Последний трек на стене

Неделю от него не было вестей. Телефон у Шатохина молчал, ни звонков, ни сообщений, но Глеб всё ещё был здесь, из города он так и не уехал. Их общение ограничивалось легким кивком головы в знак приветствия, когда они пересекались — Глеб шел на тренировку или с неё, а Артём редкие свободные минуты проводил у его подъезда. С одной стороны, Шатохин понимал, что они должны выдержать некую паузу, но одновременно с этим его не покидало ощущение, что они просто прожигают оставшееся им время. Где-то на задворках сознания гуляла мысль о том, что Глеб все равно рано или поздно уедет, но только бы не сейчас, просил про себя Артём. Только бы им выпал ещё шанс побыть вместе. Лёжа ночами без сна после тяжёлой работы на солнцепёке — голова становилась свинцовой, ноги и спина гудели, кожа горела — Артём искал любую информацию о Глебе в соцсетях. Голубин тоже был не слишком откровенным, в разговоре о себе отделывался общими фразами, да у них было и не так-то много времени, чтобы нормально поговорить, поэтому Шатохин цеплялся за любую возможность узнать о нем что-то новое. Ну, а ещё Артёму просто хотелось смотреть на него — хотя бы даже на фотографии. Его инстаграм был не сильно информативен — в нём только фотографии старых московских улочек, поездов и закатов с претензией на художественность, американские красоты — каньон, пустыня, национальный парк. Под каждым фото фраза из какого-то фильма или песни — но большую часть отсылок Артём попросту не понимал. На них не было самого Глеба, но что-то важное о нём отражалось в каждом снимке. Шатохин внимательно изучил и фотографии, на которых отметили Глеба, и вот тут было уже интереснее. Спортивные сборы в Турции, выезды, турниры, общие командные фото, редкие школьные, где Голубиных красовался в фирменном пиджаке, фото из клубов. На них Глеб улыбался призывно в свете неоновых ламп, в рубашке с расстегнутым воротом или в модной майке, а взгляд затуманенный, хищный, незнакомый. Рядом с ним девушки — длинноногие, длинноволосые феи на высоких каблуках и в обтягивающих платьях. Друзья — привлекательные, беззаботные парни с белозубыми улыбками, брендовыми шмотками, модными стрижками — они закидывают друг другу руки на шею, когда позируют, как это делают все кореша. Они — полноправная часть жизни Глеба. Когда Шатохин изучил его инстаграм вдоль и поперёк, он пошёл дальше и начал искать в других соцсетях. ВКонтакте нашлась его заброшенная страничка, Глеб не выкладывал туда ничего больше года, последняя запись на стене — фотография океана и какая-то грустная песня. Зато там было много детских фото, в основном с соревнований, где улыбчивый, маленький Голубин позировал со своей футбольной командой. Фотографии из спортивных лагерей, а ещё из поездок с родителями — Канны, Эмираты, Мальдивы. Отец — моложавый подтянутый мужчина с волевым подбородком, мама — высокая блондинка с рассеянной улыбкой, и маленький брат — Артём только оттуда и узнал о его существовании. Разглядывая фото, увеличивая их, изучая, Шатохин жадно впитывал подробности жизни Глеба. И улыбался, глядя на него, думая — какой же он всё-таки красивый. На некоторых фотках, особенно там, где у него длинные волосы, похож на миловидную девушку, и Артём даже пожалел, что у Глеба теперь короткая стрижка — было бы приятно их пропустить сквозь пальцы, намотать на кулак, оттянуть. Он уже хорошо знал маршрут Глеба, который тот проделывал каждый день — от спортивного комплекса до дома, и, через неделю, замаявшись ждать хоть какой-то весточки от Голубина, перехватил его по дороге. — Эй, — окликнул он Глеба, который быстрым шагом чесал через сквер во дворе школы, и, когда тот не реагировал, подбежал к нему, схватил за рукав. Напряженное выражение лица человека, готового дать отпор сразу же сменилось на улыбку. — Тёма, — он вытащил из уха беспроводной наушник, — ты чего здесь? — Я заебался ждать, когда ты соизволишь со мной связаться. Что происходит? — У меня телефон отобрали, — пожал плечами Голубин, — старый айпод вот оставили, и на том спасибо. Они молча оглядели друг друга. Осмотревшись по сторонам и, убедившись, что они тут, на раскалённой пыльной улице, одни, Шатохин кивнул: — Пойдём. Там есть… одно место. Тут неподалёку. Облизнув пересохшие губы, Глеб покачал головой. — Строгий тайминг. Опоздаю больше, чем на десять минут — сразу же звонок папаше. — Мы ненадолго, — продолжал настаивать Артём, — тут рядом совсем. Возле школы находилась заброшка — когда-то здесь начали строить школьный бассейн, но бизнесмен, выигравший тендер на объект, неожиданно свинтил с выделенными из бюджета деньгами за границу, стройку заморозили, поскольку не могли определить право собственности. Постепенно она превратилась в место тусовок для школьников, алкоголиков и бомжей, а так же для парочек, которым совсем негде уединиться. Раньше Шатохин с друзьями собирались там, чтобы выпить и курнуть перед школьной дискотекой, поэтому он хорошо его знал. Они прошли через заросли, которые окружали здание, Артём залез внутрь, прошёл по коридору, заваленному битым кирпичом, прислушался. Кроме них жарким летним днём тут никого не было, поэтому Шатохин вернулся к Глебу, подал ему руку, помог залезть. В одной из комнат они остановились, Глеб присел на импровизированную скамеечку, сложённую из кирпичей и досок, Шатохин опустился на пол между его раздвинутых ног, положил руки на бёдра, повёл вверх, обнял за талию, опустил голову, прижался к его груди. — Соскучился? — Глеб провёл пальцами по его волосам, погладил по спине. — Я вот ужасно скучал по тебе. У Артёма мурашки побежали и от ласковых его рук, и от этих слов, и от голоса. — Когда мы сможем нормально, по-человечески встретиться? — вырвалось у него. — Меня не пускают уже никуда, Тём. — А что если… Что если вот тут встречаться? Мы могли бы каждый раз, когда ты идёшь с тренировки… — Ну если только так, — Глеб улыбнулся мечтательно и, взявшись за подбородок, потянул парня к