — Почему? — не без доли грусти и сентиментальности спросила она.       Но он не отвечал. Долго-долго молчал, опустив взгляд и не понимая даже внутри себя, что именно он хотел бы выделить, как ключевую причину. Словно естественное, почти инстинктивное желание, сформированное не им, а его подсознанием, его жажда имела под собой лишь один чистый довод: он так хотел. — Я… Я не хотел бы забывать имя, которое мы ему дали, — силы поднять голову и посмотреть Кэтрин в глаза Карл в себе не нашёл. — Что угодно готов забыть. И многое хотел бы. Но не имя.       На глазах Кэт, словно подлый предатель, появилась едва-едва заметная влажная пелена слёз, тщетно пытающаяся подмыть несмываемую косметику. Девушка отвернулась в сторону окна, пытаясь думать о чём-нибудь хорошем и коря себя за слабость, но собственное сердце нельзя было обмануть.       Зачем она инициировала тот разговор? Зачем пришла? Зачем позволила себе говорить на тему, что старалась больше никогда не поднимать? На все те вопросы у неё не было ответов именно по той же причине: сердце нельзя было обмануть, а ему — её сердцу, как и сердцу Карла — нужен был тот разговор, упущенный два года назад. Впрочем, слёзы для неё всё ещё были непозволительной роскошью. Слёзы на людях — тем более. Так что, ловко поддев ту пелену пальцами, она смахнула её, словно пыль, и вновь заставила себя улыбаться, смотря куда-то вниз — в будущее. — Копошатся всё себе там…       Шептал Карл, пытаясь достучаться до девушки и думая о том, а стоило ли ему подключаться в её голову. С одной стороны, на него давило страшное, очень сильное в своём порыве любопытство, с другой — какое-то необоснованное, словно эхо из прошлого, желание сделать хорошо человеку, что так и не стал ему безразличным, но с третьей было оно — чувство совести и доверия. Как и раньше, когда у него не было ключа доступа к её Облаку, когда он сам для себя решил не проверять выписки по телепортациям или настаивать на том, чтобы она использовала проектор при звонках и общении — ему всегда казалось, что лезть в чужую личную жизнь, означало: давать человеку понять, что насчёт него есть сомнения, что доверие к нему не настолько полное, насколько казалось. И даже несмотря на то, что он знал, что на протяжении двух лет отлично справлялся с паранойей и осознавал, что его присутствие в чужой голове отследить было невозможно, он всё равно решил не делать того — доверие дороже тайн. — Кэт? — опять позвал он её. — А?.. — резко подняла она наконец взгляд. — Зеваки, — указал он вниз. — А, да. Ага… Каждый день тут стоят, будто им больше делать нечего. — Глупцы, скажи?.. Ты же не думаешь, что они?..       И разговор перешёл в более нейтральное русло и на более отречённую для них обоих тему — «Одну Жизнь». Карл тактично интересовался о том, не начала ли его Кэт симпатизировать пережиткам прошлого, а та, в свою очередь, уверила его в том, что пока LIVE делала правильное дело — до OneLife ей дела не было, что означало: «И никогда не будет».       LIVE, созданная ещё в начале 20-го века, представляла из себя ассоциацию японских и южнокорейских компаний, специализирующихся на генной инженерии. И пока филиал одной страны занимался воссозданием питомцев и выращиванием искусственных частей тела для богачей, другой получал патенты на эксперименты с клонированием человека — неизбежного этапа, который, как никто не сомневался, приняли официально первыми именно азиатские страны.       Уже к середине столетия — в тот момент, когда, казалось, будущее было неизбежно за кибернетикой и аугментациями — LIVE начала преуспевать в области нейробиологии и очень близко подобралась к тому, чтобы клонировать человеческий мозг. В то же время одновременно с развитием так называемых 3D-принтеров развивалась и точность воссоздания органов — к семидесятым дошло до того, что медицина ввела такое понятие, как «образец тела» — он же «скан»: почти полная копия здорового тела человека, чтобы, в случае нужды, можно было идеально пересадить или заменить любой орган.       Но была и одна условность: «Почти полная», — потому что мозг с его непостоянством и связями, с сознанием, определяющим человека, скопировать никому не удавалось. Длительные эксперименты, занимающие настоящие декады лет, показывали, что «клоны» даже спустя непродолжительное время после своего копирования — ещё не осознавая, что являлись вовсе не оригиналом — уже поступали по-другому. Человечество сильно шагнуло вперёд в плане медицины и экологии, научившись воссоздавать органы из материалов и, вместе с тем, разбирать на те же материалы как другие органы, так и многие химические соединения, но было всё ещё далеко от хотя бы концептуального бессмертия.       