А эти ночи в Крыму теперь кому?

о чём с тобой говорить, потеряли нить. быть не собой перестать и дома спать. нас не измерить на глаз, а сейчас зачем мы давим на тормоз, не на газ?

Больше всего на свете Арсений ненавидит ложь. Ложь и измены, потому что именно эти две вещи, появляясь в жизни, как обычно, рука об руку, способны разрушить не только отношения, но и саму жизнь, самооценку, отношение к миру и видение этого самого мира. Сложно принимать решения, когда не видишь полной картины — и это определяющий фактор, почему Арсений считает чужое вранье ограничением его, Арса, свободы. Он вспоминает проведенное с Антоном время, каждую минуту, каждую гребаную секунду — все они отпечатались в памяти удивительно ярко. Хотя что удивительного в том, чтобы запоминать время, проведенное с важным человеком? Арсений не знает. Помнит только каждое утро, торопливые приветствия за чашкой чая, проводы на работу и встречи с работы. Поцелуи, касания, разговоры — важные и не очень, искренние и не совсем. Но в одном Арсений был честен всегда — он ни разу не сказал про Антона плохого слова, не оскорбил и не оттолкнул, потому что невозможно искренне оттолкнуть того, кого любишь. А был ли искренним сам Антон? Антон, который соврал о том, куда ходит каждое гребаное утро — да куда он девался на самом деле? Зачем приехал, использовал Арсения как бесплатное жилье и секс, мать его, без обязательств? Антон, которому вообще не важна история их совместного отпуска. А Арс лелеет ее, как настоящий придурок, уже целый год, в сложные дни вспоминает Крымское солнце… Что из этого вообще можно считать настоящим? Арсений не знает. Как это выяснить? Спросить у того, кто масштабно проебался? Арсений не уверен. Поэтому он и сидит на Дворцовой площади, подложив на холодные камни сумку с документами, слушает уличных музыкантов — спасибо, что не того мужчину, которого они видели вместе с Антоном — и искренне пытается осознать, как жить дальше. Одно ясно: Шастуна он выгнать не может. Вернее, конечно, может, но не хочет — вот так просто вытолкать из своей жизни того, кого действительно хочешь в ней видеть, особенно если уже обещал ему ночлег. С другой стороны — если командировки не существует, то для отдыха можно найти себе какой-нибудь гребаный отель. Для отдыха с кем-то, к кому Антон, очевидно, ходил с девяти до пяти каждый гребаный будний день. Арсений то сообщение читать не собирался даже, но теперь злобно думает, что зря не откопал там чего-то поинтереснее. Жаль только, что дал повод для претензий, и теперь Антон может запросто перевернуть все в вопрос «Какого черта ты копался в моем телефоне?!» — и тогда уже все объяснения, мол, просто лежал изнеженный и откопал телефон по рингтону, а там высветилось, даже без разблокировки, полетят коту под хвост. Вернее — под хвост якобы обиженному Антоше. Он устало вздыхает, трет переносицу ладонью. Учитывая, что из дома он ушел днем, а сейчас — уже глубокий вечер, спать хочется неимоверно, вот только вставать и идти куда-то — банально лень. Хотя на имя Арса — номер в «Астории», за который ушла какая-то астрономическая сумма, и заказанный туда же ужин. Зачем, если аппетита нет и не предвидится? Ответ прост и понятен: захотелось. А если копнуть глубже — тупая и наивная попытка удержаться на ногах, напомнив себе о том, что у него есть деньги. Деньги не обижают, не предают и не уходят с девяти до пяти к другому. Арс хмыкает, когда его осеняет неожиданная мысль: в будний день днем. Забавно, забавно. Шастун принципиально ебется только с фрилансерами? Арсений нехотя поднимается на ноги. У главного штаба — толпы подростков и людей постарше, ждущих, очевидно, развод мостов, но он не собирается оставаться так надолго. Чувствует себя чужим на этом празднике жизни. Телефон, поставленный на беззвучный, звонит как раз в тот момент, когда он собирается вызвать такси — мелкий знак судьбы, вот только стоит ли его слушать? — Да, — холодно отвечает он. — Ты где? Арсению действительно перерыв нужен: он даже от простого вопроса бесится не по-детски. Вернее, не от вопроса даже, а от нежности в голосе, даже сейчас — щемящей нежности, которую раньше не замечал толком. Разве что во время поцелуев и осторожных объятий. Арсений вспоминает, что чувствовал себя тогда чем-то хрупким, с чем Антон обращается бережно, чтоб не сломать. И что в итоге? Как бы это пафосно и дешево не звучало — ему разбили гребаное сердце, а он даже толком понять не может, кто и каким, блять, образом. И, конечно, любой психолог скажет: нет выхода лучше, чем поговорить с человеком и выяснить всю правду, вот только Арс, во-первых, боится услышать очередную ложь, а во-вторых — боится, что сам себе не поверит и притянет все факты за уши, лишь бы вернуть себе иллюзию счастья рядом с любимым. Рядом, рядом, рядом. Надо же, весь год даже не рвался приехать, а теперь — примчался, но к кому?.. Точно карикатурные истории про мужчин, которые годами «маринуют» одну девушку, а замуж через неделю знакомства берут другую — теперь-то Арсений в них верит.