себе, — значит времени зря терять нельзя. Так и начались их встречи. Иногда, когда они подходили к заброшке, выяснялось, что там тусуются какие-то компашки младшешкольников, и тогда парням приходилось ограничиваться взглядами. Они садились на каменных ступеньках лестницы на заднем дворе школы, чтобы покурить вместе, и не находилось слов, чтобы выразить тот голод, что охватывал обоих в такие моменты. Мысли путались, пальцы, сжимающие сигареты, дрожали, и спустя пятнадцать минут они расходились, злые, неудовлетворенные, с неутихающим зудом под кожей. Но чаще всего всё-таки в заброшенном здании из красного кирпича они оказывались одни. Осторожно шли, прислушиваясь к гулкой тишине, останавливались в одной из маленьких комнат. То лето было аномально жарким — на солнце градусов под сорок. От близости разгоряченного после тренировки тела у Артёма кипит кровь. Руками, губами по покрытой испариной коже, торопливо, неловко, но возбуждение растёт, и вот уже, отбросив всякую стыдливость, Глеб опускается на колени при свете дня. Артём еле стоит, опираясь руками на кирпичную стену, пальцы сжимаются и скользят, оставляя красные следы под ногтям. Из-под ресниц он наблюдает за тем, как двигается внизу белокурая голова. Потом зажимает Глеба, который изгибается, покрываясь мурашками от жадных поцелуев, у стены и кончает ему в руку. Пару минут на отдышаться, прийти в себя, поправить сбившуюся одежду, быстрый поцелуй на прощание, и всё, отсчёт пошёл заново, до следующей встречи. Первым всегда выходит Глеб, а Артём стоит, курит и смотрит ему вслед через незастекленное окно. Смотрит до тех пор, пока фигура его не скрывается во дворе. Через неделю Глебу вернули телефон, и теперь у них были еще и переписки. Они договаривались о встрече, и Глеб старался всё чаще вырваться с тренировки пораньше. Едва только приняв душ, спешил к их неизменному месту встречи, где уже всегда сильно заранее его ждал, скуривая одну за одной, Артём. Так было и в тот день, только Глеб всё никак не появлялся. Шатохин уже измучился в ожидании, ведь обычно такого Голубин себе не позволял. Мелькали мысли о том, что парню просто надоели свидания в заваленной мусором заброшке. Как раз пару дней назад, в их последнюю встречу, он поранил там себе коленку о кусок разбитого стекла. С другой стороны, Глеб был достаточно прямолинеен, чтобы заявить о своём нежелании их отношения продолжать, если бы это действительно было так, но навязчивый холодок страха у Артёма в груди никак не хотел проходить. Конечно, надо бы им другое место найти, думал он, но какое, если у них в запасе есть какие-то сраные полчаса? Парень ходил туда-сюда, пиная кирпичные крошки и осколки бутылок, прошло уже минут сорок, а Глеб так и не объявился. И тогда, когда ожидание стало казаться абсолютно бессмысленным, но Артём тем не менее так и не тронулся с места, из-за угла школы показался Голубин, шагающий неторопливой походкой. Увидев Артёма, улыбнулся, но потом, разглядев выражение его лица, нахмурился и поспешил к нему. — Какого хрена так долго? — Шатохин сплюнул под ноги, откинул в сторону едва прикуренную сигарету. — В смысле? Так я писал же тебе еще с утра, перенёс время. Артём достал из кармана телефон, посмотрел на пустой экран. — Не было ничего, чё ты пиздишь. — Дай сюда, я посмотрю, — Глеб взял у него из рук телефон, начал копаться. — Ты когда последний раз себе обновление устанавливал? У тебя не тянет уже, вот телега и висит. Экран поменяй, через эти сколы не видно уже ничего. Артём было уже хотел вырвать телефон обратно, но тут Глеб сам поднёс экран к его лицу. — На, смотри. Видишь сообщение? У тебя телега лажает, вот ты уведомление и не получил. Или я хз что там у тебя, но телефон на последнем издыхании. — Ладно, — Шатохин всё-таки выхватил трубку, засунул в карман, — пошли уже. Едва они оказались в безопасном уединении, как Глеб, немного вспотевший и уже сильно возбуждённый, наклонился и поцеловал парня в губы, сначала осторожно и нежно, потому что чувствует, что Артём всё ещё злится, потом глубже и настойчивее. Шатохин оттаивает, начинает отвечать, и тогда Глеб просовывает ему язык в рот — который от мятной жвачки приятно холодит и щипет. Артём запускает пальцы в его волосы и притягивает к себе. Из штанов выпирает вовсю — что у одного, что у второго. Не разрывая поцелуя, Артём увлекает парня вниз, садится на бетонный пыльный пол, сажает Глеба сверху, чувствуя холодок его языка в своём рту. Желание нарастает. Глеб начинает двигать бедрами, прижимается ближе всем телом, хотя ближе уже нельзя, стонет в поцелуй, пока Артём просовывает руку ему в шорты. — Вот и всё на сегодня, — тяжело выдыхает Глеб почти сразу после того, как кончает, — мне уже пора. Артём кивнул, но только сильнее сжал руки, сложённые за его спиной, и положил голову на грудь, слушая тёплое дыхание. Поцелуев недостаточно. Быстрых ласк в одежде недостаточно. Жалких полчаса, проведенных вместе, недостаточно. Они просидели так почти десять минут молча, прежде, чем смогли разорвать объятия. Забывшись, парни вышли вместе, и, едва они вылезли из окружающих недострой кустов, как наткнулись на выходящего из-за угла Андрея с девушкой. — Чё это вы тут? — удивился он, оглядывая парней с ног до головы, и Артём покраснел, представив, как они оба выглядят со стороны — растрепанные волосы, помятая одежда, вспотевшие и смущённые. Пробормотав что-то невнятное, Шатохин поспешно с ним распрощался, пообещав встретиться вечером во дворе. Андрею вообщем-то было не до них — он спешил уединиться с дамой сердца и бутылочным пивом, пока дама не протрезвела и не передумала. Поэтому он, услышав сбивчивые объяснения, их вроде бы проглотил, но всё равно что-то в выражении его лица Артёму не понравилось. Вечером он никуда не пошёл — остался дома, помог матери убраться, попытался придать их жилью более привлекательный вид, что надо сказать не сильно помогло — чисто, но бедненько. С сожалением Артём вспомнил их прежнюю собственную