В тот момент на сцену и ворвались LIVE со всего лишь одним патентом: «Вспышкой» — тем, что и стало в просторечии «сканом мозга». Ровно на мгновение Вспышка посылала в человеческий мозг мощный электрический сигнал, ровно на мгновение сознание вводилось в состояние величайшего шока, ровно на мгновение процесс формирования нейронных связей и синопсисов — непрекращающийся, казалось бы, процесс — останавливался. Да — ровно на одно мгновение, но этого было достаточно. Благодаря нейросетям нового уровня, по полученному обратно в Вспышку электрическому эхо удавалось с точностью до каждой идентифицировать и воссоздать сто миллионов биллионов связей нейронов, запомнить каждый синопсис и нерв, существующий в момент сканирования. Разумеется, те десятки минут, за которые уже вполне обыкновенный сканер проходился по маршрутам мозга, составленным нейросетями, выпадали из разума «клона», но это явно можно называть стоящей жертвой.       Два миллиона петабайт информации впервые были оцифрованы именно благодаря LIVE, чтобы позже, благодаря технологии принтеров с молекулярной точностью и детализацией совершить техническую, научную и «зелёную» революцию — создать клонирование и, разумеется, «телепортацию». Межконтинентальный транспорт и межпланетные путешествия утеряли популярность в угоду экологии, многие проблемы медицины были решены, а врата в научных направлениях были открыты. Так что чего-чего, а сомнений в том, что компания, в коей работала Кэт, делала правильное дело, у неё никогда не возникало — чего ей было слушать каких-то полоумных любителей теорий заговора и старины, когда доказательства её мыслей и видения мира были у неё перед глазами? — Эй, Кэтти? — раздался вдруг чей-то голос позади Карла. — Ты идёшь?       Источником того голоса был среднего роста блондин со слишком уж шёлковыми для натуральных волосами до щёк. — А, Локк… Иду, конечно. Погоди… А куда иду?       Словно на уровне автоматики, Карл запросил доступ к голове блондинчика и уже ожидал подключения, пока среди ясного неба громом не прогремел ответ: — Как «куда»? Обед кончился, — обвёл он рукой опустевший, как оказалось, зал. — Или у тебя?.. — Блядь! — от неожиданности Карл даже вышел из MR — из-за стычки с охранником он совсем забыл поставить себе напоминание в органайзере. — Уже два?! — Уже… Четырнадцать десять, — посмотрел на своих линзах парень. — А ты кто такой, кстати?       Но мистер Коллинз не ответил — он лишь быстро поднялся со стола и посмотрел в сторону выхода, а Кэт по одним только глазам поняла, что время их общее кончилось. — Кэт, я!.. — Позвони, как прилетишь, — подала она ему плащ. — Или — как вернёшься.       Он схватил плащ, что держала девушка, и лишь на мгновение пересёкся с ней взглядами. Казалось, оба делали всё рефлекторно — как и раньше, когда он торопился на очередную работу по контракту, требующего его «обязательного присутствия» в восемь утра, а она со своим постоянным графиком могла позволить себе кофе и сон до тех же восьми, если бы не вечно просыпающий он.       Несмотря на спешку, Карл осторожно забрал плащ из рук Кэт и, повинуясь какому-то забытому в нём чувству, прошептал: «Увидимся», — но лишь вовремя пришедшие к нему рассудок и самоконтроль не позволили ему добавить «дома». — Твой новый парень, Кэтти? — улыбнулся блондин, прихватив девушку за плечо. — Отстал бы ты, сваха моя, с такими вопросами. — А что? Незнакомец посреди обеда за столом, где обычно сижу только я или Зарда — вот это новость. Так и… Ну, нет… Не-е-ет… Общаться с коллегами начнёшь? — Да ну тебя. Кэт оттолкнула парня прочь и уже было направилась в сторону офиса, но голова её подло оборачивалась в сторону, потакая застывшему на убегающем Карле взгляде. Зачем она ему позвонила? Зачем назначила встречу? Она никогда не догадается о том, но её ответ будет идеально точно совпадать с ответом самого мистера Коллинза: потому что она так хотела. *** — Ох, блин… Опять…       Бледные и очень худощавые руки скользили по ручке главного входа. Парнишка с растрёпанными волосами и зелёными глазами безуспешно пытался открыть дверь да удержать подмышкой чемодан, из коего торчал краешек одного из многочисленных галстуков. В итоге, дверь всё ещё оставалась закрытой, а его серый, даже тёмно-серый костюм лишь покрывался ровными, но очень заметными следами от пыли, собранной его кейсом за весь тот день. — Да ну открывайся же ты!..       