Узел спрятанных миров

      Прозрачную темноту протыкали фонари, перекрашивая синие тени бурыми тонами уличного электричества. Светились разноцветьем окна многоэтажек, уверяя, будто в разгаре ранний вечер. Сверху сыпала мелкая морось — то ли дождинки, то ли осколки снежинок. Под ногами радостно чавкала сизая слякоть.       — Неужели зима началась? — изумилась Джин. Вдохнула полные легкие освежающего холода с ноткой автомобильной гари, от которой успела отвыкнуть.       И еще больше удивилась, обнаружив, что одета в приталенное пальто, высокие сапожки, перчатки, на роскошных распущенных волосах — кокетливый беретик. Милош Сур, немного сбавивший в росте, тоже оказался переодет, неброско и по сезону.       — Маскировка, — пожал он широкими плечами, поймав ее взгляд.       Джин оглянулась: они вскарабкались на улицу по трем крутым ступенькам «анти-крыльца» — из скрипучей двери избушки, что по окна вросла в асфальт. Дряхлый домишко прекрасно смотрелся в окружении автостоянки с одной стороны и высотки торгового центра с другой — ехидно и неуступчиво, обещая зарыться в нору по конёк крыши, но не сдаться прогрессу.       — Погодите… Я думала, эту избушку давно снесли! Тут раньше был пустырь с полынью, а тут — котлован под строительство. Надо же, наконец-то построили, значит? Я сюда после школы ходила гулять с соседской собакой.       — Ясно, — отозвался Милош.       — Странно, что избушку оставили. Смотри, скоро совсем в землю уйдет! Неужели там кто-то живет?       — Жить вряд ли, а пользоваться пользуемся. Кто ж снесет, если земля выкуплена в частную собственность с пометкой «секретно»?       — Ух ты, вы и так умеете? — недоверчиво хихикнула Джин.       Милош промолчал, подразумевая, что не в его, стражника, компетенции знать подробности.       Времени у них было предостаточно, и Джин решила прогуляться по памятным местам. Чтобы не скользить и чтобы сойти за парочку, взяла стражника под локоток. Да и просто приятно — спешащие по домам прохожие, несмотря на маскировку, обращали на них внимание, а дамы и девицы невольно стреляли завистливыми глазами на видного парня.       — Сколько же лет я тут не бывала? Когда у соседа собака умерла — а потом и жену похоронил, бедолага, запил крепко — мне сюда и ходить стало незачем. Да и не до прогулок стало. Вон за теми домами наш дом. То есть, дом, где квартира родителей. — Она сама удивилась, как нелепо и чуждо для нее самой прозвучало этот «наш», будто она уехала из этих мест полжизни назад. — Теперь понятно, с чего это Гран мимо проходил, раз портал у вас тут. А у вас все умеют порталы строить?       — Не все, — отозвался Милош. — Многие. Это не особо редкая способность. Но играть с тропами, как принц, это исключение.       — Надо думать! — горделиво кивнула Джин. — А вот эти ваши миры — они к нашему, человеческому, каким боком? Ну, они параллельны, перпендикулярны, альтернативны, изнаночны — или что куда? Блин, даже спросить не знаю как!       — Это тебе надо не у меня спрашивать, я ж не ученый.       — Ваши ученые наверняка не лучше наших, как начнешь их слушать — голова квадратная станет. Ты мне по-простому объясни, как вас в школе учили, как сам чего разумеешь.       — Ну, вот если с домом сравнивать, то получается как бы ваш мир — здание, а наши два — балконы на нем. А Теневой — задний двор, что ли.       — То есть, наш — основной, а ваши из нашего выросли, как грибы из пня?       — Вроде того.       — Паразитируете, значит, помаленьку?       — Чего это сразу паразиты? У вас тут нечем особо-то поживиться! Может, раньше и было чего, но не зря ж наши предки взялись свои миры строить, куда и ушли жить. Вот у нас там и источники энергии есть, и пространство податливее. А к вашему разве только заякориться для устойчивости.       — Ладно, не паразиты, — смилостивилась в суждениях Джин, — копии!       — Тогда уж отражения. Это как если бы взять комнату и большое зеркало. И вот если в зеркале появилась своя комната — она разве паразитирует на первой? А если из этой отраженной комнаты сделать настоящую и обустроить… ну…       — Балкон!       — Да хоть веранду. Чем дольше в ней обживаешься, тем меньше будет оставаться сходства с первой комнатой, в которой тоже будут свои перемены.       — Но это и есть параллельные пространства.       — Какие ж они параллельные, если соединены и взаимодействуют?       — Перпендикулярные? Тоже нет… Мда, сложно.       — И я о чем! — подытожил Милош. — Я человек простой, мне это и не надо. Уж кто больше всех про эту тонкую механику знает, так это наследники первых чародеев — самые родовитые наши аристократы.       — И осведомленнее всех — королевский род, — поддакнула Джин.       — А то! Ее величеству же приходится следить за равновесием, чтобы миры не столкнулись друг с другом, но и не разошлись бы слишком далеко.       — Как в бушующем море корабли?       — Как связка воздушных шаров на ветру.       — А разные системы колдовства у вас и ваших соседей — это потому что разные отцы-основатели были? Выбрали, кому как удобнее?       — Вроде того.       — А Тени — их зачем сделали?       — Нет на свете такого вина, чтобы спьяну эдакий кошмар нарочно сотворить. Никто их не делал, они сами появились.       — То есть, они появились позже, а при основании ваших миров их не было?       — Вроде бы. Откуда они взялись — неизвестно. Что из себя представляют — непонятно. Может быть, они у себя сидели тихо — поди заметь Тень в темном пространстве, если она затаится и прикинется обычной тенью. А может, явились откуда-то из других неведомых измерений. Но факт — они есть, и они ищут, что бы съесть. И это совсем не смешно. Сейчас они сжирают пространство у наших соседей, а потом примутся за наш мир.       — Угу, какие уж тут шутки, — согласилась Джин.       Подняла взгляд от слякоти под ногами — и остановилась, невольно вцепившись в локоть спутника.       Она не заметила, как за разговором ноги сами привели ее к дому родителей. Вот он, осталось только пройти между соседними девятиэтажками и пересечь двор. Над плоской крышей в черно-синем небе плывет ватно-серое облако. Прямо под крышей — окна верхнего этажа. Все темные, отражают небо — где-то еще обитатели квартир не пришли с работы, где-то рано легли спать. Одно светится — неяркое, красноватое от цвета занавески. Кухня. Джин отчетливо вспомнила узор на ткани, хотя никогда не обращала внимания, такая мелочь.       Просто перейти двор — по дорожке между чахлыми газонами, мимо детской площадки, через полосу асфальта, забитую автомобилями, через дорогу и тротуар. Там, за разросшимся кустом облетевшей осенней сирени, есть лавочка. Дальше — подъезд. На двери домофон. Можно набрать код квартиры, на верхнем этаже завопит звонок, и Джин узнает, кто сидит на кухне. Может быть, ужинает. Готовит. Пьет чай. Услышит родной голос. Можно ничего не говорить в ответ, просто помолчать, как будто набрал код по ошибке или из хулиганства. Никто не узнает, что это сделала она. Никто ее не увидит. А если увидят, то в новом облике не признают.       Милош стоял рядом и молча ждал. Джин не сомневалась, что он читает по лицу ее мысли, для этого не нужно быть гением.       Свет в окне кухни погас. Через несколько секунд слабо просветлело в гостиной — зажглись бра над креслами. Потолок окрасился синеватыми всполохами — включился телевизор. Обычный вечер.       Обычно в это время Джин сидела в своей комнате — то окно выходит на другую сторону — и старательно забивала рот конфетой, а разум — жвачкой пустопорожней информации из интернета. Нет, у нее была нормальная хорошая жизнь… если, конечно, не считать больничной темы, о которой она так легко и радостно забыла. Но по правде сказать, счастливыми были далеко не все вечера. Один-два за год? И вовсе не совпадая с праздниками вроде дней рождений или новых годов. Детство закончилось давно и незаметно, и Джин зависла между состояниями подростка и взрослого. Между привычными требованиями родителей подчиняться их указаниям и быть всегда при них — и их же недовольством от ее неспособности начать самостоятельную жизнь. Ту жизнь, где всё должно происходить «как положено у нормальных людей». Ту жизнь, которую она ждала с опаской, полагая, что не справится с возложенными на нее обязательствами. Ту жизнь, которая, как выяснилось, ей не предназначалась.       Теперь, похоже, она оказалась в другом промежутке, еще более странном — между мирами. В одном мире она была мертва — и умерла бы по-настоящему, если бы не решилась встретить смерть раньше срока, выпрыгнув в окно. В другом — живая, но стала непонятно кем в компании непонятно с кем. И не сказать, что нынешняя неопределенность ее тяготила. Точно не больше, чем прошлая.       Джин мысленно задала себе вопрос: хочет ли она вернуть то, что было прежде? И ответила со всей честностью: определенно нет.       