квартиру — ту, которую пришлось продать, чтобы погасить долги перед кредиторами, после того, как прогорел отцовский бизнес. Это была большая, светлая двухкомнатная квартира в хорошем районе, в ней было много красивых вещей и дорогой техники, которая вся перекочевала в ломбард, после того, как брат основательно подсел сначала на кокс, а потом и на героин. Чтобы отвлечься от этих мыслей, Артём потянулся к телефон — проверить нет ли там сообщения от Глеба, и улыбнулся, увидев, что сообщение от него, конечно же, есть. Встречаться в прежнем месте было рискованно — можно было столкнуться там с Андреем снова, раз уж он тоже облюбовал это место для свиданий, поэтому в следующий раз Шатохин, пока ждал Глеба, прикидывал в голове, где они могли бы видеться. В подъезде? В сквере? В высотке? У него дома, пока матери нет? Он продолжал думать об этом и тогда, когда они жадно целовались в своём укрытии. Вдруг Глеб, прервав их ласки, потянулся к рюкзаку, который он бросил небрежно рядом. — Погоди, — остановил он заведенного парня и начал копаться в нём. — Ну что еще? — На, — он протянул обтянутую прозрачной пленкой белую коробку, — чтобы ты всегда был на связи. Шатохин тупо уставился на неожиданный подарок, пытаясь прикинуть сколько стоит такая вещь, и убрал руки в карманы. — Что это? — Это тебе. — Нахуя? — Тём, я же как лучше хочу. — Я не твоя тёлка, Глеб, — отрезал Шатохин, сверля парня взглядом исподлобья, — ты что-то путаешь. — Я не думаю, что ты моя тёлка, — парень заметно смутился, — это просто подарок, что в этом такого? — Нихуя себе подарочек, который стоит — сколько? где-то три, четыре? месяца аренды нашей хаты. — Не знаю насчёт твоей хаты, я просто хотел, чтобы у нас была возможность поддерживать связь, а не как в тот раз, когда я пишу тебе, а ты не видишь. — Мне не нужно от тебя ничего, — Шатохин уже начал злиться, — не нужно мне никаких подарков. — Знаю, я знаю это, поэтому и хочу тебе это дать, — Глеб попытался его успокоить, — потому что я в любом случае скоро уеду и… мне бы хотелось… если ты не против… Чтобы мы могли общаться. Хотя бы так, хотя бы по телефону. — Что значит скоро? Ты же сказал, что тебя не забирают. — Но уже середина августа, Тём, — покачал головой парень, — скоро начнётся учебный год. Опустив голову, Шатохин сжал кулаки до боли в ладонях. Он знал, что лето кончится, знал, что им придётся расставаться, но не думал, что время в горячке их встреч пролетит так быстро. — Чего молчишь? — Глеб просунул ему пальцы в сжатый кулак, второй рукой забрался под майку, но настроение на быстренько подрочить у Шатохина уже улетучилось. — Ничего, — Артём откинул его руку. — Ты… не хочешь… продолжать общаться со мной потом, когда я уеду, да? — тихо произнёс Глеб. — Не говори ерунды. Хочу, конечно. Я не знал, что ты этого хочешь. — Очень хочу. Поэтому и прошу тебя взять. Но Артём, посмотрев в его глаза, наполненные страхом и надеждой, заявил: — Я не возьму это, верни в магазин. Я сам заработаю себе на новый телефон, и мы обязательно будем на связи, не переживай так, малыш. Парню хотелось утешить расстроенного Глеба, поэтому и вырвалось это непривычное для него ласковое слово. Услышав его, Голубин сразу встрепенулся, глаза его загорелись, поцелуй, следом еще один. Дрожащими руками Артём задрал ему майку и попросил: — Встань. Глеб встал, опёрся руками на плечи парня, который, положив руки ему на бедра, притянул его ближе к себе. Ладонь Глеба сразу же легла на затылок Шатохина, но тот головой мотнул и руку его убрал. — Только не вздумай командовать, — сказал он, глядя на кусающего губы Голубина снизу вверх, — и глаза закрой, нечего на меня пялиться. Он поцеловал загорелый живот, опустился на колени, оттянул резинку спортивных шорт, достал оттуда напряженный член, облизал горячую головку и направил себе в рот. Когда всё закончилось, Глеб помог ему встать и прижал к себе так сильно, что Артёму стало трудно дышать, а потом начал зацеловывать пытающегося вырваться из плотного кольца рук парня. — Ну хорош уже, эй, — Шатохин прекрасно понимал, что его неумелые действия вряд ли могли вызвать такой восторг, было очевидно, что Глеба просто переполняет благодарность. — Иди, тебе пора уже, ты опоздаешь, — шептал Артём, но ему самому не хотелось его отпускать, хотелось продолжения. — До завтра тогда? — Я завтра работаю. Но через два дня… — Через два дня мы уезжаем в соседнюю область на целый день, там какой-то местечковый турнир товарищеский. Им обоим сложно было скрыть разочарования, да они уже и не пытались рисоваться друг перед другом. Всё было слишком очевидно, и это еще больше пугало. — И ещё кое-что, Глеб. Тут мы встречаться больше не сможем… Вдруг опять встретим кого-то… — Понимаю, — кивнул Голубин, — я всё понимаю, ты прав. Глядя на то, как Глеб бредет по пыльной дороге в сторону дома, Артём думал о том, какая всё-таки странная штука любовь — заставляет тебя делать такие вещи, о которых ты когда-то и помыслить не мог. В прямом и переносном смысле слова ставит на колени. Докурив, он вышел и тут впервые заметил, что на кронах деревьев, которые в изобилии росли вокруг заброшки, листья кое-где, но особенно на верхушках, уже окрашены в ярко-желтый, сияющий на ярком солнце цвет. И в воздухе, несмотря на жару, ему почудился первый, еще очень слабый аромат наступающей осени — дым от горящих костров, запах земли, скошенной травы и сырого асфальта. Остаток дня парень слонялся без дела по пустующим окрестным дворам. Ему не хотелось попадаться на глаза своей компании, не хотелось говорить с кем-то, перед кем-то притворяться, играть. В душе у него от предстоящей разлуки было муторно, но в то же время светло — на теле горели отпечатки поцелуев Глеба и его рук, кожа была пропитана им. К вечеру он оказался у проходных завода — того самого, где он подрабатывал прошлым летом. Ворота были открыты, и через них вытекал людской хмурый поток измотанных работяг, среди которых Шатохин пытался разглядеть знакомое