҂ ҂ ҂ ҂ ҂

«Астория», несмотря на весь свой пафос и космические цены, оказывается неуютной. А может, Арсению просто так кажется — без человеческого котеныша под боком спать оказывается как-то грустнее, и он ворочается половину ночи, не зная, что и как делать. Одно ясно: домой возвращаться нужно. Он уже давно не подросток, чтобы уйти ночевать к друзьям без вещей, тем более, что знакомых беспокоить не хочется, а половина проектов все-таки лежат в оффлайне на жестком диске и флешках, и просто выйти в сеть с другого компьютера — не вариант. С Антоном он смиряется постепенно. И с самим существованием этого человека, и с его лживыми фразами, и с поступками, не всегда понятными Арсу. Злость, простейший защитный механизм, отключается почти сразу, уступая место печали. Наутро Арсений заказывает бутылку вина прямо в номер и выпивает половину — достаточно, чтобы остаться в своем уме, но суметь оправдаться, если все пойдет не по плану. Впрочем, после — умывается и чистит зубы, чтобы не показаться хотя бы портье совсем уж алкоголиком. Когда телефон на столике вибрирует, руки у него трясутся, но совсем не от выпитого. Антон. Антон — с нелепыми смайликами, Антон — за триста тысяч сообщений в переписке, какое-то дикое совершенно число, еще немного, и было бы больше тысячи сообщений в день. Антон — светлая улыбка, дарящий надежду взгляд, теплые даже, а не горячие, как обычно бывает, поцелуи. Антон — дом и уют. Арс ловит себя на мысли, что ему страшно от самого себя. Он прощается будто, оплакивает их общение, как оплакивают умерших, хотя хоронить его не то чтобы собирается. Он вообще уже не понимает, что именно собирается делать, как распутывать этот клубок — понятно, что такое делается в четыре руки и ему позарез нужна помощь самого Антона. Когда телефон вибрирует дважды и даже трижды, Арсений удивляется: неужели? Антон всегда говорил, что не любит общаться по телефону, и кое-как соглашался на видео-связь, и то — иногда отключал камеру, чтобы, как он шутил, любоваться красотой самого Арса. Или не шутил вовсе? — Да? — как ни хотелось бы Арсению быть беспристрастным, голос срывается и дрожит уже на банальном слове из двух чертовых букв. «Слабак». — Домой собираешься? — просто, понятно. И, через секундную паузу: — Ты где вообще? Арсений обращает внимание на все. Цепляется за каждое слово и интонацию в попытке понять, что именно делать, к чему готовиться по возвращению. Домой приходить нужно — это факт, и отнюдь не только из-за работы. Арсению в принципе противно решать вопросы так нелепо, по-детски: того и гляди, они с Шастом установят график посещения его же собственной квартиры и будут друг другу показывать язык на пересменке. Сделать так — значит, похерить остатки годовой дружбы, смыть в унитаз — ни больше, ни меньше. Поэтому Арс пытается быть беспристрастным и уважительным — хотя бы внешне, хотя сердце так и норовит треснуть на сотню мелких осколков, а голос дрожит, как гитарные интро у его любимых ранних «Muse». — Собираюсь. — А был где? — подозрительно спрашивает Антон. Арсений, даже понимая, что все это — чепуха и бред, недостойные взрослого образованного человека, не может удержаться от колкости. — А ты где был, когда ходил якобы на работу?.. — В кафе сидел, — признается Шастун, но Арса это лишь заводит еще сильнее. Салфетка, которую он до того комкал в руках, летит на пол, разорванная на несколько крупных, неряшливых огрызков. — Интересно, с кем? — С чем, Арс, с чем. С ноутбуком, — вздыхает мальчишка и добавляет также обиженно: — Не то что ты со своей Катенькой, за ручки по углам держишься. У Арсения в голове — перекати-поле и огромная мусорная яма в центре пустыни. — Ты о чем? — О том дне, когда вы с Катей встречались в кафе, и ты держал ее за руку. — Тох, держать девушку за руку при посадке — правило хорошего тона! — сообщает Попов, не особенно