В одном маленьком степном городке...

      Она проснулась от слабого дуновения холодного воздуха, невесть откуда проникшего в юрту. Сын дремал рядом, с головой накрывшись отцовской тяжёлой курткой – в утренней тишине она чётко слышала его дыхание. – Спи, Мири. Ещё совсем рано.       Её мужчина задёрнул полотнище входа, подошёл к их ложу, склонился над ней, грубыми, сильными руками огладил виски и шею. – Зачем ты выходил? – Она поднялась и села, поджимая ноги, чтобы он опустился к ней поближе. – Меня позвали травы. – Не рано ли? – Она склонила голову набок, заплетая кудри в толстую чёрную косу, – ты говорил, они цветут к осени, а сейчас только начало лета. – Травы – голос нашей земли, Мири. Когда Мать Бодхо хочет что-то сказать, она посылает урожай. Сегодня травяные невесты явят нам волю Матери. Они расскажут, отчего её голоса мешают нам спать.       Он протянул к ней руки – она подалась навстречу, устроила голову на его груди, греясь о большое, сильное тело, прячась от неуютного степного холода, который так и не стал привычным ей. А ведь прошло уже 7 лет. Именно тогда родители приехали сюда с молодой Мириам; тогда же она встретила его – молодого степняка, ученика шамана, почитаемого в Укладе и принятого в новом городе.       Сын завозился под курткой, смешно залопотал, будто молодой телёнок, сбросил с себя плотную ткань и стал тереть кулачками глаза. – Смотри-ка, тоже травы слышит. – Она поднялась, взяла ребёнка на руки и вернулась с ним к мужу, расстегивая блузу и приговаривая, – станешь большим, станешь как твой отец…примешь старшинство, будешь беречь Уклад… – Нет, – покачал головой мужчина, наблюдая, как мягко поднимается лунно-белая грудь жены, – когда он гуляет по Степи со мной, он не видит трав. Не имеет к ним почтения. Он будет как ты. Он будет строить новое. Мать Бодхо не греет его следы. – Она просто не поспевает за его шагами, – Мириам улыбнулась, – Сам знаешь, как быстро он бегает! – Быстрые ноги судьбу не обманут, Мири. Как бы он и от нас не сбежал. ***       Участвовать в вечернем празднестве ей, его женщине, было запрещено древними степными обычаями. И хотя местные называли Мириам на свой степной манер «Мерием», она не перечила своему мужу. – Все таинства откроются тебе со временем, Мири. Эта земля приняла тебя, значит, ты станешь здесь своей. Всё придёт. – Уговаривал её молодой шаман, будущий менху.       И она верила ему, и шла за ним, и родила ему первенца, которого отчего-то не видели местные духи. Степнячки шептались, что он слишком похож на неё, а это дурное знаменование, ибо сын должен идти по стопам отца, ибо сын – юный стебель из корня отца, ибо сын – наследие отца, не принадлежащее матери. – Ты ещё вырастешь и будешь совсем как папа. – Шептала Мириам своему малышу, целовала его в тёмные кудри, маленькие мягкие ладошки, бледные щёчки, – а если ты уйдёшь в город, то это тоже будет верно, мой милый, мой хороший, мой маленький. Ушла же твоя мама сюда…а ты будешь лучше. – Не нежничай с ним лишне, тэнэг Мерием, – ругались степнячки, – не то он вырастет в твою кровь и духи его не защитят! Где его оберег? Почему он не носит его на шее?       Ей нечего было ответить на их нападки. Чужая, глупая, упрямая, приехавшая в строившийся город совсем молодой и ушедшая в незнакомый, дикий мир, чтобы стоять рядом со своим мужчиной, быть его тихой тенью, верной и любящей…что она могла противопоставить рослым степнячкам, знающим обычаи?       Их смуглые дочери танцевали, вызывая травы; их сыновья водили быков на далёкие пастбища; их мужья – высокие, крепкие, молчаливые – резали по таинственным линиям и поклонялись таким существам, которых далеко отсюда считали лишь выдумкой.       Мириам была чужая, а её первенец – не здешним. Она надеялась только, что грядущий Тайлаган, где мужа возведут в ранг Старшины, откроет врата не только ему, но и его сыну. – Это ничего, мой маленький. – Говорила она украдкой, поправляя сынишке длинную рубашку, – Сегодня ты пойдёшь с папой. Сегодня ты увидишь, как раскроются небесные врата, а потом расскажешь маме, правда?       Сын кивал с важным видом и сжимал в маленьких ладошках оберег. – Эже минь…пойдём туда! – Он приобнял маму за шею, схватил её за руку и со всей силы потянул в сторону от степного поселения, туда, где стучал, рос и разрастался каменный город, привычный и родной ей.       Мириам гладила сына по волосам, обнимала покрепче и улыбалась степнякам.       Жена будущего Старшины не должна бояться.       И не должна мечтать о каменной клетке.       И уж конечно об этом не должен мечтать его первенец.       Мириам было страшно. ***       Празднично пылали костры на Кургане Раги. Все мужчины Уклада и их сыновья, все одонги собирались на большой праздник.       Далеко в степь разносился переливчатый хор варганов, смешивался с гортанными вскриками и тягучими, что горький мёд, низкими напевами.       