Даунтаун 99

Энни упирается спиной в балку рядом с их зданием, и, Боже, если проходить мимо и резко обернуться, то от ярко светящегося в лицо телефона может остановиться сердце, потому что кривой нос и безразличный взгляд сини делают чёрные тени жуткими и смотреть на неё становится совсем неприятно. По экрану стучат короткие ногти с вычищенной ещё час назад кровью, пока в ушах стоит тихий треск сверчков. «Порко, подбрось до дома. За тот раз ты мне ещё должен». Это прямое и одновременно с этим безмолвное «я жду котлеты за твой счёт». Нисколько не дружеское и без тёплой улыбки, когда ты отправляешь письмо дорогим друзьям, которых долго не видел. «У тебя патруль. Я жду у входа» — дальше телефон можно блокировать, потому что привычно. Галлиард появляется буквально минут через десять в сопровождении Челюсти, что сразу семенит к нужной патрульной машине. Кинолог щерится довольно, смотря на Леонхардт, да сигарету меж губ зажимая и подкуривая. Если бы Энни была слепой, то для шагов Галлиарда подошли слова «тяжёлые и широкие», которые та различает с почти неслышным скребком когтей собаки по асфальту, что преданно идёт рядом и даже иногда оборачивается, чтобы проверить, точно ли Порко идёт следом. — Эй, знаешь, есть куча других способов позвать понравившегося тебе человека на свиданку, ну там, знаешь, не «Эй, Порко, где мои котлеты?». Ты же знаешь, для тебя не только котлеты, — треплется парень, выдыхая дым в сторону и посмеиваясь, подмигивая той, будто бы действительно флиртует. Хотя, на самом деле, он бы лучше подкатил к Смиту, нежели к Энни — уж больно жить хотелось. Но и языком чесать Порко перестать не мог, ведь с Леонхардт всегда так. Можно болтать без остановки, трепать о любой херне, а она лишь помолчит, да головой порой кивнет многозначно, но никогда не осудит. Если бы Энни была слепой, то только рядом с кинологом пожалела бы, что не осталась ещё и глухой. Она делает шаг вперёд широкий и крепкий, как у людей вечно устойчивых и ожидающих болезненный толчок в бок, сбивающий с ног, и долго смотрит парнишке в глаза, пока худой тыльной стороной ладони ощущает мокрый нос животного в бесшумном приветствии, ожидая хотя бы легких поглаживаний в ответ. Статичный упирающийся зрачок выглядит холодно, худо, с мерзким неприятным ощущением под самой кожей. — Когда мне начнёшь нравиться ты, — её лицо нисколько не дёргается в усмешке или надменности, — отведёшь меня к психологу. — Ладно, не бухти, — он лишь отмахивается. — Запрыгивай, будут тебе котлеты, как раз заскочу за кофе, чертовски хочу американо с двойным проливом, не представляешь даже, — он зажимает тлеющую сигарету в пальцах, галантно открывая дверь перед дамой, дожидаясь, когда та усядется. Проделав все то же самое, только для пса, Порко, наконец-то, затягивается последний раз, кинув окурок в ближайшую лужу и сам запрыгивает на передние сидение за руль, поправляя зеркало. — Че, в нашу любимую жральню, дама моего разбитого сердца? Она пристёгивается, потому что у неё нет с этим ненужных бунтующих проблем, и подпирает щеку скучающе ладонью, сразу в окно смотря бесцельно и, если посмотреть ей в глаза больше трёх секунд, можно подумать, что в голове у неё скачут две мысли: либо убить чью-то мать, либо скорее принять горячую ванну. — Без патруля? — сухо спрашивает она, чуть опустив стекло, чтобы вонь тяжёлых сигарет скорее выветрилась, даже если это не её машина. Честно, Галлиард никогда не понимал, от чего так Челюсть тянется к Энни. Пес буквально даже сейчас, сидя на заднем сидении, укладывает тяжелую морду между кресел и смотрит на ту внимательно, будто бы чего-то ждет. Ну как чего, явно того, чтобы его погладили. Обычно он к людям равнодушен, а тут прям чуть ли не сам лезет. Говорят, собаки