лицо. Наконец, он увидел добродушного, седоватого мужичка, который вышел одним из последних, выбросил сигарету и подошел к нему. — Павел Андреевич, здравствуйте. Помните меня? Мужчина близоруко сщурил ясные голубые глаза и улыбнулся. — Конечно помню, Артём. Давно ты не приходил, с прошлого лета. Раздумал учиться всё-таки, да? — Нет, там как-то завертелось всё… Я думал, может теперь… если у вас есть время, конечно. И если у вас есть заказы, я мог бы помочь. — Давай, — обрадовался мужчина, — заказы есть и помощь мне нужна. Когда ты сможешь прийти? — А можно… можно прямо сейчас? Просто у меня задумка одна есть, хотел подвеску сделать. Эскиз придумал. Сможете мне помочь? — Почему бы и нет… Но надо сначала посмотреть твой эскиз. Давай попросим пустить нас обратно, дежурный, я думаю, не откажет, — мужчина кивнул, стараясь скрыть свою радость, и они оба направились обратно к заводским дверям. Теперь, в каждый свободный день, Артём ходил к своему учителю, который помогал осуществить его задумку, ведь Шатохину так важно было успеть реализовать её до отъезда Глеба. Встречались они редко — в основном им удавалось пересечься раз в три-четыре дня. Один только раз Глебу удалось вырваться погулять, и Артём решил устроить им настоящее свидание. Они пошли в кино, на дневной сеанс, где в маленьком, битком набитом людьми зале было жарко и до невозможности душно. Спасал ситуацию только коньяк, которое Шатохин предусмотрительно перелил в полулитровые бутылочки колы, и взял с собой. Фильм ужасов, на который они пошли, был дурацкий, ни капельки не страшный и даже не смешной, народ вокруг беззастенчиво пиздел между собой, не останавливаясь. Артём едва не подрался с парнем, который почти в полный голос обсуждал происходящее на экране со своей девушкой, но Глеб его остановил. — Чего ты бесишься? — шепнул ему Голубин, когда ему удалось усадить Шатохина на место. — Сиди, получай удовольствие. — Фильм отстой, кинотеатр отстой, вокруг долбоебы. Нахера я вообще тебя сюда привёл, — буркнул Артём. — Какая разница, что вокруг, если я с тобой? Мне все нравится, Тём, спасибо, что пригласил…— Глеб нащупал в темноте его руку, положил к себе на бедро и сжал солёные от попкорна пальцы. Шатохин начал оглядываться, опасаясь, как бы никто из окружающих этого манёвра не заметил, и, убедившись, что в темноте зрительного зала они в полной безопасности, осторожно погладил его в ответ. Я хочу всех твоих собрать, устроим тусу в честь окончания лета  Такое сообщение разбудило Артёма поздно ночью двадцать девятого августа, и у парня сразу же голова налилась чем-то вязким, свинцовым. «В честь окончания лета… в честь его отъезда», — догадался Шатохин.

Как хочешь Он ответил и, перевернувшись на другой бок, накрылся одеялом с головой. Охватившее его странное оцепенение не оставило ему сил на то, чтобы спорить с Глебом или что-то выяснять. Они почти не виделись последние полторы недели, да и короткие встречи только дразнили пробудившуюся чувственность, не принося никакого удовлетворения. К тому же, Артёму действительно хотелось большего — и не только в физическом плане, ему хотелось, чтобы их отношения вышли за рамки быстрых случек. Хотелось говорить с Глебом, слушать его истории, смотреть, как он улыбается, что-то обсуждать, о чем-то спорить, может быть, какими-то своими мыслями поделиться. Но на это всё у них времени не было, а в сообщениях выражать свои чувства Артём не умел, и переписки у них выходили какими-то сухими, словно общались чужие друг другу люди. Несмотря на то, что иногда Глеб писал ему что-то вроде: «я соскучился», «думаю о тебе», «хочу почувствовать твой член у моего рта», и Артём пытался ответить в том же духе, краснел, но ничего выжать из себя не мог. Собираясь на тусовку, Артём битый час провёл перед зеркалом, примеряя по очереди все немногочисленные шмотки из своего гардероба. Самыми приличными вещами в нём оказались вещи Глеба — та футболка и олимпийка, которые он ему давал одеть, и Артём напомнил себе, что нужно не забыть отдать их ему. Это был хороший повод заманить Глеба к себе домой — в этот день мать работала в магазине во вторую смену, должна была вернуться только за полночь. Артём напялил рубашку и джинсы, долго приглаживал волосы, которые отрасли за лето непослушными вихрами, осматривал себя в зеркало. Ему всё ещё не верилось, что Глеб реально мог запасть на него, что внешность его действительно могла ему понравится — в действительности он был к себе не по-справедливому строг. От его критического взгляда не укрылись и те изменения, которые произошли в нём за то время, что он провёл с Глебом — даже черты лица сделались мягче, спокойнее, ясные, ярко-голубые по-настоящему сияли, излучая любовь и нежность. Друзья Шатохина несказанно обрадовались, когда накануне он сообщил им новость. Встретившись у барыги, они начали наперебой обсуждать, чем именно нужно в магазине закупиться. Шатохин в обсуждении участия не принимал — ему не нравилась затея Глеба, он не понимал, почему они не могут просто побыть наедине, ему самому никакие тусовки и веселье уже были не интересны. Меряя шагами квартиру барыги, он заметил у зеркала целую батарею разных духов и попшикал на себя самым стойким. — У тебя хата свободна, мы же можем к тебе пойти? — спросил у Артёма Денис, когда они, захватив по дороге Глеба, все вместе направлялись в магазин. — Мать же у тебя во вторую смену работает сегодня, да? Он знал это, потому что их матери работали вместе в магазине, и Артём стушевался — ему хотелось оказаться там в конце вечера наедине с Глебом, а не вести туда толпу людей. Поймав на себе заинтересованный взгляд Голубина, он смутился еще больше. — Да… Но ко мне нельзя. Нельзя в общем, — решил не вдаваться в подробности Артём. Свободная хата нашлась у той самой девчонки, что и всегда, и, нагруженные гремящими и звенящими пакетами, парни направились туда. Через полчаса сладковатая дымка ганджи заполнила комнаты. Стаканы, наполненные разнообразным