Однако биометрический датчик на ручке двери всё подсвечивал свои контуры красным. Левая ладонь, правая — злой шайтан-машине, казалось, было абсолютно плевать, а стеклянные, пускай и неимоверно прочные да высокие двери, всё ещё оставались закрытыми.       Тем временем по главному холлу третьего уровня центра LIVE раздавались частые, очень громкие отзвуки каблуков туфель. Среди послеобеденных тишины и пустоты, заполнившей то здание, они звонко били молотом, заставляя дрожать искусственные фикусы в горшках с чем-то, очень похожим на землю, и исчезали многократным эхо в высоких пыльно-белых стенах. — Чёртово время, чёртов офис, чёртов Локк! — парень быстрыми и очень широкими шагами практически бежал к выходу, проклиная почти всех. — «Кэтти»… «Кэтти»! Кэт, дерьма ты кусок! Все в её прошлом отделе её называли Кэт!       Завернув за угол, парню предстал столь желанный ему выход, что находился на расстоянии, должно быть, доброй сотни метров, и фигура, тщетно пытающаяся выйти. — Ещё и как самодовольно: «А кто это такой?». И действительно?! — он шёл, опустив глаза вниз и не зная, корить себя или весь остальной мир. — Чёрт, это же нужно так заговориться, чтобы протараторить целый час!.. Да какой час?! Ты же сам опоздал на!.. На сколько ты там опоздал! — Извините!       Мистер Коллинз поднял глаза и обнаружил себя прямо у выхода. Парнишка, поправив свой старенький BEOS через волнистые тёмные локоны, глупо улыбнулся, стараясь выглядеть приветливо. — Не могли бы вы открыть эту дверь? — А сам? Или прокрался сюда как-то? — Нет-нет, что вы! — почти выронил он кейс от прямоты вопроса. — Просто… Руки потеют. Вот отпечаток и не считывается. — А-а-а-а… — не желая долгих предысторий и прочих банальных сюжетов, Карл понимающе кивнул, одним ловким движением вытер ручку рукавом пальто и открыл дверь. — Два года назад обещали сетчатки установить. — Если бы… — попытался и струсить пыль с костюма, и вытереть руки парень. — Я был бы самым счастливым человеком на Земле. — Если бы всё, что нужно было бы для счастья — это новый сканер в ненавистном мне офисе, то я бы… Ого… — Ох, ничего себе!       Двое парней вышли на улицы третьего уровня, и перед их глазами предстала толпа, в несколько раз больше той, что была всего час назад. Среди кучи людей, среди огромного количества плакатов, лозунгов, кричащих и скандирующих лиц, не было видно ни прохода, ни лаза, ни, что хуже, места для парковки такси. — Твою мать! — тестировщик схватился за голову и принялся генерировать идеи о том, как бы выбраться из той ловушки. — Не… Не пробраться… — а рядом с ним парнишка, старающийся не выронить кейс, вновь трясущимися руками поправлял БЕОС. — Не проехать…       И в тот же миг тестировщика осенило. Вернее, мигом позже — когда над его головой на большой скорости пронеслась тень. — Вы куда это?! — возмутился собрат по несчастью резкому уходу своего собеседника. — Сниму ласточку! — Но она же стоит!.. — однако к тому быстро пришло осознание, что Карлу в тот момент было плевать на суммы. — Постойте! — Чего тебе надо?! — Мне срочно нужно выйти отсюда! Я должен быть!.. — А кто тебе доктор?! Сам выкручивайся! — Стойте! Вы сказали: «Два года назад обещали»! — после тех слов Карл действительно остановился. — Значит, вы были здесь два года назад ровно! Как вы вошли?! — Не понимаю. — Вы не продлевали пропуск! Меньше года назад на некоторых дверях действительно появился сканер сетчатки и всех заставляли сканироваться практически под роспись! Кто вы?!       Злость и раздражение мистера Коллинза практически сравнялись его удивлению. Практически, потому что той степени поражения и шока просто не было равных — первый раз за два года он пришёл в то здание, и каждый, каждый, кроме Кэтрин, человек сомневался в его искренности и намерениях. Да как вообще посмел какой-то заросший проходимец так ставить под удар его финансовую жизнь?! — Слушай, ты… — прошептал он, медленно разворачиваясь и уже запустив в MR подключение.       На самом деле, сказать ему хотелось много чего. За столь странно начавшееся утро, за духоту автобуса, за неудачное столкновение сначала с полоумными одножизненниками, а затем — со слишком ответственным охранником, за выскочку-блондина, неправильно произносившего «Кэт», но весь тот ком тяжестью застывал на языке, заставляя лишь скрипеть зубами в немой злости на саму судьбу.       