похожи на своих хозяев и Порко бы сказал, что в этом случае вранье и байки, да вот только и здесь точно в цель попадает. — Ровно сядь, придурок, опять вперед вылетишь, — ворчит Галлиард, запуская руку между острых ушей и мягко надавливая на широкой лоб ладонью, чтобы овчарка перелезла на сидение нормально. И Челюсть послушно, хоть и нехотя, заползает обратно на сидение и морду из приоткрытого окна высовывает. Машина с места дергается слишком резко, ибо водил Порко так же, как и вел себя. С размахом, без расстановки и понятия чувства самосохранения. А от того и вдавливает педаль в пол, выруливая на дорогу и с явным превышением скорости, петляя между медленно тащащимися машинами. А ведь сидит себе расслабленно, держа одну руку на руле, будто бы не гонит сейчас. — Да нахер этот патруль. Райончик спокойный, че там выискивать? Бомжей с лавок гонять? Пусть лейтенанты этим занимаются, а мне глубоко посрать, — пожимает плечами Порко, ухмыляясь и даже взгляд на Энни переводя, будто бы не ему тут за дорогой следить надо. — Щас бы в гетто, да? Где тебя подстрелить могут, а то чего страшнее. Он смеется, хотя смешного в этом ничего нет от слова «совсем». Но у Порко свое видение мира, совсем дерьмово-искаженное, а сейчас, когда рядом Энни, он расслаблен до невозможного. Так расслаблены бывают лишь люди, которым терять нечего. Даже на резком повороте, когда машина буквально с отвратным скрипом заходит в него, он и бровью не ведет, лишь пальцами по рулю постукивает. Они проносятся по той улице, где дома выстроены в один сплошной ряд, этакие задрыпанные жизнью многоэтажки, что нагоняют собой не то скуку, не то желание сигануть с одной из крыш. Вечером тут особенно тоскливо, а зияющие переулки меж домов и вовсе похожи на черные провалы в никуда. Такое себе зрелище, если честно. И все бы ничего, катись спокойно дальше, «патрулируй», да только Челюсть на заднем сидении резко дергается, рычит гортанно, злобно. Как обычно рычать собаки, готовясь сорваться на лай. Только Челюсть, как правило, не лает вообще, а для Порко это как своего рода говорящий о чем-то сигнал, а от того резко тормозит, приостанавливая машину у обочины. — Что там, дружище? — интересуется Галлиард, глуша мотор. Услышал что-то? — Порко и сам едва ли дышит, вслушиваясь в повисшую тишину, даже окно еще больше открывает, чтобы звук с улицы улавливать лучше. У девушки во рту явно застревает комок желчи резких слов, когда та выдыхает от рывка резко и хрипло, потому что с этим свистом ветра понимает, что жизнь ей дороже этих баек о невыносимой свободе на дороге, которую обретаешь с высокой и почти больной скоростью. Ей и не смешно даже и лицо непривычно кривится в каком-то раздражении и злобе, когда та чуть кожу царапает с тихим и непонятным звуком. Энни, дёрнувшись, замирает, на всю улицу слыша отчётливый звонкий звук, когда размашисто бьёшь ладонью по щеке, может, оставляя горящий видимый след на самом видном месте, так горько и позорно. Это знакомо и это звучит противно и неприятно. Сквозь темень молчаливой ночи и тусклых жёлтых фонарей за первым звоном пощёчины слышно и второй, а дальше глухая тишь, будто кто-то, наконец, сдался. Леонхардт высовывается в окно следом за Челюстью, шумно выдохнув и щурясь, будто что-то пытаясь разглядеть в уличной темени. Она, в общем-то, обратно прячется быстро и разочарованно опускает плечи, с тихим щелчком отсоединив тугой ремень безопасности. — Ты идёшь первый, — хрипит та, дверь всё-таки открывая, медленно выходя и любезно выпуская собаку после; но, чтобы Челюсть не убежал вперёд, девушка легко его тискает, жутко шепча что-то о маленьком щеночке. Отвлекает, что не ринулся вперед. — Слушаюсь, мэм, — тон насмешливый, а в глазах стальное напряжение и