Дьявольский зной

Шепот молитвы в каменных стенах, Лезвие бритвы на тонких венах, Счастье наутро, горе под вечер Всё так странно и вечно.

Глобально ничего не менялось: кружок существовал, подготовка к революции продолжалась, пусть и не с былыми усилиями. Времени до декабря оставалось немного. Pierre занимался всеми поручениями самого Николая и, что немаловажно и ничуть не удивительно, продвигал свои собственные идеи от его лица – он умел искусно ломать спокойную быль. Но кое-что всё же произошло. Ставрогину въелось в память всё ещё тёплое дуновение ветра и палящее солнце. Заметно желтели листья и, он готов было поклясться, Верховенский на фоне был невероятно прозаичен. Грянула четырехверстная скачка с препятствиями. Лошадь Петра неслась с небольшим опережением и победа была очевидной. — За кого вы держите? — было слышно на каждом шагу. Для самого Николая вопрос уже был решён. Хоть излюбленное увлечение давно перестало его волновать – он сделал ставку на Верховенского и стал молча наблюдать. — Николай Всеволодович, — его одинокую идиллию прервал внезапно появившийся Алексей Кириллов. Он улыбнулся, жмурясь от солнечного света, пока железный взгляд не перекрыл ему воздух. — Господин Кириллов, — кивнул ему Nicolas. Более они не проронили ни слова. До тех пор, пока вдруг случилось непредвиденное: лошадь подвернула ногу и, не справившись с препятствием, тяжело упала вместе с хозяином. — Пётр Степанович, — вскрикнул Эркель, в мгновение отреагировав и первым бросаясь на помощь. Бежать сквозь толпу людей оказалось непросто и вскоре его возгласы невозможно было отличить от остальных. — Не убился, жив, — только и доносилось с толпы раз за разом. — Видать – всего ногу ушиб. Легко отделался. Сквозь гул слышалось общее неодобрение. Ставрогин скрестил руки на груди, нахмурившись и даже не пытаясь заглядываться вдаль. Но Пётр Степанович, кажется, ничуть не оскорбился, игнорируя и нарастающую боль в ноге, и эгоистичное общество. Пока Верховенский сплевывал кровь с разбитой губы, Николай не сводил с него глаз, едва он появился в поле зрения. Про себя он невольно отметил, что зрелище ничуть не казалось ему жалким. Смутило лишь одно: идущий рядом Эркель глядел на него с безумным восторгом и таким упоением, что трудно было не заметить и сослать всё на небылицы. — Как забеспокоился-то, — усмехнулся Кириллов, выводя его из транса. — А, Ставрогин? Николай раздражённо выдохнул, но, не подавая вида, сдержанно спросил: — К чему столь страстные высказывания? Лошадиные скачки весьма опасны были и до наших лет, — ответил он, не поворачивая головы. — А к тому, что Петр Степанович слишком интересен Эркелю. Кириллов говорил до глупости прямо и глядел на него с полуухмылкой так, как будто бы знал что-то ещё. — Вы изволите думать, что я глупый и этого не замечаю? — свирепо спросил Николай, сверкнув глазами. — Как смею? — Кириллов усмехнулся, явно довольный своей маленькой авантюрой. — Слушайте, Ставрогин, это лишь игра на словах. Ну-с, я пойду. Как увидите Петра Степановича, передавайте от меня пламенные и сочувственные речи. Возможно к моменту его выздоровлению, меня он может уже не увидеть. А затем Pierre пропал. Не без вести, конечно. И для Ставрогина это было невыносимо странным и непривычным. Изредка лишь он получал от него записки с новыми адресами и некоторыми теориями, написанными невероятно красивым почерком. Но, Бог видит, терзали Николая сомнения: поговаривали, что после столь громкого события великодушный Эркель зачастил с визитами к господину Верховенскому. Правда ли нет – но на каждом шагу. Сам же Николай Всеволодович ни разу не посетил его. *** Тёмную и без того комнату окутал полумрак. Николай периодически бросал быстрые взгляды в сторону плотно закрытого окна и что-то необъяснимое не давало ему покоя. Тишина давила на его рассудок. Ставрогин закрыл глаза и медленно повернулся – напротив он заметил большое зеркало. На него смотрело собственное отражение: лицо его было дьявольски красиво, но глаза выдавали ту порочность, что тяжёлым грузом копилась в душе. Едва мгновение, он зажмурился от резкой боли. На голове медленно, выедая всё святое, росли рога. Тяжела истина: перед ним находился