понимая, когда это его признали виновным в чем-то. До сих пор он считал себя жертвой, а теперь пинается в тщетной надежде доказать глухонемой стене, что с Катей у него — исключительно деловые и дружеские отношения! — И вообще, мы обсуждали техподдержку ее сайта танцевальной студии, загугли, «VARNAVA». — А вам для обсуждения обязательно было держаться за руки и после посадки? Может, ты и ночевал с ней? — фыркает Антон и отключается. Арсений недоуменно смотрит на телефон и молчит. Сообщение приходит через секунду. «Я все еще тебя люблю». У Арсения тремор переходит все возможные границы, и он ложится на спину, не обращая внимания на стук в дверь — должно быть, уборка номеров. Перечитывает снова и снова, не в силах поверить, что именно видит перед собой. Вздыхает тяжко, будто на шее висит как минимум булыжник величиной с небольшой пятиэтажный дом. Какого черта нужно все так усложнять? Антон вообще помнит, что до сих пор ни разу не признавался в любви? Ни во влюбленности, ни в симпатии, а именно в любви — слишком сложное и большое чувство. Так и хочется отпихнуть его, убедить себя в том, что все это — хитрый ход. Потому что с образом изменщика и лгуна обращаться проще, не нужно анализировать и открывать навстречу собственное сердце. Но… Арсений Антона сейчас оттолкнуть не может. Знает, каких сил, должно быть, стоило ему написать это — в пустоту, не зная, что ответит Арс, у которого, возможно, и вовсе роман с Варнавой. Хотя эта мысль и кажется Арсению нелепой, Шаст, кажется, всерьез задумался. А ведь голос у них дрожал совершенно зеркально. Он набирает знакомый номер — трубку снимают сразу — и молчит секунду, другую, прежде чем выдавливает из себя робкое: — Поговорим? — И, стремясь облегчить не только свою боль, но и возможную боль Антона, который сидит сейчас в неведении без малейшей реакции на свои слова, добавляет: — И я тебя, Тох. И с Катей у меня ничего не было. Антон смеется с явным облегчением, и Арсений почти видит, как он сидит, вцепившись ногтями в собственные колени, и едва не грызет ногти от напряжения. — Сплошные спойлеры! — Пауза. — Жду. Жаль, что чуда, как в сказке, не случается. Ему бы лететь домой на крыльях любви, потому что самое главное, казалось бы, сказано, но — это четырежды блядское «но», которое всегда портит жизнь думающему человеку. Сейчас Арсеньевское «но» заключается в том, что до «я тебя люблю» нужно сказать еще с миллион разных слов, не всегда приятных, не всегда безболезненных. Они ведь уже не в том возрасте, чтобы одно лишь признание помогало от всех проблем, закрывало все недомолвки и прочие недо-. Например, Арсению все еще интересно, что за история случилась с Шастовым отпуском, а еще — про секс без обязательств, спутавший все карты в их отношении друг к другу, а еще — про Крым и знакомство в интернете, про жизнь в разных городах и о том, почему они даже не пытались встретиться прежде. Год, целый чертов год, и теперь… Арсению на мгновение кажется, что прежде было все-таки проще, и не нужно было разбираться в отношениях с целым, черт возьми, другим человеком. «О людей можно пораниться», так говорит пятилетняя Арсова племянница, но он никогда не думал, что настолько сильно. Домой он возвращается неторопливо, даже слишком неторопливо для человека, который просто идет домой. Сворачивает на Невский, хотя прекрасно знает более короткий путь, и неторопливо рассматривает каждое здание, несмотря на то, что видел их с миллион раз и насмотрелся в бесконечных пробках. Зачем-то сворачивает к Адмиралтейской, где неизвестные ему музыканты вдвоем поют пресловутых Вахтеров. «Давай вот так просидим до утра» врезается в память острейшим ножом, но уже на «…эти ночи в Крыму теперь кому» сердце, кажется, вновь начинает биться — правда, чуть чаще, чем нужно. До набережной Фонтанки добирается к четырем. Парадная, такая родная