бухлом, поднимались в честь скорого начала учебного года, хотя для половины присутствующих, уже полноценно работающих, оно не несло никаких изменений в их серой жизни, зато школьники и учащиеся в шарагах ныли, не переставая. Вечеринка «Конец света» — так её назвал кто-то из местных умников, набирала обороты. Снова на всю гремела музыка, и Артём, который стоял на кухне, привалившись к подоконнику, думал о том, что сегодня, скорее всего, в полицию снова поступит звонок насчет нехорошей квартиры. Он вообще старался думать о чём угодно, лишь бы не о том, что Глеб завтра уезжает, что время, отведенное им, течет, как песок сквозь пальцы, а они так бездумно тратят его на какую-то вечеринку. Голубин много пил, мешал какие-то разноцветные коктейли, рассказывал девчонкам как именно готовят пина-коладу на Кубе и как употребляют текилу в Мексике, казался веселым, заставлял их смеяться, и Артём злился, глядя на него. И не только он — Шатохин подметил пару злобных взглядов в сторону Голубина, который собрал самых спросовых телок вокруг себя, от уже изрядно заряженных алкоголем парней. — Полегче, Голубин, — шепнул он ему, подобравшись ближе, — придержи коней, пока кто-то из местных пацанов тебе ебало не разбил. — Да ладно тебе, — отмахнулся Глеб. — Общаемся. Чего такого? — Ничего. Может этот кто-то буду и я, — буркнул Артём и отошёл. Недалеко — снова встал тут же, на кухне, у окна. Ему не хотелось выпускать Глеба из поля зрения, чтобы тот ничего лишнего не нахуевертил. Хотелось вырвать у него из рук очередную порцию коктейля, взять за руку и увести с этой дурацкой вечеринки. Он и сам уже понимал, что своим излишним к Глебу вниманием, привлекает внимание к себе самому, но ничего поделать с собой не мог — залипал на его улыбку, обнажающую чуть неровные белые зубы, на его руки, вымазанные в липком, сладком сиропе для коктейлей, которые он, смеясь, облизывал, на ключицы, выглядывающие из-под разреза майки. Не мог перестать смотреть на него, и ему уже было похуй на косые взгляды Андрея и других парней. Хозяйка квартиры достала блендер, Глеб мешал в нем ананасовый сок, кокосовое молоко, лёд и ром, и девушки с восторгом пробовали коктейль из его рук. А Шатохин сжимал в руках холодную бутылку пива и уже битый час пытался добить её, но ничего не лезло. В какой-то момент, когда всеобщее веселье достигло пика — надегустировавшиеся коктейлями самые смелые девчонки уже танцевали на столе, кто-то визгливо отбивался от настойчивых ухаживаний не менее пьяных парней, Глеб подвалил к нему и еле слышно произнёс: — Мы можем к тебе пойти? Шатохин поднял голову, оглядел его внимательно. — Можешь к какой-нибудь девчонке, из тех, что ты сегодня весь вечер обхаживал, пойти. — Тём, не дури. Мог бы тоже с кем-нибудь потусить, я бы тебе слова не сказал. — Настолько похуй, да? — Нет, но это бы подозрения отвело, — Глеб выразительно кивнул в сторону Андрея, который, наконец, дошёл до такого состояния, что напрочь забыл об их существовании. — Вот значит какая у тебя стратегия. Интересно. И как далеко бы ты зашёл для того, чтобы… — Тём, — оборвал его Глеб, — пошли. Я надеюсь всё-таки успеть потрахаться с тобой прежде, чем уеду завтра. Ухо, в которое Глеб это прошептал, моментально вспыхнуло, в горле у Артёма пересохло, а Голубин продолжил: — Я думал, нам придётся опять где-нибудь в заброшке ютиться, но если мы можем пойти к тебе, то давай уже пойдём. — Ты точно готов? — прошептал Артём в ответ. — Да… хочу тебя пиздец как сильно, — ответил Глеб. — Ты напился просто, поэтому так и говоришь. — Нет. Хочу, чтобы это произошло. Услышав такое, Артём смутился — ему даже не пришлось Глеба заманивать. Он, в общем-то, был готов — по крайней мере, старался подготовиться к этому моменту, чтобы снова не ударить в грязь лицом. Тщательно изучал теоретическую часть в интернете, а в кармане у него лежала пачка презервативов с увеличенным количеством смазки. Внутри всё холодеет, когда он пропускает вперед себя пошатывающегося Глеба. В темноте их обшарпанная квартира выглядит не так стремно, поэтому, захлопнув дверь, Шатохин наощупь нашёл парня и сразу прижал к себе. — Свет включишь? — прошептал Глеб. От него несёт спиртным, а ещё он еле держится на ногах, почти висит, закинув Артёму руки на шею. Шатохин не отвечает. Ощупывает дрожащими руками его тело, целует — губы на вкус вишневые — Глеб выебывался и весь вечер курил «Capitan Black», медленно расстёгивает молнию на его олимпийке. Кое-как скинув кроссовки, в темноте они добираются до спальни. Олимпийка падает на пол, Артём задирает края майки, целует грудь, живот, шею целует и прикусывает. Но Глеб его остановливает: — Где у тебя тут ванная? Пришлось Шатохину гостя в ванну вести, оглядев которую Голубин сначала растерялся — старая сантехника, проржавевшие трубы, запах сырости, невыводимая никакой химией черная плесень. Оставив его там, Артём поспешил в свою комнату. Развешенные на стуле шмотки запихал в древний скрипучий шкаф, открыл форточку, чтобы освежить запах старой квартиры, спрятал презерватив под подушкой и снова погасил свет. Что еще? Свечи зажечь? Шампанского? У них в холодильнике только початая бутылка водки, оставшаяся с Нового года, но Глебу, наверное, на сегодня уже хватит, а вот ему самому выпить бы не помешало — от волнения руки дрожат. Шатохин выпивает залпом стопку, и, пока ищет в шкафах, чем бы зажевать, обнаруживает коробку с елочными игрушками. Там есть гирлянда, неплохо бы смотрелась сейчас в темноте, создала бы романтический настрой, но, немного подумав, Артём от этой идеи отказался — вдруг от этой всей атрибутики Глеба разберет смех и тогда у них точно ничего не получится. Что можно придумать еще? Как там принято лишать кого-то девственности? Под звуки фанфар? Или под треки с родительского диска Romantic collection? Посыпать скрипучую кровать лепестками роз? Время идёт, Глеб всё еще плескается в ванной, а между тем, скоро заканчивается рабочая смена матери в магазине, так