это совсем не хорошо. Выскальзывает он из машины быстро, наблюдая за тем, как Леонхардт придерживает пса. Челюсть не сорвется, Порко прекрасно это знает. Ей лучше держать самого хозяина пса, потому что, если кинется Галлиард, оттащить его за ошейник или командой возможности не представится. Но пусть, он лишь пощелкивает пальцами, заставляя кобеля скосить взгляд карих глаз на хозяина. — Охраняй, — тихо командует кинолог и движется в сторону переулка, откуда и шел звук. Потемки отвратные, но звук разносится хорошо. Шуршание, тяжелое дыхание и тихие, едва различимые всхлипы. Такое типичное звуковое сопровождение для таких мест, думает Галлиард, а затем делает шаг и замирает, когда взгляд цепляется за крупную фигуру мужчины и девчонку. Лет шестнадцати, а то и меньше — хер пойми, но смотрит она прямо на Порко своими зареванными глазами, таращится обречено-напугано и с проблеском такой надежды, что в груди что-то отвратно рушится, падает на самое дно, а после возвращается чувством ненависти и злобы. Господи боже, это же ребенок. Сраный, жизнь которого так легко сломать, не дав этому ребенку эту самую жизнь прожить. — Слышь, уебок, — рычит Галлиард громко, четко, хотя, наверное, стоило бы как по регламенту, мол, стоять, полиция и всякая прочая херня, да только из башки совсем вылетело вместе с относительным спокойствием. Мужчина вздрагивает, будто бы он его уже ударил, отстраняется от девчонки, смотрит с секунду, а после эту самую девчонку толкает на опасно приближающегося Порко, что ловит ее, не дав упасть, а после срывается безумной антилопой с места. Он ждет буквально пару секунд, прижимая к себе рыдающего ребенка, а потом рявкает короткое «Взять». Челюсть пролетает мимо него быстро, отстукивая когтями четкую дробь по грязному асфальту и кидается на спину убегающему ублюдку, снося, заваливая и вцепляясь стальной хваткой в куртку. Он не трепет, стоит над ним и рычит угрожающе, продолжая удерживать, пока хозяин не подойдет. Леонхардт так и остаётся стоять, согнувшись, над местом, где кобель сидел послушно и сдержанно, пока не получил команду нападать. Она слышит резкий детский всхлип, глухой удар упавшего на землю человека с жалким влажным шлепком и даже не поворачивается, спрятав руку в карман, чтобы достать телефон. За тихим гудком звучит знакомый голос, чуть низкий и уставший. — Приедь на Восток-Джон стрит, 12-я авеню через, — она делает паузу, пытаясь заглянуть за переулок, но хмыкает едва ли слышно и упирается поясницей в закрытую дверь машины, опустив тяжело веки, — полчаса. Просто ещё не закончили, — она не говорит «спасибо», но явно об этом думает, когда тычет резко на мигающую красную кнопку, что становится серой, и убирает гаджет в карман, чтобы, наконец, принять участие. Девчонку, что стоит к ней спиной, трясёт от страха так, что она, кажется, опусти руку от стены и тут же разорвёт кожу на коленях об асфальт, не имея возможности оторвать пару больших глупых напуганных глаз от широких плеч служителя народу, шепча тихо что-то одними губами. Она с таким же писком боли резко разворачивается к Энни, когда та тихо её зовёт, и вжимается в стену, будто надеясь слиться и исчезнуть. — Он что-то сделал? — ей приходится говорить мягче, сжимая плечи девчонки и облегчённо выдохнуть, когда та отрицательно и боязливо машет головой. Мелкой теперь страшно повернуться в сторону первого удара и она закрывает уши со скулежом, похожим на маленького зверька, жмурясь как после страшного кошмара. Леонхардт сжимает плечи трезво и без боли, тихо что-то шепчет в макушку малышки и та, резко задрав голову, слушается. — Это очень хорошая собака, — продолжает с ребёнком говорить девушка, открывая машину полицейского и помогая девчонке туда забраться. У неё в