и знакомая прежде, теперь кажется почему-то чужой, и Арсений вспоминает, как шел здесь с Антоном, рассказывая что-то про правила проживания и прочую ерунду. С того момента будто проходит целая жизнь, хотя по факту — чуть больше недели, за которую он успевает заново влюбиться и позволить разбить свое чертово сердце. А шутил ведь, что его давно уже нет, оно отдано городу и прочую ерунду. Кто знал, что все это время его сердце мирно лежало в Москве, в руках человека, который был и не в курсе?.. На лестничной клетке — накурено донельзя, и Арс начинает старчески ругаться еще за пролет до своего четвертого, но там, наверху, глотает последние оставшиеся слова вместе с чужим дымом и молчит. Рот ему точно запаяли, и из него вырывается лишь глухое мычание вперемешку с облегченным стоном. Он даже не представлял, как скучал. Антон срывается с подоконника, тушит сигарету о вечную банку «Нескафе» и так же молча подходит ближе, обнимает, утыкается в шею. Арсений мельком замечает, что обниматься удобнее — Шаст не в вечных кроссовках-глыбах, а в его же домашних тапочках, а еще — в его футболке. Арсу даже ругаться не хочется: он ведь точно котенок, в отсутствие хозяина спящий в его вещах. — А теперь — говорить, — нарушает тишину Антон, когда для Арсения весь мир вовсе перестает существовать. Арс ушам своим не верит: из квартиры доносятся пресловутые Вахтеры. — Давай вот так просидим до утра… — напевают они совершенно синхронно и оба нервно смеются. —…то почему мы то холод, то жара? Взгляд — глаза в глаза. «Почти не больно». Если Арсений и понимает что-то в этой мешанине чувств и образов, то лишь одно — он отпустить пока не готов. Не сейчас, когда счастье, звенящее, свежее, только постучалось к нему в двери, как бы странно и пафосно это ни звучало в целом. Постучалось в обличье одного странного технического кто-он-там вроде бы специалиста с непонятными вообще обязанностями, исполинским ростом и вечной дурашливостью во взгляде. Впрочем — не вечной. Они проходят на кухню, где Антон выключает музыку и смотрит так серьезно, что от этого хочется умереть. — Даже не знаю, с чего начать. Арсений против воли чуть улыбается. — Мой прием? Волнуешься, так скажи об этом? — Кивок в ответ. — Да я тоже в ужасе, если честно. — Смешок. — Я… Обижен до сих пор, наверное. А после — Арс вспоминает то пресловутое сообщение, где «Я тебя все еще», и это самое «все еще» его добивает. Потому что — значит, давно понял, осознал и принял, только молчал зачем-то. А с другой стороны — он ведь и сам не спешил признаваться, говоря себе, что слишком уж неустойчивая пока почва. Подумать только — у них было гребаных две с небольшим недели, — Арс так и не знает, сколько именно дней, — а они мялись и зажимались по углам, как подростки. Чего стоит эта гребаная командировка… — У меня не было командировки, — будто читая его мысли, начинает Антон. Присаживается за стол и неуклюже кивает, давай, мол, садись напротив, мы же как на переговорах. Арсению непонятно это: лучше бы на диван, где нет этого раздражающего пространства, не заполненного, в сущности, ничем. Пустота между ними вдруг перестает быть метафорой. — Я соврал, и это правда. Но не потому, что я хотел быть с Эдом или еще с кем-то… При упоминании этого имени Арсений морщится — хочется сразу же сказать что-нибудь про Катю или кого-то еще, что-нибудь, от чего у Антона в груди тоже прокатится волна разрушающей ревности. И только после он улавливает суть предложения, и эта же волна отступает, оставляя за собою, впрочем, грязный размытый берег: следы боли. — А что тогда? Антон усмехается даже, мол, не дошло до сих пор? Ты серьезно? Это нужно озвучивать? Но вслух поясняет, смотря, впрочем, как на придурка: — Я хотел быть с тобой. — Охуенный план, надежный, как швейцарские часы, — выдает Арс, потому что эмоции уже, кажется, зашкаливают