В одном маленьком степном городке...

      Август почти подошёл к концу. По Степи ходили одноги, тягуче скликая быков с дальних пастбищ, срезали твирь и несли её к лагерю, где вот уже год как жили выжившие горожане. В этом году трава практически не росла, но об этом можно было не волноваться – регулярный поезд исправно поставлял пострадавшим от эпидемии лекарства и «гуманитарную помощь».       Большая часть горожан привыкла к полувоенному образу жизни: ранние подъёмы и трудное строительство более никого не печалило. Они смирились со строительством Утопии так же, как и с растущей мощью Алой Марии. Но кое-что даже здесь оставалось неизбежным. – Тим! Слышишь, Тим! – спящего Ноткина ткнули в бок сквозь полог палатки, прошипели – вставай, пора!       Ноткин заворочался, пытаясь отмахнуться от назойливого посетителя, но, вспомнив о вчерашнем разговоре, спрыгнул с ящиков, служивших кроватью, захватил бутылку молока и выскользнул прочь.       У палатки ждал Спичка, всё время зорко оглядываясь по сторонам. – Давай, пошли! Не то всё проспишь! – Не проспал бы я, ну, – ворчливо откликнулся Ноткин, подозрительно оглядывая друга, – ты всё взял? – Хлеб захватил, а свечи со спичками Каспар принесёт, – скороговоркой ответил тот, утягивая рыжего в сторону.       Ноткин опешил немного: вчера о Каспаре речи не было, да они почти и не виделись с тех пор, как город разрушили. Ему, атаману двудушников, времени на встречи с этим хрустальным принцем не хватало, да и не хотелось особенно. Он-то со своими в башенке остался, а его ребятам со Вторыми вместе ой-ой как нелегко пришлось. – А ему-то с нами зачем? – Насупившись, спросил Ноткин, пока они втихую пробирались мимо засыпающего лагеря. Спичка в ответ только плечами пожал: – Свой у него интерес, мне не сообщил… – И как же он узнал тогда обо всём? Ты небось проболтался, язык без костей? – продолжил ворчать атаман, и тут же удивлённо ойкнул, словив крепкий подзатыльник. – Уй-юй! Чего дерёшься?! – Того! Нечего на меня всех собак вешать! – Обидчиво откликнулся мальчишка, разминая кулаки, – он вчера сам ко мне подошёл и сказал, мол, всё знаю, с вами завтра пойду, на болотах ждать буду, возле тайной пристани. Чудом Данковскому не попался, между прочим. – Вот оно что…это ты у него так подзатыльники ставить научился? Рукоприкладствует твой папашка приёмный, а? – Замолчи, а…вон лучше, смотри!       У лодочной переправы их ждала маленькая фигурка. Если бы мальчишки не знали кто это, они разом поверили в существование шабнак-адыг. – Ты уверена, что у нас всё получится? – поинтересовался Ноткин, помогая Ласке забраться в лодку, пока Спичка сосредоточенно возился с замком и цепью, – Что, если тебе это померещилось? Или вдруг это вообще Песчанка так новых жертв заманивает? Мы думаем, что её победили, а она в землю спряталась, переждала и опять… – Хорош стращать, лучше помоги оттолкнуть…один не справлюсь, тяжёлая... – Пропыхтел Спичка снизу.       Оттолкнув лодку от берега, они запрыгнули внутрь и прижались к сиденьям, стараясь не шевелить лишний раз вёслами: на берегу так не вовремя показался дозорный. К счастью для детей он, очевидно, плохо видел в темноте, и не заметил лодки, медленно уносимой течением в сторону топких горхонских болот. – Видишь ты его? – еле слышно выдохнул Спичка, накрывая Ласку своим свитером. Ноткин осторожно высунул нос из-под куртки, оглядываясь назад. – Нет, ушёл. Налегай на весло, Спичка, ходу, ходу, ходу!       