Она развернулась, потянув за собой стражника — кажется, он тоже перевел дух с облегчением — и направилась прочь, обратно, но кружным длинным маршрутом. В груди звенело ликование: свобода! Она разрешила себе свободу. Никаких сожалений. Никаких обязательств из прошлой жизни. А где-то ниже в животе ворочалось чувство вины, никуда не делось, будто зубастая гиря, грызущая печень: «Бессовестная эгоистка, ты жила ничтожеством, умерла ничтожеством, и еще смеешь радоваться свежему воздуху и красоте мира, зная, как скорбят родители, вырастившие тебя, потратившие столько сил на твою болезнь и слез на твои похороны». «Я была хорошей дочерью, — мысленно убеждала она свою совесть, — я вела себя так, как мне говорили. Делала то, чего от меня ожидали. Чем еще я могла оправдать их надежды? Выйти замуж сразу после выпускного? Кто бы мне это позволил! Устроить свадьбу ради фаты и белого платья — на их же деньги? Родить им внука до болезни? Вот был бы сюрприз, вот бы они удивились!..»       — О, магазинчик! — воскликнула она жизнерадостно. — Там раньше пирожные продавали — самые вкусные в городе! Зайдем?       Из двери магазинчика им навстречу вынырнул небритый седой тип бомжеватой наружности, из пакета с покупками выглядывал батон и крышечка бутылки. Тип глянул в свете фонаря на невольно отпрянувшую Джин и удивленно дыхнул застарелым перегаром:       — А ба! Кого давно не видели! Ты ж эта — Женька, Жанна… Никогда не мог запомнить, как тебя там, пигалица.       — Как-то так, — согласилась Джин. — Здрасьте, дядя Миш. Как поживаете?       — Выросла-то как! Невеста! И хахаль у тебя какой дылда, ишь ты! Спортсмен? — уважительно присвистнул — аж пришлось голову запрокинуть из-за разницы в росте.       Милош благоразумно промолчал. Чтобы не толпиться возле дверей, оттеснил Джин в сторонку, куда фонари едва дотягивались рыжеватым светом, да еще собственной тенью прикрыл. Сосед за ними потянулся, бубня:       — Да как поживаю? Лучше всех! Жены нету, пилить меня некому. Облаивать за то, что выпил, тоже некому, и ботинки грызть. Гулять в мороз и в дождь не надо… Мда, поговорить только не с кем. Твои-то вечно на работах, в выходные тоже куда-то разбегаются каждый по своим делам ни свет и заря, приходят поздно, иной раз вообще не ночуют — нырк да нырк, только слышу, что дверь замком щелкает… А ты переехала от них, что ли? Не видать тебя что-то.       — Ага, дядь Миша, переехала.       — Далеко ль?       — Очень.       — Поссорились, что ли? Из-за хахаля, поди? Ну, это бывает. Вот со мной дочурка в пух и прах!..       — Нет, не поссорились, — сказала Джин, в уме прикидывая, как бы закруглить разговор поскорее. — Приятно было повидаться, но пора нам, уж извините…       — Да понятно, понятно — молодое дело торопыжливое! — взмахнул звякнувшим пакетом бывший сосед.       Отойдя на десяток шагов, Джин проиграла своей зубастой совести, отцепилась от локтя спутника — и вернулась к стоявшему на месте соседу.       — Дядь Миш, вы… это…       — Чавось? — хмыкнул тот, как всегда посмеивался в школьную пору, когда она, стыдясь и не смея поднять глаза, просила одолжить собаку на пару часов, пока родители на работе и не видят.       — Вы не говорите только никому, что меня встретили, — выпалила она. — Иначе все подумают, что у вас белая горячка, и вас лечиться отправят.       — С чего бы? — удивился он.       — Особенно родителям моим — не говорите, пожалуйста. Они неправильно поймут. Обидятся, очень. Но вы всё равно больше не пейте, ладно? Прошу вас!       Сосед похлопал глазами непонимающе… и память наконец-то всколыхнулась, небритое лицо вытянулось.       — Ты ж в гробу лежала, как ангелочек… в белых хризантемах… — пролепетал он. — Я ж и на кладбище ездил со всеми, мать твою нашатырем обмахивал… потом напился, как свинья, с батей твоим пили… Как же это — розыгрыш?       — Какое там, дядь Миш, — помотала головой Джин. — Мне правда очень-очень жаль! Но так получилось.       — Как так-то?! — сиплым шепотом воскликнул тот, обидчиво сморщил колючий подбородок. — Ты зачем — из окна-то?!       — А чего мне было ждать-то?! — не сдержалась, выкрикнула она. Смутилась: — Ну, ладно, что было, то было. Зато вот теперь погулять выпустили. С охраной.       — А-а… А ко мне зачем явилась? С собой забрать хочешь? Моих бы хоть тогда прислали бы, хоть повидался бы с ними напоследок…       — Рано вам еще туда, дядь Миш! Тетя Маша и пёс привет вам передают. Велели сказать, всё у них там хорошо, ни о чем не волнуйтесь. Но пить бросайте и дело себе какое-нибудь найдите по душе, иначе ждать им вас недолго придется. А вы здесь нужны пока.       — Да кому я нужен, — всхлипнул сосед. — Раз у них там хорошо, может и мне туда, а?       — Рано! — строго повысила голос Джин, импровизируя. — Вы не всё в этой жизни сделали, что должны были. Подумайте хорошенько! Вот утром на свежую голову — сядьте и подумайте! А если не распорядитесь оставшимися вам годами с умом, то к родным попасть не сможете — не допустят вас к ним, отправят отрабатывать карму!       — Карму… Карма — это нехорошо. Дочке, что ли, надо позвонить? — сразу нашелся ответ, видимо, давно крутившийся в голове. — Так ведь она сколько лет назад сказала, что знать меня не желает… Но хоть на внуков поглядеть бы — интересно ж…       — Вот-вот! — поддакнула Джин. — Или в собачий приют идите помогать, там всегда руки нужны.       — Тоже мысль, — согласился сосед.       Огорошенный, развернулся и побрел своей дорогой. Правда, через несколько шагов обернулся уточнить:       — Сколько, говоришь, мне осталось коптить на этом свете?       — А вы не коптите, а живите, — отозвалась Джин. — Чем меньше копоти, тем дольше проживете, причем счастливым.       — А, так-то, может, и логично, — согласился сосед.       От душевного смятения Джин в магазинчике набрала полный пакет сладостей. Стражник поддался настроению и присовокупил румяного хлеба из местной пекарни и разных разностей, копченых, соленых и консервированных, пригодных для бутербродного строительства.       Оставшийся путь до портала проделали не спеша, нагруженные и задумчивые.       — Скажи, Милош, а в вашем мире люди болеют?       — Угу. На войне или просто в драках, бывает, оторвут руку или ногу, глаз или зуб вышибут — и если до лекаря донести вовремя не успеют, или оторванное сильно испортится, или нарочно враги сожгут — тогда на всю жизнь остаются хромыми-кривыми, куда ж деваться.       — Ага, ясно-понятно. Но это про насилие, а я про болезни.       — Тогда нет. Если как в вашем мире, такого не бывает. У нас хиреют только от проклятий, либо от горя.       — От горя — это равноценно, как если сам себя проклинаешь? — догадалась Джин.       — Угу.       — И умереть от этого можно? От самосглаза?       — Легче легкого. Высыхают изнутри от вины, тоски и печали. Еще, случается, от великой скуки каменеют в статуи, но на такое способны только совсем древние старики, которым всё в мире окончательно надоело. Вот от проклятий смерти редки, это надо быть совсем неудачником, чтобы не суметь спастись. Проклинающие любят, чтобы проклятый долго мучился, а за это время только ленивый не успеет найти чародея посильнее или повыше рангом, чем недруг, чтобы тот проклятие снял — за свою цену, конечно. Ну, или от проклявшего откупиться как-то, договориться, извиниться.       — Погоди, если есть старики, то и от старости у вас должны умирать, разве нет?       — Нет. Говорю ж, от старческой скуки — да, могут. От старости, как ты ее понимаешь — нет. У нас же почти все владеют магией, более или менее, а маги не хиреют, как простые смертные.       — Чем могущественнее, тем с возрастом становятся моложавее? — хихикнула Джин.       — Каждый шлифует себя на свой вкус.       — А сумасшествия часто случаются? — продолжала она до самого порога избушки-портала выжимать информацию.       — Сумасшедшие, — повторил стражник, покачав головой, намекая, что понимает, к чему она клонит. — Это у вас, людей, есть какая-то условная норма нормальности, и то, слыхал я, никто в нее не верит. А ведь вы живете в своем простом устойчивом мире, не умея скручивать пространства и подчинять природу материй своим желаниям. У магов же изначально всё в голове иначе устроено — причем у каждого по-своему. И чем запутаннее всё в разуме, тем успешнее маг колдует. Так что мы все, считай, чокнутые — кто-то по-тихому, кто-то откровенно, кто-то безобидно, а кто-то опасно.       — А ваш прежний король? — спросила Джин, придержав его у двери. — Самый могущественный среди вас — он, получается, и был самым сумасшедшим?       — Его величество Венцеслав, — нахмурился Милош. Но всё-таки ответил: — Как бы ты назвала человека, который собирается уничтожить дом, в котором заперт он сам, вся его семья… и вообще не дом, а, считай, взорвать целый город?       — Ясно, — сказала Джин.       — Что там произошло на самом деле, известно только его высочеству князю Годиславу. Он обожал своего брата. И горе его от утраты было неподдельно. Так мне сказала моя бабка, а она жила в ту пору во дворце и всё видела своими глазами. Я не могу знать большего. И у меня нет оснований не верить тому, что поведали нам, простым подданным.       — А так как Годислав жив, то он своего брата не убивал, — продолжила упрямо рассуждать Джин, удерживая стражника за рукав, чтобы не шагнул на ту сторону, пока не расскажет ей всё, что знает. — И живы вроде бы все — кроме прежней королевы…       — О покойной королеве не говори.       От внезапно сменившегося тона Джин растерялась, захлопала глазами — будто только сейчас вспомнила, что гуляет под руку с не самым последним «спецназовцем» страны чародеев.       — Не говорить? С кем?       — Ни с кем. Тем более с принцем. Вообще не упоминай. Помалкивай. Даже если при тебе зайдет о ней речь — ты ничего не знаешь, поэтому твое дело слушать.       Он схватил ее за шкирку свободной рукой и втащил вместе с собой в портал.       ____              Загадочная фигура покойной королевы затмила ее воображение. В свете новых вопросов — кому бы их задать, чтобы любопытство не вышло боком? — возникали новые ракурсы и гипотезы. Закусив губу в сосредоточенности, Джин молча и споро закидала купленные продукты в дребезжащий холодильник. Затем наткнулась на лейку — и полила клубничные грядки и анютины глазки на заднем дворе, не забыла герань и фиалки с кактусами на подоконниках. Потом сообразила:       — Здесь полуночи ждать бесполезно, здесь часы же не ходят! Идем во дворец.       И без тени сомнения и сочувствия затолкала стражника в шкаф — невзирая на робкие протесты, ибо дверцы для его роста были маловаты, и Милош умудрился, крутясь под ее тычками, несколько раз звездануться лбом обо все препятствия подряд, а еще ему прищемили палец.       _____       Под дверью покоев простояли минуту, но никаких звуков, намекнувших бы, что происходит внутри, не услышали.       — Закончил? — предположила Джин.       Тихонько приоткрыла щелку и осторожно сунула нос в полумрак.       Маленькие изящные лампады, расставленные в покоях тут и там, давали своими зачарованными бездымными огоньками достаточно света, чтобы не набить синяков о низкие столики и диваны, но Джин чудилось, что от их мерцания только прибавлялось лишних теней. Тени в комнате жили своей жизнью, положенной нормальным теням: росли, съеживались, колыхались. От них не веяло голодом или замогильной пустотой — эти тени были наполненными: отсветами, мушками от напряжения в глазах, теплом обжитого места, неуловимыми домашними запахами, чуть слышными шорохами.       Сбивчивое, порывистое, глубокое дыхание Джин услышала, затаив свое. Она открыла дверь шире и шагнула дальше. Тепло комнаты обняло ее почти отчетливо, темнота легла на плечи невидимой паутиной, почти подталкивая подойти еще ближе. Она распахнула глаза, пытаясь понять, что она видит.       На середину комнаты были стащены и свалены грудой на ковре подушки с диванов, широкие плоские с сидений и ассорти из декоративных, с кисточками и вышивкой. Варварское ложе дополняли смятые шелка простыней и пушистые пледы. Среди них лежал, лицом вниз, поджав под себя локти и колени, обнаженный рыжий. Джин узнала разметавшиеся кудри. Позвонки выступали на голой опущенной шее, на выгнутой спине. Белеющая в сумраке кожа была облита чем-то тягучим, темным, лопатки и бока перечеркивали многорядные полосы — кровавые царапины от когтистых лап? Он приглушенным поскуливанием отзывался на толчки сзади. Джин подняла глаза… и подавилась не сорвавшимся криком — Милош успел залепить ей рот ладонью. И вытащил за порог, она только глаза таращила.       Дверь закрылась, Джин замычала, но страж продолжал ее крепко держать, прижав к себе, чтобы она не рванула обратно, туда, где сейчас ее быть не должно.       Джин пыталась понять, что это было: не Тень! И не зверь, не медведь или тигр — что-то нереальное, ожившая тьма, косматая и плотная, с когтями из кошмара, которыми оно держалось за поясницу и бедра, с широким языком, которым слизывало кровь с располосованной спины чуть ли не вместе с кожей. С блестящими сытыми глазами, прищуренными от блаженства. Это был не извращенный секс, ей померещилось — это было кормление.       — Ш-ш, — раздалось у нее над ухом. — Орать не станешь — отпущу.       Джин кивнула. Ладонь убралась с ее лица. Но вторая рука всё еще стискивала ее под грудью, не давая рыпнуться.       — Ты знаешь, что это! — завопила она шепотом. — Ты же за ним следил столько лет! Ты с твоими дружками — ты уже видел такое?!       — Бывало. Но я не думал, что он станет прямо здесь, обычно они для этого прятались. Мы просто вернулись раньше времени.       — «Они»? — переспросила Джин. — Это правда кот? Вот этот монстр? Наш кот?!       Она замолкла, потому что дверь отворилась.       — Пришли? — широко улыбнулся Гран.       Джин хмуро его оглядела: ничего не прячет, стоит в чем мама родила, облокотившись о дверной косяк, скалится во все зубы. Глаза шальные, как будто пьяный. На теле ни царапинки, ни бурого пятнышка. Вместо кровавых борозд от когтей — едва заметные розовые полосы, как если бы ногтями расчесал.       На пару мгновений взгляд ее невольно задержался на полувозбужденном члене. Щеки покраснели. Улыбка рыжего сделалась еще шире.       — Прости, если помешала, — пробормотала Джин.       Оправданий от нее он не хотел. Шагнул вплотную, прижался всем телом, голый и уверенный — к одетой и смущенной, и запустил руки в ее волосы, поглаживая затылок, приподнял ей голову. Поцеловал, глубоко, жадно. Точно дыхание выпил залпом. У нее колени подкосились, в глазах потемнело. Она больше оторопела и немножко испугалась, чем насладилась поцелуем. По правде сказать, мало что и почувствовала, кроме холода губ и его жажды.       Заботливо приложив ее к косяку отдышаться, Гран со смешком переключился на не менее смущенного стража. Закинул руки ему на шею, заставил пригнуться.       — Хочу тебя! — шепнул на ухо. Куснул под челюстью.       — Да… минуту, только вымыться… после прогулки… ваше высочество!.. — промямлил тот, мгновенно сопрев в своем мундире, что несколько минут назад был пуховиком.       — Наплевать, заткнись — прошипел рыжий.       Ухватил за лацкан и потащил в «логово». Мимоходом для Джин ухмыльнулся, намекая, чтобы дверь закрыла и не отставала.       Щелчком пальцев Гран сделал свет в лампадах ярче. Джин огляделась, ища улики — крови на простынях не было. Везде обычный беспорядок, не более. Кот невинно сидел на одном из столиков, подвернув хвост вокруг лапок, щуря глаза, с насмешкой предвкушая забавное зрелище — возню неуклюжих голокожих двуногих. В углах комнаты не таилось никаких теней, всё уже ей привычно, и даже по-своему уютно.       Гран не выпустил стража из рук, уронил на подушки, стал раздевать — нетерпеливо вытряхивать из одежды. Джин, глядя на них, разделась сама. Сочтя, что пока не особо им нужна, под шумок сбегала в туалет и в купальню.       В купальне полюбопытствовала на тыкву — не прикасаясь, осторожно обойдя по кругу. Хотя выглядела та совершенно обычным овощем, если, конечно, не принимать во внимание размер. Может, от нее и веяло магией, сногсшибательной энергией королевы и принца, столько усердия вложивших в таинственные чары, но Джин специалистом в этой области не была и никакого трепета или вибраций силы не ощутила. Да и не особо верилось, что сложный биосинтез возможен в кустарных условиях. Приладь они сюда какой-нибудь перегонный агрегат для добычи философского камня — и то на ее взгляд выглядело бы достоверней.       Возвратившись к оргии, она зарделась от представшей взору картины. Хоть бери смартфон и щелкай на память! Было в этом что-то живописное и поэтическое.       Рыжий принц ритмично раскачивался, сидя «верхом», двигая бедрами, извиваясь стройным торсом, как змей-искуситель. Всклокоченные локоны мягко обметали острые плечи и спину — кости да тонкая прозрачная кожа, узлы жил и худосочных крепких мускулов, торчащие ключицы. На шее — играющий кадык и трепещущая венка. Голова то откидывается назад, вторя выгнутому, словно натянутый лук, телу, то взгляд упирается вперед, прямой и ясный, как взор полководца на коне. Вместо коня — тихо воющий от кайфа Милош. Долговязый, длинноногий, мускулистый, смуглый. Беспокойный, уложенный на спину, раскинувшийся на хаосе подушек и пледов — уж на полу ему места хватало с лихвой, не то что на диванах.       Кот, заскучав однообразием, перебрался на один из диванов, под сень фикуса, притворился дремлющим. Певчих птиц разбудил свет — клетки снова забыли накрыть темной тканью — и стоны с вожделеющим рычанием романтично оттенялись нежными трелями, пересвистами и восхищенно-удивленным улюлюканьем.       Джин не собиралась лишь смотреть. Пристроилась сбоку на коленях, с удовлетворением сразу ощутила широкую ладонь Сура на ягодицах.       