дрожащих руках уже поношенный плеер Леонхардт с переливающейся наклейкой облака с солнцем сзади, специально для детей. — Посиди тут и не слушай. Хорошо? Я за тобой смотрю. И всё будет хорошо, но мне нужно помочь другу. С гудением опускается блокировка дверей. И под хрип налившихся кровью лёгких девушка с какой-то усталостью садится на бордюр, молча и безразлично наблюдая, чуть вытянув ноги и обнимая их за колени, чтобы не разъехались неудобно. Она молчит. И смотрит, не пытаясь помочь. Не тому мужчине точно. Стоящий поодаль и освободивший руки, Порко сдергивает с себя куртку резко, дергано, швыряя ту на землю, чтобы не мешалась. Несмотря на то, что вечер далеко не теплый, он не мерзнет. У него под кожей все зудит и горит, разливается знакомым теплом, обдает жаром. — Место, парень, место, — тихо произносит Галлиард, подходя к валяющемуся на асфальте мужчине и псу рядом — Челюсть отпускает без каких-либо заминок. Смотрит преданно-предано, а когда его треплят между ушей, разворачивается и семенит в сторону Энни, помахивая хвостом, потому что знает, что и та его обязательно похвалит, а то, что будет там, в переулке, уже забота хозяина. Пинает кинолог носком тяжелого ботинка под ребра горе-насильника сильно, переворачивая того на спину. Мужчина смотрит на него со смесью страха и злости, но явно готовый защищаться — Галлиард видит блеснувшее лезвие в чужой руке, которым, видимо, и запугивали бедного ребенка, чтобы не кричал. Ну, что ж, кричать сейчас будет этот ублюдок, уж Порко позаботится, чтобы этот сучий сын сорвал себе все связки. — Убери лучше, иначе ни один хирург это из твоей задницы не достанет, — насмешливо клокочет он и быстро усаживается на него сверху, упираясь коленями в грязный асфальт, перехватывая замахнувшуюся руку с лезвием и с силой ударяя о землю, чтобы это самое лезвие выпало, только удар в лицо из-за этого невольно пропускает. Совсем забылся, видимо. Нос обжигает болью, удар у этого засранца приличный, от чего голову аж в бок по инерции косит. Кровь горячая, вязкая, стекает из разбитого носа, срывается каплями с подбородка. Видимо, мужик свято верит, что это поможет, хотя бы из колеи выбить, только Порко долго не ждет. Привкус крови будоражит его еще больше и будит в нем зверя, вызывая новый прилив неконтролируемой агрессии. Первый удар по чужому лицу самый вкусный. Он бьет размашисто и сильно, чувствуя, как приятно ноют костяшки, а из глотки рвется рычание. Удар за ударом, Галлиард бьет точно, тянет окровавленные губы в оскале. Вся его злость, агрессия, ненависть выливается в грубой, жестокой форме — все, как он любит. После пары ударов он хватает его за ворот рубашки и встряхивает над землей. — Дышишь, сука? — интересуется парень, слизывая кровь с губ, и получив в ответ тихое, хриплое «угу», усмехается еще более довольно. — Девочки маленькие нравятся, да? Сильным себя чувствуешь? А может не только девочки? Сколько таких детей было? А сейчас сильным себя чувствуешь, дядь? Нравится? Так я тебе, блять, еще добавлю, ты не переживай. Че ты там бормочешь? А, заяву накатаешь? Так погоди, я тебе, блять, ручку и листочек из машины принесу. Приятно познакомиться, я Порко Галлиард, офицер ебаной полиции. И он снова бьет, уже не понимая, его ли это кровь на лице или чужая, дико сверкая глазами, дыша рвано, не обращая внимания на растрепавшиеся волосы, что до этого ровно и аккуратно были прилизаны каким-то гелем из магазина. — Поверь, тут не только статья про изнасилование несовершеннолетних, но и нападение на должностное лицо, — рычит Галлиард, нанося удар, — а потом еще сопротивление при аресте, попытка нанесение тяжелых телесных травм. Ох, дядя, я тебе такие, блять, дела пришью, ахуеешь, если доживешь! В попытках освободиться