Негромко скрипя вёслами, лодочка удалялась от лагеря выживших всё дальше и дальше, пока совсем не скрылась в высоком камыше. ***       Долго плыть им не пришлось: тайная пристань детей находилась совсем недалеко от начала болот, но была недоступна взрослым. Они всё больше переправлялись вверх по Глотке к кладбищу Хозяек или гораздо дальше, к острову Многогранника, чтобы повидаться с детьми. Никто не искал путь среди заросших болотных островков – в той части Степи попросту нечего было делать. Всё там поросло высокой-высокой сорной травой, камышами и какими-то вьюнками, так что никому из выживших и в голову бы не пришло плыть туда, чтобы оставить там лодку. К тому же доктор Данковский строго-настрого запретил приближаться к разрушенному городу, опасаясь, что зараза ещё может распространиться вновь. Только дети, игравшие здесь ещё до разрушения, помнили и о тайной пристани, и об узкой тропке, способной вывести аккурат к задворкам Каменного двора – к Яблоневому саду и Собору.       Теперь, конечно, ни от сада, ни от Собора толком ничего не осталось, да и тайную пристань дети посещали редко: в Уклад к Тае Тычик нужно было идти через другие болота, а днём в лагере все были слишком заняты переправой материалов через Глотку и основное русло Горхона прямиком на другой берег. Свободных лодок тогда толком не было, за пропажу грозило влететь по первое число. – Ты сейчас слышишь что-нибудь, Ласка? – Спросил Спичка, едва они с Ноткиным вытолкали лодку на берег и оглянулись по сторонам.       Девочка закрыла глаза и прислушалась, сжимая хрупкие пальцы на платьице. Некоторое время она молчала, а мальчишки слышали только стрёкот сверчков и далёкие отзвуки твири. – Слышу…– Наконец прошептала она, – Теперь…даже громче, чем там. Плачет...грустно. Темно…холодно.       Ноткин и Спичка переглянулись: Ласка с весны стала жаловаться, что плохо спит, слышит, что кто-то плачет. Её водили на старое кладбище, в Уклад, даже позволили приблизиться к ограждению у Станции, но на всё она отрицательно качала головой. – Ну…тогда пошли? Где ты слышишь плач? – Ноткин накрыл плечи девочки своей курткой, пока она оглядывалась вокруг. – Там…вон там. Где башня. – Ласка указала тонкой рукой вперёд и сама сделала первый шаг, но едва не упала, споткнувшись. – Давайте-ка я вперёд, тропинку получше протопчу, – сунулся Спичка, помогая девочке устоять на ногах, но кусты зашуршали, и навстречу вышел ни кто иной, как Каспар. – Давно не виделись. Пойдём, я протоптал тропу. – Он осветил лица своих друзей фонарём, задержавшись на Тимуре, и пошёл вперёд, освещая дорогу.       Ноткин, не сдержавшись, зло сплюнул в сторону, и поплёлся последним, бдительно следя, чтобы никто не напал на них со спины.       Некоторое время они топали молча: Каспар вёл их по высокой траве, Спичка то и дело оглядывался, следя за Лаской, а она внимательно вслушивалась в голос, звучавший только для неё. У Ноткина и вовсе не было желания говорить: чтобы невесть откуда взявшаяся злоба на вожака псиглавцев не выплеснулась наружу, он сосредоточенно следил за ситуацией, вслушиваясь в каждый посторонний шорох. Вдалеке, как ориентир, светился Многогранник. – Ещё чуть-чуть и выйдем к саду, – Произнёс Каспар.       