настолько, что становится трудно дышать. Он встает из-за стола, ловит на себе недоуменный взгляд Антона и, хотя это затянется лишь на секунду-другую, считает необходимым сообщить: — Я не ухожу, просто окно приоткрою… Мы же не собираемся кричать? Последний вопрос — нелепое подобие шутки, хотя оба они напряжены до предела, и Арс, вынырнув из своей обиды, впервые замечает, каким хрупким кажется сам Антон. Таким же зашуганным, испуганным ребенком, таким же переживающим сейчас за их общую глупость. «Их. Общую». Арсению бы это на лбу зарубить и запомнить на всю чертову жизнь. — Я подумал, что приехать просто так — слишком нагло, что ли, ну и мы никогда об этом не говорили, поэтому… Вот, — пожимает плечами он, дождавшись, пока Арс вернется за стол, будто именно от этого зависит успех диалога. — Но мы обсуждаем не то, что план идиотский, я это и так знаю. Мы обсуждаем, что я хотел быть ближе к тебе. Арс молчит — секунду, другую, будто специально доводя Шаста до катарсиса — и наконец протягивает через стол руку. Потому что невозможно уже выносить это тяжкое, болезное, безвоздушное нечто, повисшее между ними. Только не после этого признания, которое и прозвучало так неуместно рано, будто в финале сложного разговора… Хотя — нет. Нет — поправляет себя Арсений. Нет — невозможно сказать, что нуждаешься в ком-то, не вовремя. Будто завороженный, он наблюдает, как тянется к нему через стол ладонь, они сцепляются мизинцами и сидят так, словно выше этой близости между ними еще не бывало. — Я был бы не против, — наконец улыбается он. — Я был бы не против, чтобы ты приехал. — У тебя ресницы смешно дрожат, — тут же выдает Антон, точно ребенок, пришедший посреди взрослого диалога и заметивший какую-то совершенную мелочь. — И красиво. У Арсения едва заметно алеют щеки. Забавно, а в текущей ситуации — почти нелепо, но этот незатейливый комплимент заставляет его смутиться. Он вновь опускает взгляд, гадая, сколько еще мелочей замечает этот незатейливый на первый взгляд мальчишка, сколько прекрасного видит в самых простых вещах? В нем? Немыслимо. — Арс… — по-свойски зовет Антон, и Арсений уже достаточно оттаял, чтобы отозваться: во всех смыслах. — Да? — А если бы я позвал, ну, в Москву. Ты бы приехал? — А голос-то дрожит опять, и теперь уже Антона можно читать, как открытую книгу. Арсению всегда казалось, что это плохо, а теперь думает: замечательно, что есть настолько искренние люди. — А почему нет? — кажется, действительно удивленно. — Ну ты же питерский граф, весь такой с перьями в жопе, а тут — Москва… Арсений не выдерживает — усмехается. Что за нелепость? — Тох, ты сам себе что-то придумал, я такого никогда не говорил, — отвечает он, подчеркивая голосом слово «никогда». — Ну какой я тебе граф? — Потрясающий, — почти сразу отвечает Шастун. — Ну, для тебя — может быть… — медленно говорит Арс, хотя поверить в эту идею все еще не может, не умеет. Кто-то считает его именно потрясающим? Да так, чтобы без тени сомнения выпалить это через секунду после вопроса? — А вообще-то я просто обычный заебанный фрилансер, никакой не сказочник и не волшебник, или что там еще можно сказать. И приехал бы, конечно… Согласовали бы время… «На поезде, а не на метле прилетел», — думает Арс, но вслух не говорит: не хочет смущать собеседника. Не время для шуток, когда у обоих, кажется, души нараспашку раскрыты. — Красота в глазах смотрящего! — тут же выпаливает Шаст. И через долгую паузу продолжает: — Но я тебя не звал. — Не звал. — Почему-то. Оба смотрят друг на друга, кажется, вот-вот готовые рассмеяться. Арсений тянет ладонь ближе, еще ближе, настолько, чтобы сжать чужую руку у самого запястья, наверняка до боли и будущих синяков. Красивая, черт возьми, метафора: и хотя между ними все еще остается пропасть стола, они уже протянули друг другу руки… Пауза затягивается — ровно на столько, сколько