Запрокинув голову, она попросила взглядом разрешения, как полагается приличной наложнице. Ей мнилось, что ее поза и лицо полны лукавства и покорности. Однако ее принц, встретившись с ней глазами, хмельными, затуманенными погоней за наслаждением, неожиданно прыснул смехом и сбился с ритма. Посчитав эту реакцию выражением радости от ее щедрости, Джин ухватилась за недоласканное достоинство его высочества — сперва стиснула в кулачок со всем рвением, до двойного стона, ибо от неожиданности рыжий изнутри так сжался, что Милош под ним задохнулся. После чего она обхватила головку губами, зачмокала, пробуя непривычный для себя вкус и разгоряченный пряный запах.       — Не усердствуй, — выдохнул Гран. — Тебе еще учиться и учиться.       — Мумф, — отозвалась Джин.       Азартно попыталась заглотить глубже, но оказалось неудобно — слишком «наездник» попался непоседливый. Пришлось поумерить амбиции, чтобы не мешать основному действию. И всё равно даже так, слегка лаская языком и обжимая губами, Джин ощущала, что ее старания приятный рыжему. Пусть он как будто перестал обращать внимание на ее рот, но с удовольствием поймал в ладонь грудь, тяжело свесившуюся, будто гроздь библейского винограда, сжал между пальцами набухший сосок, как сахарную изюминку.       От неторопливого простого ритма, от ликующего звона птичьих голосов, от собственнических поглаживаний груди, от ласкающих сильных пальцев в чувствительном местечке под ягодицами, Джин незаметно для себя совершенно оставила лишние мысли. Ощущения, многообразие прикосновений, раскрывающаяся с новых и новых сторон чувственность, наслаждение от того, что ее тело, ее порывы и ее желания встречают благодарный отклик и приносят удовольствие ее спутникам — это было безумно приятно. Джин чувствовала, как ее переполняет нега, от кончиков волос до мизинчиков на ногах. И спокойствие. Уверенность в себе. Вера в то, что у нее будет завтрашний день. Словно свет заливал ее изнутри, даже под закрытыми веками стало светло, точно от утреннего солнца, поднимающегося над горизонтом…       — Джин, отпусти… — выдохнул Гран.       Она наоборот прильнула теснее, напрягла язык и втянула щеки. Пару толчков — в нёбо ударила солоноватая терпкая струйка, сразу густо пролилась в горло, Джин даже огорчилась — не от вкуса, а от того, что не разобрала толком вкус, запретный и расхваленный в любовных историях. Впрочем, романы она читала в своей прежней человеческой жизни, а что могут знать люди о жителях скрытых миров, тем более в интимной сфере. (С другой стороны, «фейских» неожиданностей вроде каких-нибудь сумасшедших ноток лимонного желе, кофейных сливок, белого шоколада — или что там еще можно подумать о волшебном народе? Пасхальный кролик ведь какает шоколадными конфетами, а сказочные принцессы розами! — этого она тоже не ощутила, за что и поблагодарила мысленно предков-волшебников. Отказываться от вкусной еды только из-за того, что она напоминает сперму избранника, было бы обидно).       Джин отстранилась с чувством выполненного долга, поймав на себе удивленный, оценивающий заново взгляд рыжего. Сам Гран еще немного объездил их верного «жеребца» — тот слишком отвлекался, наблюдая за ними двумя, и запоздал с собственной разрядкой.       Наконец-то ощутив горячую струю внутри, рыжий утомленно распластался на груди стража. Джин хихикнула, заметив на раскрасневшемся лице Сура смесь умиления, счастья — и смятения: имеет ли он право гладить кудри принца после всего этого, ведь так хочется зарыться в них всей пятерней.       Среди скомканных пледов Джин нашла открытую баночку с прозрачным зеленоватым гелем, с запахом яблочного мармелада. «Так это смазка!» — осенило ее. Она видела эту баночку в купальне, среди шампуней и прочей косметики сказочного и банального содержания, но из-за отсутствия надписей приняла за гель для укладки локонов. Хорошо еще, что не попробовала в экспериментах с собственной прической!       — Неужели член в заднице — это так приятно? — задумчиво произнесла она. Закрутила крышку и вернула баночку в протянутую руку рыжего.       Тот не стал спрашивать вслух банальное «Хочешь проверить?» Нет, он с лукавыми чертенятами в глазах, с ленивой грацией сполз с разомлевшего Милоша, тщательно отер его увядшее (лишь на время, как немедленно выяснилось) достоинство мыльным полотенцем — и подтолкнул на свое место Джин.       — Что, так сразу? — усомнилась та, но послушно оседлала стража. Потерлась попой о решительно наливающийся член: — И как вставлять?       — Не сразу, — осадил ее Гран. — Без спешки.       И провел над поясницей рукой, ведя кончиками пальцев и ногтями, щекотно, игриво. Джин выгнулась так гибко, как от себя не ожидала. Воспользовавшись ее ерзаньем, рыжий уверенной рукой направил член стража в горячие, припухшие, сочные «лепестки». Милош выдохнул, прикусив нижнюю губу, но остался покорно лежать без движения. Джин тихонько поелозила, ощущая в себе, в уже привычном месте, уже знакомого, плотно стиснутого «пленника». И заинтересованно обернулась к любующемуся «композицией» принцу:       — Что мне делать дальше?       — Не шевелиться, — улыбнулся он.       Она засопела, но замерла, пылая от нетерпения и предвкушения.       — Я сегодня вам что, бревно для акробатики? — лениво пошутил Милош.       — Бревно с сучком, — захихикала Джин.       — Не нравится? — выгнул бровь рыжий.       — Очень нравится, — счастливо вздохнул тот. — Только ведь если и дальше так лежать оставите — растолстею! Соскальзывать с пуза будете.       Хмыкнув, Гран взял баночку с «мармеладом», набрал немного на пальцы. Пристроился к Джин со спины, положил ей на плечо подбородок, а скользкую теплую руку — в ложбинку между ягодиц. Милош смотрел на них, полуприкрыв глаза, с улыбкой сказочно богатого падишаха.       — А мне в туалет не надо? — опасливо встрепенулась Джин, ощутив, как подушечки пальцев прикоснулись к ее «хризантемке».       — А тебе хочется? — замер Гран.       — Нет… но вдруг чего? — насупилась она. — Положено ж клизмы делать и всё такое прочее.       — Не волнуйся, там достаточно места, — ухмыльнулся рыжий. — Если, конечно, тебе не приспичило?       — Нет.       — Точно?       — Будешь еще спрашивать — точно приспичит! — отрезала она. — А! Холодно!.. Куда? Верни на место! Продолжай.       То ли «мармелад» оказался волшебным, то ли Джин и так была по уши очарована — необычный новый опыт пришелся ей по душе с первой же попытки. Когда подушечки пальцев еще только подступились, скользко и нежно закружили вокруг сморщенной «хризантемки», она уже начала таять от ощущений, прильнув спиной к груди ехидно комментирующего принца, а руками вцепилась в мускулистый торс стража, угрожая оставить на кубиках синяки.       Когда скользкий палец нырнул внутрь, в жар и тесноту, на одну фалангу, Джин не показалось это неприятным — странно, забавно. Куда больше смущали пошлости, что нашептывал рыжий, вгоняя в краску и ее, и даже Милоша.       Палец проскользнул целиком, задвигался там, рассылая почти электрические искры на нервы прислушивающейся к себе Джин — и искры эти, что удивительно, покалывали даже в пятках, делая ноги приятно-ватными.       К первому пальцу присоединился второй. Было очень странно ощущать, как они раздвигают внутри нее гладкую тесноту. Дыхание Джин сбилось, потеряло глубину. Но вместе с тем она начала бездумно покачиваться на члене зажмурившегося стража. Когда пальцы согнулись и костяшками нажали на точку изнутри, что нашлась ровно напротив копчика — не особо глубоко, не слишком сильно, но ощутимо до звездочек в глазах — на Джин нахлынула волна бесконечного умиротворения. Будто космос, вся Вселенная раскрыли ей свои объятия и показали на мгновение звездные тайны. Она без сил растеклась на груди Милоша, однако бедра ее продолжали двигаться, жадно ускоряя ритм.       Она ощущала, как страж с наслаждением перебирает ее густые длинные волосы. Гран нежно водит свободной рукой по ее спине и бедрам. Ей было всё равно, что Милош влюблен только в принца. Гран наслаждается близостью с ними, но пылкой взаимности от него, кроме симпатии, ни Милошу, ни Джин ждать не имеет смысла. Да и к стражу ей, вроде бы, полагается ревновать — рыжий оказывает тому явное предпочтение, больше раскрывается в телесной близости. Джин же достаются разговоры — и вот, пальцы, но не член, который на нее одну, судя по всему, не поднимается.       Однако, выдыхая в такт захлёстывающим с головой волнам блаженства, она не ощущала ни обиды, ни зависти. Только благодарность — к обоим своим мужчинам, так трепетно подводящим ее к фейерверку искр под кожей.       После ослепительной вспышки, не заметив, что стискивает внутри себя Милоша до рычания в голос, обжав, пульсируя кольцами мышц, пальцы целующего ее плечо Грана, она доверчиво позволила темноте окутать себя. И сквозь начальное марево сна ей мерещились сытые кошачьи глаза и огромный шершавый язык, аккуратно слизывающий с ее щек густые слезы.