мужчина отчаянно шлёпает ладонями по луже крови рядом, царапает до очевидного следа собственные ногти и хрипит, хрипит, влажно смотрит прямо на Энни и глаза только больше слезятся, когда она, бесчеловечно наблюдая всё это время с противным морозом по коже, мягко щекой прижимается к макушке Челюсти и даже не дёргается, пропуская сквозь кожу жар чужой ненависти, злобы и непонятной обиды. В прошлый раз она прервала Порко, чтобы тот посмотрел смешную картинку, хрипло хохотнул и продолжил драть костяшки о лицо другого мужчины медленно, выбивая резким ударом последние зубы. Сейчас, понимая, что ему рвёт крышу с невидимым дымом кипящих от ярости мозгов, та с тихим скрипом камушков под ботинками встаёт, чтобы остановить, потому что если не попались один раз — второй не повезёт. Она холодно и резко зовёт его по имени. Он не слышит чужого голоса. Порко вообще ничего не слышит, продолжая наносить удар за ударом. Челюсть смирно наблюдает за обоими статуей спокойствия и полного доверия. Этот страшный грохот на лопатки принадлежит сваленному назад телу Порко с отведённой грубо ладонью, которую Энни сжимает едва ли не до хруста, тяжело упираясь коленом в грудь и тут же пошатнувшись, потому что его дёргает от злобы так сильно, что он может столкнуть в своем безумном желании продолжить односторонние побои, продолжая разбивать чужое лицо. Галлиард дергается всего лишь раз, рычит диким зверем, скалясь не менее дико, но тут же замирает. Тело под девушкой обмякает, хрипло выдыхает. Она держит крепко, ей приходится держать крепко, ей придётся его успокоить. Но это прекращается. И она молча встаёт, не смотря на полуживого мужчину в самых ногах. — Нам пора вернуться. Угомонись. Он покорно смотрит, из-под налипших от пота и крови прядей на нависшую над ним девушку, и лишь дышит хрипло, тяжело. Он до сих по не знает почему, но она всегда действует на него подобно катализатору. Холодная, расчетливая, мертвенно спокойная, она совершенно полная противоположность ему, несдержанному, вспыльчивому ублюдку, которому рвет крышу порой. Они абсолютно разные. Будь это не Энни, а кто-то другой, Порко бы кинулся в драку и дальше, его бы пришлось оттаскивать силой, но сейчас он лежит на асфальте и смотрит, ждет, когда она убедится в том, что он отошел. — Я спокоен, все, — хрипло выдыхает Галлиард и тянет губы в усмешке, слизывая, в очередной раз, кровь. Он поднимается с земли, отряхиваясь и сдувая рыжие пряди со лба, утирая кровь из-под носа, но лишь больше ее размазывает, да и не останавливается она, прокладывая очередную алую дорожку до самого подбородка. Сбитые в кровь костяшки приятно саднят, а сам Порко подходит к лежащему на земле мужчине. Тот еще даже двигается в безуспешной попытке подняться и скулит что-то неразборчиво. — Я бы на твоем месте лежал, а то точно в труповозке отсюда уедешь, — Порко вытаскивает из кармана помятую пачку сигарет, чиркает зажигалкой и закуривает. Табачный привкус смешивается с металлическим вкусом крови и Галлиард шмыгает носом, а потом, развернувшись на пятках, как ни в чем не бывало, шагает на выход из переулка. О, а вот, как раз, и еще одна патрульная машина. Коллеги косятся на него и шепчутся о чем-то, а тот им буднично машет ладонью и курит стоит, даже кровь с лица не утирая и провожая взглядом повязанного мужика, что лишь с чужой помощью усаживается в машину. — Черт, придется щас в участок ехать, оформлять уебка, — грустно выдыхая дым в сторону, Порко смотрит на Леонхардт. — Давай щас в участок, а потом за котлетами, обещаю тебе, точно за ними. Только ты чур ведешь, а то меня с таким еблом точно останавливать будут на каждом светофоре. И ржет, засранец, будто бы не он сейчас человеку пару гематом, рассечения, сотрясения, оставил.