что они банально могут не успеть. Артём начинает нервничать, сжевывает весь найденный мармелад, хочет уже постучать Глебу, но тут слышит, как поток воды обрывается, и спешит в комнату, на ходу скидывая рубашку и штаны. Пол скрипит под осторожными шагами Глеба, он приближается, Артём, сидя на кровати, покрывается холодным потом. — Бля, — в коридоре раздаётся грохот, и парень подскочил Глебу на выручку, понимая, что тот в темноте по дороге что-то снёс. Ведёт его в комнату, и у кровати они останавливаются. Артём хотел было ещё раз спросить, уверен ли Глеб в том, что делает, достаточно ли он трезвый, всё ли он осознаёт, но, разглядев в темноте его полуприкрытые глаза, горящие желанием, его манящие, призывные губы, и выражение лица, в котором очевидный посыл — «ты можешь делать со мной всё, что захочешь», сразу передумал. Обхватив ладонями лицо, Артём его гладит и целует, чувствуя, как тяжелеет дыхание у них обоих. Они опускаются на кровать, Глеб бросает одежду куда-то на пол, ложиться на спину, а Артём остаётся сидеть у его разведённых ног. Нащупав лодыжку, он повёл ладонь вверх, коснулся губами колена и поцелуями устремился по бёдрам вверх. Но, прежде, чем приступить к минету, тянется к пухлым губам Глеба и нижнюю сильно прикусывает. — Ай, — вздрагивает парень, — ты чего? — За твоё поведение мерзкое, — прошептал Артём. — Только попробуй что-то подобное выкинуть, когда будешь в Москве. Как только представлю, что ты там с кем-то… На вечеринке… Если узнаю что-то, я тебя просто убью. — Ладно, — согласился Глеб, и провёл ладонью по затылку, по и так взъерошенным волосам, по обнаженной спине и плечам. — Я тебя услышал. — Что значит услышал? Так только ментам отвечают: «товарищ капитан, я вас услышал», — передразнил его Артём, руки его от себя оторвал и по бокам от подушки сильно зажал, нависая сверху. — Ты. Меня. Понял? Отвечай. — Понял, — выдохнул Глеб, который уже сильно возбуждён. — Да понял я тебя понял, понял. Поцеловав его, Артём почувствовал, что он в поцелуе улыбается. В живот ему упиралась горячая твёрдая головка, он потерся об неё и начал опускаться вниз. Глеб в ответ пальцы запустил в его волосы. Он взял член в рот, который был горячим и мокрым от смазки, несколько раз прошёлся вверх-вниз по стволу — делал всё точно согласно инструкциям в интернете, но пару раз зубами точно задел, потому что Глеб невольно дёрнулся. — Я ещё научусь, — извиняющимся тоном сказал Артём. — Эй, даже не вздумай тут ни с кем учиться, — возмутился Глеб, — меня дождись! — Конечно, — обрадовался Шатохин этому замечанию и снова вернулся к ласкам. Облизав ствол, он добавил руку, которой сжимал член, в то время как языком ласкал головку, держа её во рту. Глеб стонал, не скрываясь, всё громче, и чаще задышал, когда пальцами Артём проник внутрь. Медленно продвигаясь вперёд, лаская и надавливая, он приложил все усилия, чтобы самому не кончить сразу же, представляя себя внутри. Его собственный член стоял уже буквально колом, настолько невыносимо, что почти больно. Артём остановился, быстро поцеловал внутреннюю сторону бёдра, нащупал под подушкой припрятанный презерватив. Довольно ловко ему удалось его надеть, потом пальцами, которые теперь были все в смазке, продолжил растягивать вход. Он ласкал его неспешно, чутко реагируя на каждый вздох и движение, время от времени проходился языком по всей длине члена и беря полностью в рот. Глеб был уже в полушаге от оргазма, расслабленный и разгоряченный, когда Артём осторожно повернул его на бок и лёг рядом. Заменив пальцы своим членом, он медленно, далеко не полностью, вошёл и замер. Глеб замер тоже, застыл, кажется, даже не дыша. Тогда Артём успокаивающе погладил его по спине, провёл рукой вдоль выступивших позвонков, усыпал поцелуями плечо и шею. Дотронулся до его члена — к счастью, он всё ещё стоял и стоял довольно уверенно. Обхватив ладонью, Артём начал медленно его ласкать, и вот уже Глеб понемногу расслабился, задышал. Но, когда из его губ вырвался сладостный стон, и Шатохин толкнулся глубже, стон сразу же сменился на болезненный. Артём настойчиво продолжил ласки, замер, позволив и Глебу немного привыкнуть, и себе — к его одуряющей, волнующей тесноте. Он целовал его шею, а рукой ласкал ствол, думая о том, как сильно ему хочется не просто заняться сексом — а именно сделать Глеба своим, наставить ему отметин, заявить на него свои права, стать для него не просто первым, а одним единственным навечно. В голове у него помутилось, он взял Глеба за подбородок, заставил повернуться лицом к себе — на скулах румянец, глаза полузакрыты, губы искусаны — ничего прекраснее этого зрелища Шатохин ещё в своей жизни не видел. Его член дёрнулся внутри, Глеб застонал и хотел было отвернуться, но Артём его уже крепко держал. — Смотри на меня… — попросил он приказным тоном, — смотри на меня, пока я буду тебя трахать. То, как Глеб в ответ на него поглядел, его глаза — в них омут, желание, похоть, страсть, сорвало ему крышу напрочь. А когда Глеб подался навстречу, насаживаясь на его член, Артём и вовсе поплыл — и испугался, что кончит сразу же, потому что, то, что происходило, то, что он перед собой видел сейчас, было горячее самой горячей порнухи. Он начал двигаться, уже не обращая внимания на стоны Глеба, на его шёпот: — Потише… Помедленнее… Остановиться он уже не мог. Но тут его пробило на грязные разговорчики, и он начал шептать на ухо Глебу всякие пошлости, нежности, глупости, желая этим его отвлечь от боли и дискомфорта. — Хочу, чтобы ты кончил мне в рот, — произнёс он, не переставая его трахать, — мы никогда этого не делали, но теперь я хочу… Глеб застонал в ответ, выгнулся, снова подался навстречу. — Я так хочу тебя, я всё время о тебе думаю, — продолжил Артём, вколачиваясь в его тело, — ты такой охуенный… у меня член колом встаёт сразу, как только я тебя вижу… Часто и взволновано дыша, Глеб откинул голову назад и рукой, которая до этого сжимала отчаянно простыни, потянулся к