И действительно, вскоре трава стала меньше, а потом дети и вовсе оказались на поляне с обломками старых яблонь. – Ты принёс всё, что нужно? Спички, свечи? Откуда вообще узнал, что мы направляемся сюда? – Ноткин теперь выступил вперёд и подошёл к заклятому другу, пока Спичка и Ласка оглядывали остатки сада. – Принёс, не сомневайся. – Каспар кивнул в сторону Спички, – Он как-то про Ласку рассказал. А потом и мои ребята говорили, что где-то плач слышат. Тоненький такой, как колокольчик. – Каспар мне всё-всё рассказал: и про плач, и что спать в Многограннике из-за него хуже стало…Я позвала его с нами. – Добавила Ласка и посмотрела в сторону сваленных в кучу обломков мусора, – Нам нужно туда. Там плачет…       Со всей осторожностью перебравшись через мусорную кучу, служившую ограждением, ребята оказались у разрушенной арки колокола и обломков Собора. Многогранник был совсем близко, но теперь не он привлекал всё внимание детей: все услышали тихий, горький девичий плач. Плакали устало и как-то совсем безнадёжно, будто от неизмеримого горя.       Ноткин поёжился, живо представив себе, как такой плач мог изводить жителей Многогранника: стекло усиливало его, резонировало, и даже самые тихие всхлипывания могли исказиться до истерических рыданий. – И ты что же, каждую ночь…– Он посмотрел на вожака Псиглавцев с искренним сочувствием.       Хан нехотя повёл плечами, потёр виски, ненадолго сгорбился, словно позабыв о роли хрустального принца. – Почти каждую. Зимой ещё ничего было, весной тоже, а с июля я и не спал толком. Знаешь же, сколько моих сейчас в лагере ночует? Всё поэтому. – Негромко ответил он.       Ласка, не слушая разговоров, подошла совсем близко к грубым камням Собора, погладила их ладошками. – Здесь…это здесь. Зажгите свечи скорее, ей так холодно и темно…– прошептала она, опускаясь на колени. – Её нужно согреть…замёрзла, совсем замёрзла, бедная…никто не заботился. Никто песенок не пел...Одна, совсем одна, долго, долго… Потерпи, сейчас, сейчас…       Она торопливо стала пробираться между обломков камней, пока не замерла в самом центре бывшего собора, слепо шаря руками по остаткам каменных плит. – Вот здесь…да, прямо здесь. Скорее, скорее, ей надо помочь…       Каспар и Ноткин расставили свечи по кругу, как велела Ласка, всё шептавшая что-то доброе в темноту, Спичка положил в центр хлеб и молоко и один за другим помог помог зажечь огоньки. – Выходи, не бойся. Ты ведь знала нас…ну? Мы не обидим…– Нежно прошептала девочка. Плач стих, и изумлённый мальчишки увидели в круге света знакомый силуэт: длинные светлые волосы, лёгкая юбка, браслеты на изящных руках… – Там так хорошо, на другом берегу…Там стучат каждый день…там растёт новый Город. Я знала, я верила, что у него всё получится. – Звеняще рассмеялся дух, но тут же сник – пламя свечей дрогнуло и почти погасло. – Только он совсем меня не помнит. Чуда не вышло…не смогла…не стала душой покоя…теперь так холодно…Так страшно здесь совсем одной…ну почему же он ко мне не приходит? Он ведь здесь…Он остался, он жив, я знаю… – Мы можем что-то сделать? – Ноткин посмотрел на Ласку, льющую в ноги духа молоко и крошащую хлеб. – Можем ей хоть как-нибудь помочь?       Спичка оглянулся назад, туда, где едва виднелись сигнальные костры лагеря выживших. – Может быть привести дядю Даниила? – предложил он, прикидывая, как будет объяснять учёному причину, по которой разбудит его среди ночи. – Не надо…не надо!!! – Ледяной порыв ветра едва не сбил юного взломщика с ног, – он…он же тогда…он себя не простит…он будет винить себя, я знаю…а он не виноват! Я ведь сама…но здесь так пусто…если бы я только догадалась, что не получится…что будет так пусто…Я сделала это для него…но мне холодно…мне так холодно…       Ноткин резким движением взъерошил рыжие волосы и отвернулся, чтобы не видеть, как по прозрачному лицу скатываются мерцающие золотые капельки. Пронзительный плач резал его без ножа. И не только его – Спичка бесконечно теребил рукава неизменной клетчатой рубашки, Ласка всё шептала и шептала что-то совсем неразборчивое, а Каспар в кровь кусал губы, глядя на страдающий призрак.       