И злость та выражалась в жестокости и подлости. Стоило бы Карлу только подключиться к профилю того осмелевшего потнорукого остолопа, стоило бы только докопаться до его мозгов, и даже той модели БЕОСа, что была у него, было бы достаточно, чтобы погрузить его если не в сон, то в чистейшее цифровое безумие. Так что мистер Коллинз молчал, стараясь не тратить слова и энергию — его победа должна была быть не за горами. — Послушайте! — не выдержав молчания, прокричал парень. — Обычно, я такого не делаю — не подумайте! Мне правда нужно! Вся моя карьера может… — он вновь потянулся к волосам. — Вся… Да что ж ты!.. — в один миг он вдруг сорвал БЕОС со своей головы. — Всё может зависеть от этого!       Карл застыл, не в силах вымолвить ни слова. В его самых страшных и потаённых закромах не нашлось бы такой черноты и ненависти слов, чтобы описать то, что он почувствовал от того движения руки. «Соединение прервано», — вещала ему система MR. «Выбора нет», — вещал ему его мозг. — Так что если вы мне не поможете!.. — Заткнись и жди здесь.       Он рывком распахнул дверь и практически вылетел наружу. Изначально в его голове промелькнула даже мысль о том, чтобы просто оплатить ласточку и «коллеге», но то ли ярость, то ли понимание того, что мобильное лётное такси сначала должно было бы довезти его в космопорт, с чем «коллега» явно не согласился бы, так как тоже торопился, остановили его от того решения. К тому же… Если время было потеряно в любом случае, то лучшего способа, чем потратить его на разгон митинга одножизненников, Карл себе и представить не мог. ***       Марк Саранг стоял прямо у края обезумевшей толпы и отдавал команды андроидам, цепью огораживающим периметр от ступеней ко входу в здание. Кто бы мог подумать, что в тот момент, пока он разбирался с нарушителем, толпа, вверенная ему, разрастётся так быстро?       Он точно не знал причины такой резкой активности — то ли какой-то из известных митингующих пришёл со своей группой поддержки, то ли какой-то из немногочисленных оппозиционеров из «столь важных» политиков пытался сделать себе имя в будний день — его работа была ведь не в том, чтобы знать. — Ублюдки! — всё раздавались крики из толпы. — Вы не знаете, что вы делаете! Одумайтесь!       Но кому были адресованы те крики? Стоя там, за цепью, Марку казалось, что роботы стояли между ним и разгорячёнными протестующими непреодолимой пропастью. Ещё бы — безукоризненные, стальные и бессмертные — идеальные солдаты, лишённые, буквально, всего человеческого, ведь, как это часто бывало, у охранных моделей слою, имитирующему наружный человеческий покров, предпочиталась дополнительная защита из термостойкой стали. Никаких пластин, имитирующих мимику, никаких эмоций — только холодный и светящий сквозь человека взгляд. И Марк был очень похожим на них, потому что он, что бы там ни заявляли люди за пропастью, отлично знал, что он делал — то, что прикажут.       Что же с жалостью к малообеспеченному обществу? В тот момент, когда Марк вернулся с мисси на Венере, скромно названной «Построение Рая» — доставки, развёртки и обслуживания первых дирижаблей — он считал, что его подымут хоть на какой-нибудь пьедестал. Что покорение других планет именно людьми, а не бездушными андроидами или допотопными машинами, будет хоть как-то играть на пользу его жизни или, хотя бы, добавлять романтики. Но нет. Серия дирижаблей «Михаил» показала себя настолько плохо, насколько это могло быть, а «Свэй» — одна из больших в то время компаний — быстро запустила пропаганду в купленные СМИ о том, что системные нарушения были допущены как раз при сборке и уходе, что персонал, управляющий андроидами — именно такие, как Марк — несли большую ответственность, чем инженерные просчёты.       И вся романтика быстро превратилась в прах, а оттуда под давлением общества и пропаганды словно алмазы появилась ненависть и презрение. Нельзя сказать, что как человек Саранг не искал славы или романтики вовсе, но как семьянин и отец всё, что ему было нужно — это понимание со стороны биржи и работодателей. Его не поступило. И был ли готов после такого он — опущенный самим одуревшим и купившимся на утку обществом — терпеть то самое общество? Нет. С одной стороны пропасти были незнакомые ему люди, сражающиеся за далёкие ему идеи, а с другой всё было проще — там был его месячный оклад. — Папа!       Однако всё изменил ровно один миг — когда старый и, к его собственному сожалению, бывший колонист услышал что-то знакомое из толпы. Он точно знал, кому принадлежал тот голос, но ещё точнее — что он точно не мог слышать того, кому он принадлежал, в ту самую секунду. — Папа!       