своему члену, но Артём его руку перехватил. — Нельзя. Потерпи, мой ангел. В ответ Глеб протестующе заскулил, но послушался. — Но я уже почти… всё. — Знаю, малыш, знаю. Он медлил, мучая и любовника, и себя, потому что ему хотелось сделать Глебу по-настоящему хорошо. Но ещё больше ему хотелось, чтобы эта пытка никогда не заканчивалась. Артём отпустил его руку и снова положил Глебу ладонь на щеку — кожа была горячей, она пылала — потянулся к его губам, резко проник языком и начал трахать им рот, одновременно насаживая парня на свой на член. — Ты такой горячий… Такой узкий… Я сейчас кончу в тебя, мне так охуенно… И, когда он вставил ему глубоко, жёстко, до предела, так, что живот его оказался прижат к спине Глеба, то застыл на несколько секунд. — Прогнись, — прошептал Артём, — прогни спинку. И ладонью ему на поясницу надавил. Получив несколько секунд передышки, он приступил с новыми силами — сменил угол наклона, сжал член Глеба, который теперь при каждом движении толкался в его кулак, пальцем провёл по истекающей смазкой головке. Прошло меньше минуты, прежде, чем он почувствовал, как сжался внутри его любовник, и в этот момент в его руку ударила горячая струя. Голову тут же заволокло туманом, на какое-то время Артём оглох и ослеп, потерял контроль и несколько раз грубо и сильно толкнулся в него. Тут же и он сам с глухим стоном кончил, уткнувшись в затылок Глеба, вдыхая запах его мягких волос. Какое-то время они продолжали лежать так, пока не затихли последние импульсы оргазма в теле. Артём провёл ладонью по покрытой испариной спине Глеба и вытер пот со лба. — Малыш, — прошептал Артём, очухавшись, — нам лучше сразу одеться, мать может вернуться с работы сейчас. Глеб послушно потянулся за одеждой, опустил ноги на пол, начал вслепую натягивать шмотки. Артём сделал тоже самое со своей стороны кровати, а затем они снова легли, встретились посередине кровати, теперь уже лицом к лицу, вжались друг в друга, замерли. Шатохин ласково гладил Глеба по растрепанным волосам, а тот уткнулся доверчиво ему в шею. Какое-то время они находились в этом состоянии анабиоза, возможно, даже задремали, Артём так уж точно провалился в сон, пока шепот не вернул его в сознание: — Можешь принести мне воды? Парень привстал, но Глеб не спешил убирать с него руки, и тогда Артём ухватил его ладонь и поцеловал запястье показавшееся ему таким тонким, таким уязвимым. — Всё нормально? — тихо спросил он. — Да. — Тебе понравилось? Ну хотя бы не сильно больно было? — Всё хорошо, Тём. Было классно. Шатохин перелез через него и поспешил на кухню, пытаясь проморгаться, потому что перед глазами у него расплывались цветные круги. Наливая воду из-под крана, Шатохин заметил как у него трясутся руки, выпил воды сам, снова налил и понёс Глебу. Он наткнулся на него в коридоре. — Мне пора, — произнёс Голубин, застегиваясь. — Знаю, — обреченно ответил Артём, протягивая стакан. Сделав глоток, Глеб поставил его на тумбочку перед зеркалом и улыбнулся: — Я так и не кончил тебе в рот, как ты хотел. — В следующий раз тогда… — Ага. В следующий, — кивнул Глеб, и по его тону было понятно, что он понятия не имеет, когда он случится, этот следующий раз. — Протрезвел сразу? — спросил Артём, глядя на его грустное лицо. — Типа того. Они помолчали немного, потом Глеб подошёл к нему, положил руки на плечи. — Давай, — после паузы Глеб с трудом начал говорить, — давай только сейчас попрощаемся, хорошо? Я не могу представить наше прощание, где у меня даже нет возможности тебя поцеловать… — Ладно, — согласился Артём. Они стояли друг напротив друга в темноте коридора. Никто из них не решался произнести первое прощальное слово. Глеб переступил с ноги на ногу, посмотрел куда-то в сторону, поморгал, и притянул Артёма немножко ближе к себе. Они соприкоснулись лбами, разделили одно дыхание на двоих. — Я сделал тебе подвеску, — произнёс наконец Артём. — Она в форме сердца, её разделяют молнии… Я сам это придумал и нарисовал, сам сделал её… Он засунул руку в карман джинс, достал цепочку, разжал кулак, демонстрируя ее. Глеб смотрел, не чувствуя, как накатываются слёзы в уголках глаз. — Только не реви, бля, — попросил Артём. Дрожащими руками он поднёс ее к шее любимого, собрав последние силы в кулак для того, чтобы застегнуть цепочку. Сердечко красиво отливало серебром на чёрной майке, но Шатохин спрятал его под ткань. — Вот так носи, — сказал Артём, невесело усмехнувшись. — Так ближе к телу. Перехватив его руки, Глеб прижал пальцы к своим губам, сжал ледяные руки парня в своих как всегда тёплых и нежных. — Вот, — Глеб отпустил их и снял с себя толстую золотую цепочку с крестиком, которая всегда была на нем. — Возьми, пожалуйста. Я очень тебя прошу… Цепочка легко пролезла через голову и тут же оказалась одетой на Шатохина. — Ты ебнулся? Сколько она стоит? — нахмурился Артём. — Мне не надо этого… — Ты очень сильно меня обидишь, если не возьмёшь, — с чувством выговорил Глеб, — очень, очень сильно обидишь… У Шатохина уже не осталось ни слов, ни сил, чтобы спорить, ругаться, выяснять. Он просто смотрел на Глеба, который поддрагивающими пальцами заправлял массивный крестик под его рубаху, стараясь запомнить его образ весь, целиком. До конца он всё еще не осознавал то, что рассвет ему встречать уже одному, невозможно было поверить в то, что это человек, который принёс столько света и любви в его жизнь, завтра уедет. Глеб притянул его снова в объятия, в которых было так тепло и спокойно, сжал и отпустил. Из подъезда они вышли вместе, Артём довёл его до самого дома и на прощание только кивнул — говорить что-то было уже бессмысленно. — Я напишу тебе сразу, как только приземлюсь, — пообещал Глеб. — Ладно, — согласился Шатохин, а про себя подумал, что скорее всего парень забудет о своём маленьком летнем приключении в провинции раньше, чем самолёт наберет высоту. — Удачно тебе долететь. Он вернулся домой, прошёл в комнату и, не найдя в себе силы для того, чтобы лечь на кровать, в