нужно двум все еще любящим людям, чтобы посмотреть друг другу в глаза и прочитать там что-то, возможно, невероятно важное. — А вы с Катей… Арсений чувствует, как дрожат у мальчишки руки — ступил на сложную территорию. Он прикусывает губу, гадая, как же ответить, чтобы и не солгать, но и не выдать чего-то, из-за чего Антон будет переживать еще долгое время. Они так и держатся друг за друга, палец за палец, рука за руку — и это, кажется, помогает. Во всяком случае, в этой атмосфере они впервые за все это время искренне обсуждают происходящее. Арсению так хочется верить, что искренне. — Работаем вместе, — говорит он, потому что это все, что по сути важно. — У нее студия, у меня — сайт ее студии, и там постоянно что-то меняется. Она шумная такая, Катя, и мы подружились задолго до Крыма и этого всего… Здесь Арс заставляет себя умолкнуть, все-таки их разговор — не слет фанатов Кати Варнавы. Антон же припечатывает его одним-единственным предложением: — В игре Оксана тогда сказала, что вы переспали. — А… — Арсений давится воздухом. — Это было в две тысячи пятнадцатом, Шаст. Задолго до… нас. Нас с тобой, если «мы» как явление еще существуем, но не суть. — Вот это его волнует, об этом он, черт возьми, хотел бы поговорить. — Я даже не вспомнил сейчас, поэтому не сказал, а не чтобы скрыть что-то. Больше пяти лет… — А у этого есть срок давности? Арс молчит. — Если бы мы хотели, — наконец начинает он осторожно, будто пытаясь подойти ближе к дикому зверю: ранить Антона сильнее ему не хочется, — то еще до тебя бы справились. А мы попробовали однажды, но дружить нам никто не запрещал. И… не запрещает ведь, да? Сейчас Арсению кажется, что если Антон скажет выбирать, он, конечно, выберет Антона, но путь тупиковый — обида на этот запрет сожрет их отношения куда быстрее. Друзей-то у Арса больше и нет толком. — Не запрещает. Я… — Антон держится за него уже всей ладонью. — Я тебе верю. «А иначе в этом не было бы смысла». — Кстати, как ты узнал, что мы были в кафе? Ты был там?.. — щурится Арсений. — Один, — коротко отвечает Шаст и едва заметно качает головой: устал уже. Нелегко быть как подозреваемым, так и сыщиком, которому так и хочется уличить кого-нибудь в измене. — Я там сидел, не знал, куда деться от скуки. Но нужно же было поддерживать иллюзию… — Идиот. — Арсений прерывает его ласковым фырканьем. — Но если тебе интересно, мне оставила свой номер бариста… — начинает Антон, показывая ему язык. Арс наблюдает, как мальчишка расцветает все сильнее с каждым решенным вопросом, будто груз с плеч скидывает, и ему от этого хорошо. — Пошла она нахер! — также переходит на смешок Арсений, но после добавляет, уже серьезно: — Я надеюсь, мы решили этот вопрос, будем держаться в рамках, но и хранить какую-то… верность, да? Если мы… — Я понял, Арс. И робкий кивок в ответ. — Почему ты сказал, что мы познакомились в интернете? — продолжает Арс, у которого обиды еще не закончились. Антон приподнимает одну бровь, сильнее сжимает его ладонь, будто боясь, что та вот-вот выскользнет. — Потому что я идиот. Это если коротко, — говорит он. — А вообще… Я все это время думал, что просто оговорился. Типа, что мы лучше узнали друг друга онлайн, все дела. Но, может… — Он тормозит, и Арсений невесомо поглаживает пальцем его ладонь: «я рядом». — Может, я просто хотел какой-то реакции. Чтобы мы наконец вспомнили про… Крым. Название полуострова слетает с его губ водородной бомбой. У Арсения перед глазами — голубое море, закаты, стекающие в него рекой пепла и крови, и что-то важное между. У Антона — тоже. — А мы забывали? — с притворным удивлением. — Ой, Арс, не пизди. Мы тупили, прежде чем поцеловаться, и все ссали друг другу в уши, что мы классные друзья. Это не ты сказал? Мы себя как друзья вели?.. Теперь уже Арс сжимает чужую ладонь сильнее, боится, что Антон, этот сгусток