Наконец он взглянул на Многогранник, особенно сильно прикусив нижнюю губу, словно решился на что-то, и сделал шаг к кругу. – Что ты…нельзя! – Ласка испуганно отпрянула, когда прозрачные руки потянулись к главе Псиглавцев.       Спичка и Ноткин бросились было к Хану, но замерли, увидев, что произошло следом. – Ты всегда была добра к нам. Помнишь? – Спросил он у Евы, шаря в карманах, – Помнишь, как ты угощала нас чаем и давала почитать книжки? Помнишь, мы приносили тебе яблоки и цветы, чтобы у тебя дома всегда приятно пахло? – Помню…– Тихо раздалось в ответ. – Мы тогда назвали тебя душой покоя. Моя сестра говорила, что ты можешь ею стать. Помнишь? – Да…       Каспар достал из кармана осколок, который Ноткин узнал бы и спустя десятилетия. Стекляшка, которая откололась от грани во время их драки. Хан оставил ему шрам именно ею. – Ты нужна нашему новому городу. Ты нужна Утопии. Данковскому не хватает веры в чудо. Ты всё ещё нужна ему. Очень нужна. – Отрывисто проговорил вожак Псиглавцев, вскидывая руку с осколком вперёд, – Ты станешь беречь башню? Ты хочешь быть душой покоя, Ева?       Призрак Евы Ян задрожал, сияя всё ярче. Она хрустально рассмеялась, прижимая руки к прозрачной груди, затем раскрыла их навстречу Каспару. – Я смогу совершить настоящее чудо! Я буду беречь Розу Ветров! Я стану хранить её, чтобы все поверили…чтобы он увидел! – Это же…– одними губами произнёс Ноткин и зажмурился от ослепительной вспышки света, озарившей ночь.       Порыв ветра разом погасил свечи.       Когда ребята сумели открыть глаза, они увидели Каспара, держащего в руках осколок, переливающийся всеми цветами радуги. – Нам нужно отнести её в Башню. Вы…поможете мне? – Он оглядел Спичку, Ласку и задержал взгляд на Ноткине.       Тимур подошёл к заклятому другу, крепко взял его за плечо. – Мы поможем. Пошли скорее, Хан. ***       На рассвете лагерь выживших был разбужен небывалым зрелищем: со стороны топких болот то и дело выбирались дети в мокрых от росы псиглавых шапках.       Многогранник вдалеке сиял ярче обычного; тем удивительнее взрослым было видеть в камышах Каспара Каина, помогавшего своим маленьким друзьям выбираться на берег. Ласка стояла рядом и считала детей, а Ноткин и Спичка, пыхтя, то появлялись на берегу в лодке, то вновь скрывались в зарослях.       К пристани вышел сонный после ночного дежурства Данковский. – Это ещё что такое? – Хмуро поинтересовался он у Ласки.       Та демонстративно отвернулась, всё ещё сердясь на доктора за кладбище. Вместо неё доктору ответил Каспар. – Мы больше не сможем жить в нашей Розе. Время для игр кончилось и оставаться в гранях сейчас значило бы бежать от будущего, – сказал он, но горечи в его голосе вовсе не было. – Теперь там цветёт самая настоящая душа. Золотая. Свет новой Утопии. Вы же понимаете, господин Данковский?       Даниил всмотрелся в сияющую башню, щурясь от ярких лучей и удивлённо заморгал: он видел не Многогранник, а смеющуюся Еву Ян, танцующую на облаках, сотканную из ослепительного света. – Это… – Это взаправду, дядь Дань. – Улыбаясь, кивнул ему подошедший Спичка.       Хан оставил доктора на пристани и пошёл к лагерю. Его догнал атаман двудушников. Крепко сжал плечо, заставив остановиться, пытливо всмотрелся заклятому другу в лицо и выдохнул наконец сердито: – Знаешь, как я по тебе скучал, Каспар? – Знаю, – ответил он и тут же крепко обнял опешившего Ноткина, шепнув ему на ухо: – Я тоже, Тимур.