складках простыней которой ещё хранилось оставленное ими тепло, сел на пол, даже не раздевшись. Смутно, сквозь полудрём, он слышал как в первом часу ночи пришла мать, как она кипятила чайник, шумно умывалась, потом закрылась у себя в комнате и погасила свет. Когда небо посветлело, и лучи утреннего солнца озарили комнату, парень заметил футболку Глеба среди смятых простыней, а на тумбочке у кровати лежал в белой коробке айфон — Голубин его, конечно же, ни в какой магазин не вернул, оставил вчера в суматохе вечера. Поэтому и таскал вчера с собой рюкзак, а Артём даже ничего не заметил. Бросив взгляд на часы, Шатохин подумал о том, что именно сейчас Глеб должен выходить из дома, чтобы успеть на свой ранний рейс, и понял вдруг, что не может просто так его отпустить. Он выскочил из дома и припустился бежать бегом до заветного подъезда. Там стояло такси, а Голубин, под надзором бабки, погружал свой чемодан в распахнутый багажник. — Глеб, — окликнул его Артём, чувствуя как бешено колотиться сердце. Обернувшись, Голубин сразу же бросил чемодан, который грохнулся на асфальт и побежал к нему. Они влетели друг другу в объятия, едва не сбив с ног. Артёма обожгло его горячим дыханием, на короткое мгновение он ощутил удары его сердца, сжал, и тут таксист просигналил, а бабка принялась верещать что-то, что они уже и не слышали. Мир вокруг них сжался, окутал их плотным туманом и затих, а они смотрели друг на друга, не в силах оторваться. — Я люблю тебя, — произнёс Глеб. Шатохин ошарашено на него уставился, и парень поспешил добавить:  — Ничего не отвечай! Просто хочу, чтоб ты знал это. И всегда помнил. Сделал шаг назад, попытался отнять руку, в которую Артём вцепился, ему уже пора идти, но он всё медлит. Смотрит в глаза парня и ждёт. Да, наверное, ему всё-таки хочется это услышать. Но Шатохин не может ничего выговорить, стоит с открытым ртом и удерживает. А в голове только мысли о том, что надо было бежать, бежать вместе с Глебом, когда он предложил. А время между тем вышло, бабка, потерявшая терпение, решительно направилась к ним, Глеб всё-таки отцепил его пальцы от своей руки, повернулся и пошёл к машине. Закинул чемодан, багажник щёлкнул, парень сел на заднее и, когда автомобиль тронулся, обернулся, чтобы посмотреть на Шатохина через мутное, тонированное стекло. — Пока, — прочитал Артём по его губам, и помахал ему в ответ. Такси повернуло за угол и выехало из двора, рассерженная бабка грохнула тяжёлой железной дверью и скрылась в подъезде. В детстве Шатохин услышал поговорку, которая занозой засела у него в голове: «Любовь — это игра, в которой проигрывает тот, кто признается первым». Он всегда думал, что, услышав заветные три слова, другой человек моментально борзеет и принимается командовать, но в его случае вышло иначе: своим признанием Глеб обезоружил его и убил — привязал этим к себе намертво. Из тупого оцепенения Артёма выдернул завибрировавший в кармане телефон — звонила тетя, которая давно просила зайти к ней. Всё это время Шатохину было, разумеется, не до неё, но сейчас Артём был готов идти куда угодно, только бы не домой. Она купила ему костюм к школе, который он должен был хотя бы померить, чтобы проверить, угадала ли она с размером, не вырос ли он за лето. Оказалось, что нет, не вырос — штаны и рубашка оказались как раз. Артём стоял, как вкопанный, с кислым лицом, пока женщина любовалась на него и делала фотографии, чтобы отправить в вотсап родственникам в Комсомольске-на-Амуре. — Ну, какой красавчик, а? Жених! — подытожила она и разрешила ему переодеться обратно. Она приготовила завтрак — любимые артемовы пышные оладушки со сметаной и вареньем и сладкий чай, но у Шатохина кусок в горло не лез, он был не голоден, хотя не ел нормально уже вторые сутки. — Сынок, поешь, ну ты чего, Тёма, — уговаривала его тетя, и чтобы её не расстраивать, парень что-то в себя запихнул, прожевал и проглотил, хотя совсем не чувствовал вкуса. — Что у тебя вышло-то там? С этими занятиями? Вы поругались с тем мальчиком что ли? — осторожно начала она выяснять. — Ты о чём? Ни с кем я не ругался. — А что случилось тогда? Мне бабушка его на тебя жаловалась, и много еще чего странного наговорила, но… — Я не знаю, о чём базарит эта старая карга, — резко перебил её Артём. — Она сумасшедшая стерва. — Артём, не выражайся. Я, конечно, не поверила ей, с чего мне этим глупостям верить, — растерянно продолжила женщина, — но всё-таки, что у вас произошло? — Старуха несёт какую-то хуйню, — повторил парень зло — неприятное предчувствие засосало под ложечкой. — Ничего у нас не происходило! — Не выражайся так, Артём! Чтобы переметнуть стрелки, Шатохин спросил:  — А чего это ты не отдаешь-то этих кошек? Брать не хочет никто? — он кивнул на копошащихся у его ног котят. — Ой, с котами этими целая история вышла, — с готовностью переключилась женщина, — серого этого, облезлого, и правда никто не хотел брать, он шипел и злобился каждый раз, когда кто-то хотел его даже просто на руки взять. А рыжий ласковый — его хорошая семья согласилась взять, но у них он не ел, не спал, забился в угол и три недели сидел, исхудал весь, бедняга. А серый, которого я уж решила себе оставить, устраивал у меня тут страшное светопреставление — орал сутками, мебель драл, на меня бросался, не ел, не пил ничего тоже. Когда рыжего вернули, оба в норму пришли, дерутся иногда между собой, конечно, но куда без этого? Ну тогда-то до меня и дошло, что не могут они значит друг без друга жить, следовательно разлучать их ни в коем случае нельзя. Оставить придётся себе обоих, потому что этого серого, злого, ни одно семейство в здравом уме не возьмёт… Вот так вот. Артём? Ты чего это, Артём? Ты что, плачешь? — Ничего я не плачу, — Шатохин потёр глаза, на которые у него так внезапно навернулись слезы, и отвернулся. Телефон в кармане штанов жёг ему кожу — по его расчётам Глеб давным-давно должен был приземлиться, но он до сих пор ему так и не позвонил и не написал.