И всё же кто-то звал его. Из-за бесчисленных плакатов, из-за одинаковых серо-коричневых курточек и плащей, из-за десятков и десятков голосов — кто-то знакомый.       Он прекрасно знал, что её там не должно быть. Столько завалов на работе, что и позвонить было некогда в последние несколько недель — как бы она нашла время, чтобы прилететь с другого конца страны? Как бы смогла сделать это, чтобы никто не заметил? Но… Кто же это тогда был?       Родительское сердце забилось быстрее, отчётливо осознавая один простой факт: голос старшей дочери раздавался откуда-то со стороны митингующей толпы. Мозг, словно подлый предатель, заставлял чувствовать то, чего старый страж порядка не испытывал уже очень давно — страх. Ему было плевать на свою жизнь так сильно, как он только мог — завтра его могли убить одним точным ударом того же плаката по голове, любой «крутой парень» из подворотни мог бы пристрелить его, учитывая то, в каком районе он жил, но… Но когда речь заходила о семье… — Помоги, папа!       И страх тот всё рос. Неестественно, практически нечеловечески быстро, он заставлял воображение вырисовывать всё более и более жуткие картины: а что, если бы её затоптали? А если уже? Если её зов — это последние крики о помощи? Треск ломающихся костей, практически резиновый хруст от разрыва сухожилий и предсмертные визги хорошо были известны старику, и именно поэтому слышать он их не желал. Только не от своей дочери.       «Выстрели, — вдруг промелькнула мысль в его голове, подпитываемая паникой. — Плевать, на то, что это может быть не она — никто из этих людей не стоит её. Выстрели». — Ублюдок! — из толпы откуда-то полетел пустой стакан. — Сволочь!       В голове сотнями и даже тысячами плелись странные ассоциации, воспоминания о том, как он качал дочь на руках чередовались с видами на разбросанные по всему корпусу дирижабля из-за разрыва баллона трупы, счастливые деньки пересекали с секундными изображениями реальности — орущей и агрессивной толпой, но главное — всё это время он слышал своё громчайшее биение сердца. Удар за ударом, сотни и сотни в секунду — этот звук перекрывал ему все голоса, все проклятия и мольбы в его сторону, оставляя лишь один — дорогой ему.       Могло ли быть так, что там, среди толпы, была его дочь? Да. Могло ли быть так, что-то была вовсе не она? Тоже да. Куда более вероятно. В сотни, в тысячи раз вероятнее, но… Но в Марке Саранге крепла уверенность, что если и был хоть один шанс, хоть одна сотая из миллионов нулей на то, что то могла быть его дочь — каким же он был тогда отцом, если позволил бы отдать её на растерзание толпы?       Доставая из кобуры энергетический пистолет, стреляющий произведённой катушками от нажатия на курок энергией, он успокаивал себя тем, что максимум, что ему могли сделать — лишить премии. Во всех владениях Альянса Штатов — на современной территории Северной Америки — с убийствами всё было просто: административный штраф, плюс — затраты на клонирование. Чикаго исключением не был, если бы не одно «но»: люди, стоящие перед Марком, были против клонирования. Они жили свою последнюю жизнь, и убить хоть одного из них, означало уже стирающееся из молодых умов понятие: «убить навсегда». Но всё же это было просто лишение премии. Просто премии.       Карл, стоящий у входа, не отводил взгляда от охранника: очень-очень медленно тот достал из кобуры оружие, очень долго смотрел на него, словно уговаривая себя, бесконечно и невероятно долго целился… Выстрел. — Наконец-то!       «MR, отключиться», — скомандовал парень и тут же пошёл вперёд — в сторону убегающих прочь людей. Он не мог точно решить для себя, было ли сложно в этот раз внушить нужное действие — бывший колонизатор занял у него прилично времени, но слабость его была на видном месте. Да, MR ещё не позволял транслировать изображение или, что было бы вообще идеально, играть с воспоминаниями, как «Фотон», но до этого явно было недалеко — будущие было не за горами, так что всё, что требовалось от мистера Коллинза — поспевать за ним. — Стойте! — окликнул его голос со ступеней — тот самый парнишка. — Откуда вы знали, что он выстрелит?!       Но Карл даже не остановился — время ждать не могло. Единственное, о чём он думал, ловко перескакивая труп: «А подключение и отправка команд действительно стали происходить быстрее». — Такси! — прокричал он проезжающей мимо жёлтой машине.