Хорошо было допущенным к празднику травяным невестам – единственным женщинам, которым дозволялось видеть ритуалы Тайлагана и быть его частью. Босые их пятки стучали по тёплой земле, звенели крохотные колокольцы в волосах и на тонких запястьях. Все они, как одна, вились вокруг маленького сына будущего Старшины, оглаживали его, разрисовывали молочно-белую кожу степными тавро, травяными соками благославляя первенца. – Дитя менху! алдар суут хүүхэд*! – Смеялись они, оплетая мягонькие ручки травяными браслетами, венчая маленькую голову пышным венком. – Хачин эмэгтэйн хүүхэд**. – Глухо ворчали одонги, но никто не смел обидеть мальчика.       Мать Бодхо напоили свежим молоком и чистой бычьей кровью, искрошили лучшего горячего хлеба, раздали мужчинам мясо для их семей. Наступил черёд таинства гаруспиков и невест: страшное, древнее гадание, основанное на силе и покорности, вере и доверии. – Пусть выйдет сюда молодой Исидор, возводимый в ранг Менху. Пусть приведёт нам своего первенца и свою невесту. – Хрипло провозгласил старшина Сарны.       Исидор поднял сына на плечи и выступил вперёд. По его лицу плясали тени и отблески костра отражались в ясных глазах; мальчик сидел тихо, с высоты отцовских плеч рассматривая поляну и широкий камень, устланный травами.       Навстречу менху из толпы невест выступила самая красивая – рослая, статная, почти уже нагая, трудолюбивая и гордая этим. – Духи будут говорить с тобой через её плоть, эмшен. Поведай нам, что ждёт Уклад. Поведай нам. – Поведай нам! Поведай! – эхом откликнулся народ.       Исидор усадил сына на большой камень и отправился к алтарю. ***       Мириам видела белый дым. Мириам слышала пение. Звёзды сияли над Степью и Мириам: тысяча глаз, о которых Исидор так любил рассказывать ей и сыну. Мириам увидела чёрный дым, услышала испуганные крики, горестные стоны невест. – Эршер!!!       Ноги сами принесли её к Кургану Раги.       Она растолкала мужчин в стороны, будто раненный зверь, взбешённый и испуганный собственной болью. Сердце её билось, как бешенное, а после увиденного оборвалось: на алтаре лежало растерзанное тело невесты, а её первенец, её чистый мальчик, весь дрожал и хрипел в руках отца. – Что с моим ребёнком?! Что с моим сыном?! Что ты сделал?!       Она кричала, рвалась к менху, её удерживали в несколько рук, а в губы ткнули кожаную флягу с травяным горьким настоем.       Сарны приблизился к женщине, властно поднял её голову, заставил смотреть себе в глаза, слушать свой злой, холодный голос. – Таинство Тайлагана, Мерием, состоит в том, чтобы выведать у духов судьбу Уклада. Чтобы задобрить Мать Бодхо и Боса Туроха. Чтобы отвести чёрную беду. Все думали, что муж твой – белый менху, что с ним говорит Мать Бодхо, что ведает ему свою добрую волю и греет его следы. Но из недр земли жадными глазами смотрела Суок, смеялась Суок, диктовала злую судьбу, диктовала гибель. Вышла из тела дочери земли злая посланница Суок, но вышла не к твоему мужу – к твоему сыну. Эршер – чужак, плоть от твоей плоти, от твоей непокорной души. А ты не часть Уклада, тэнэг Мерием. И духи, берегущие детей Бодхо, не стерегут тебя и твоего сына.       Мириам бессильно застонала, обвисая в руках окруживших её степняков. Они подтащили её к мужу, стоящему с маленьким Эршером у алтаря. – Исидор…пожалуйста…пожалуйста…ты ведь шаман, теперь ты – менху! Сделай что-нибудь…– взмолилась она, обвивая руками руки мужа.       Мальчик в его руках был совсем бледным, белым, как снег, выбеленным, как кость. Степняки называли это «поцелуем Суок». Скорая, как взмах косы, хворь, уносящая в считанные минуты. Считалось, что от неё не было лекарства.       Исидор передал сына на руки Мириам, долгим взглядом всмотрелся в её отчаянные глаза и, окунув перст менху прямиком в сердце жертвенной невесты, смочил сыну белые губы. – Что ты делаешь, кровный! – Вскричал Сарны, – жертву забираешь у Суок! Обделяешь Боса Туроха! – Я спасаю своего сына. – Хрипло ответил мужчина.       Маленький Эршер перестал дрожать в руках матери. ***       Он умер через год, так и не оправившись до конца от страшного ритуала, вдали от злой тысячеглазой Степи. Мириам, уставшая, измотанная тяжёлым годом, опустошённая гибелью сына, стояла на крыльце их дома и смотрела, как наступает новое лето.       Она не знала, что через год родит ещё одного мальчика, но не увидит его лица. Она не знала, этот мальчик ничем не будет похож на неё. Она не знала, что злая Суок, рассерженная и голодная, вырвется на волю и изольёт свой гнев на менху, что не дал ей забрать своего первенца.       Ни о чём не знала бедная Мириам, но упрямо всматривалась вверх, в звёздное небо, надеясь среди тысячи глаз увидеть и глаза её маленького сына, теперь уж точно ставшего частью Степи. – Спи, мой зайчик ясноглазый, мальчик дорогой…