энергии, попросту выскользнет сейчас из его жизни — столько в нем экспрессии, волнения, боли. Смешно: у них ведь нет расхождений во взглядах, они — буквально зеркальные копии друг друга, а наговорили столько, что теперь не знают, как разгрести эту гору недомолвок и прочих противнейших недо-. А все началось тогда, в машине, когда никто из них не возразил против слова «друзья». — Я боялся тебя потерять, — просто говорит Арс. — Так сильно, что не хотел давить на твои личные границы, будто бы ты не смог отказаться… Черт знает. Принял решение за двоих, чтобы удобно было обоим. — И в итоге неудобно было никому? — спрашивает Антон. — Мне — точно не было, за тебя я больше не решаю. — Херня какая-то получилась, — резюмирует Шаст. — Мы с моим другом пьем дружеский чай… — Потому что если перейдем на алкоголь, то перестанем себя обманывать? — горько усмехается Арсений, подхватывая шутку, услышанную, кажется, где-то на ТНТ. Черт, да они даже смотрят одни на двоих малоизвестные новые шоу, и — это Арс знает наверняка — оба включают юмористическую ерунду, чтобы не засыпать во время работы. Каким образом два человека, узнав друг друга до последней косточки в измученном организме, смогли так запутаться? — А про секс без обязательств… — начинает Арс, когда в кухне вновь повисает неуютная тишина. — У меня одна извилина! Антон, видимо, пытается поднять обе руки, но Арсений цепляется за вторую так крепко, что у того выходит показать лишь одну поднятую вверх ладонь. — Я просто скажу, что не хочу секса без обязательств, — обстоятельно сообщает Арс. — Потому что… — Потому что выгонишь меня нахер? Шастун смотрит ну совершенно по-щенячьи, точно собака, которую бросили у магазина, а через двое суток хотят забрать. Арс смотрит на него, и перед глазами — будто титры их недолгих совместных дней. Встречи закатов и рассветов, быстрый секс на пляже — и речь отнюдь не про коктейль — и в снятых комнатах, где у входа обязательно лежали милые, бегающие по двору котята. — Тох… У тебя же ничего идеально не бывает, да? — нежно улыбается Арсений. — Ты ведь даже в последний совместный вечер сожрал в кафе на пляже чебурек и лежал с отравлением еще дня три, да? Просто самый неуклюжий человек в мире, ходячая неприятность. — Ты это к чему? Антон щурится подозрительно, когда Арс, поднявшись, встает рядом с его стулом. — Этот стол уже хочется выкинуть нахрен… — Арс, ты крышечкой поехал? —…потому что я не могу через него разговаривать! Я даже обнять тебя не могу! До Антона, кажется, доходит. Он вскакивает слишком быстро, едва не уронив этот злополучный стол, и притягивает мужчину к себе. Арсений повисает в его руках безвольной куклой, вдруг опьяневший от такой близости, но, быстро сориентировавшись, тянет руки навстречу — точно тургеневская дама в объятиях офицера. Цепляется за собственную же футболку и еще больше балдеет от неожиданного контраста. Ну просто «Назови меня своим именем» на минималках. Впрочем, до этого они еще дойдут. — Я не хочу секса без обязательств, потому что хочу секс с обязательствами, вот, — наконец сообщает Арсений куда-то в Антонову шею. — И без всяких там Скруджи, и… Его ты тоже позвал, чтобы меня выбесить? Никто не видит, но Арс в этот момент хитро щурится. — Нет, он просто мой друг… Но он норм, я вас познакомлю… Еще раз, — медленно отвечает Антон. — И я тоже за обязательства. Арсению кажется, что он вот-вот заплачет от накатившей на него радости. Вместо этого он поднимается на носочки и невесомо целует мальчишку — в щеку, в нос, в губы, везде, куда сможет дотянуться. Антон кладет руку на его талию и втягивает в поцелуй, но отрывается довольно быстро: — А жить мы где будем? Мы же будем, да? Я не поторопился?.. Арс только закатывает глаза и улыбается хитро. — Все решим. Но, пожалуйста, вместе. Сейчас он как никогда уверен, что у них это обязательно получится.