самый настоящий бес – он сам. Николай хотел сорвать их с головы, отрезав кинжалом, но при очередных попытках они вырастали больше, а у самого основания макушки тело отзывалось жгучей болью. Багровые капли крови пали в ноги. Запах смерти был невыносимым, но он терпел, бесполезно надеясь на спасение. Чем больше он пытался избавиться от ноши греха, тем больше гибнул. Ядовитые ростки проросли сквозь его тело, забирая полагающийся воздух, и высасывали остаток жизни, разрывая на части. До тех пор, пока в дверь настойчиво не постучали. — Николя? Николай распахнул глаза и в страхе оглянулся: тихо слышится, как капает дождь, и силуэты за окнами становились нечёткими. Более не было тех холодных стен и убивающей тишины. — Прибыл Пётр Степанович, — раздался голос Варвары Петровны. Дверь в освещённую двумя свечами комнату внезапно открывается, но Ставрогин почти не реагирует. — Пётр Степанович, — слова давались ему с трудом. Видение чёткой картинки не покидало его, и он едва ли мог находиться в реальности. — О-о, — протянул он, будто насмешливо приподнимая подбородок и испытывая изучающим взглядом. — Что с Вами, Николай Всеволодович? — спросил Пьер, криво улыбаясь и медленно идя навстречу, прихрамывая на левую ногу. Ставрогин поднял глаза и увидел, что тот держит в руке клюшку, при ходьбе упираясь на неё. — Всё в порядке. Вы явились ко мне в столь поздний час. Полагаю, есть важные известия, — Ставрогин указал на стул, стоящий напротив и сложил руки на столе, с непривычным увлечением стараясь направить себя на разговор. Во рту было сухо, перед глазами все плыло, и он с трудом приходил в себя. Всё ещё чувствовался отвратительный вкус крови. — Доносчик найден, — усмехнулся Пьер, усаживаясь на стул. — Оставил после себя предсмертную записку, где ничуть не раскаиваясь, рассказывает, мол, не смог справиться тяжёлым грузом, замучали. Я-то ведь его, как ягнёнка, как крысу в мышеловке, поймал. Душу на изнанку вывернул, но... Он говорил настолько завуалировано и туманно, что у Ставрогина невольно взыграло подозрение. А на попытки расспросить тот и вовсе отвечал неразборчивым бредом. И, наконец, он закончил. — Более нет ни свидетелей, ни недоброжелателей. — Нужно спрятать набросок манифеста и остальные бумаги, — быстро и нервно проговорил Ставрогин, задумчиво поглядывая куда-то в сторону. — И сменить место для собраний, — кивнул Верховенский и развернулся в пол оборота. — А теперь соизволю откланяться, дела не ждут. Голос уже тише, спокойнее. Отчего-то казалось, что в нём что-то не так. То ли движения не те, то ли не было привычного огня в глазах. Выглядел он уставшим. Ставрогин кивнул и, зажмурив глаза, потянулся руками к лицу. Дождавшись, пока Пьер покинет поместье, он тяжело выдохнул. Спокойствие его продлилось до тех пор, пока стук в дверь вновь не нарушил его покой. Вскоре он получил известия о том, что пришла Лиза. Ставрогин встал из-за стола, разглаживая на себе едва заметно смявшуюся рубашку и заторможенно поднял голову. Казалось, прошла вечность перед тем, как отворилась дверь и в кабинет зашла Лизавета. — Николай Всеволодович, — она вежливо его поприветствовала в полупоклоне. Ставрогин всё неподвижно стоял у окна и лишь кротко кивнул. — Что-то случилось, Лиза? Она стояла подле и не смела взглянуть на него. — Признаться, я пришла к Вам намеренно. Она бросилась к нему и заключила в крепкие объятия, стараясь передать всё отчаяние и боль, что накопились в её душе в моменты разлуки. Это чувство не покидало её ни дома, ни в его объятиях. Ставрогин приобнял её одной рукой. — Я чувствую, что Вы чем-то обеспокоены, — с большим трудом заставив свой голос звучать ровно, горько сказала Лиза. — Варвара Петровна рассказывала, что сны Вам сняться дурные уже которую ночь. Расскажите, что творится у Вас на душе? Я ведь самый верный Ваш друг... Договорить Лизонька не успела. Не намереваясь более слушать чувственные, лукавые речи, Николай резко развернул её и прижал к себе, предотвращая попытки вырваться, но оных и вовсе не последовало. Взаимно он получил рваный, до невозможности покорный вздох. В ответ он сорвал с неё платье, не проронив более ни слова. Дверь за его спиной с глухим щелчком закрылась.