В одном маленьком степном городке...

      Марк, постукивая тросточкой, прошёлся вдоль сцены и скептически воззрился на висящего над ней трагика. Тот, углядев внизу режиссёра, натужно заскрипел верёвками, пытаясь выпутаться. Естественно, у него ничего не получилось. – Маэстро, – жалобно раздалось сверху в перерывах между ожесточённым пыхтением и яростным подёргиванием конечностей, – сделайте же что-нибудь! Снимите меня отсюда! – Я тебя туда не вешал, – рассудительно ответил Марк маске и рассеянно посоветовал, – кто повесил, тот пусть и снимает. – Мы не можем, – раздался гнусавый голос из-за декорации города, – у нас лебёдку заело.       Трагик наверху тихонечко взвыл и попытался дотянуться до связанных конечностей свободными, чтобы, очевидно, хоть как-то изменить своё плачевное положение. За сценой глухо переругивались, вспоминая чью-то маму, дальних родственников и существ из степных преданий, туманно обещали «обломать клюв» и «пересчитать перья». В остальном же вокруг царила тишина – большая часть актёров ушла отсыпаться перед премьерой. Только привязанный трагик тоненько поскуливал на одной ноте, вцепившись свободной рукой в верёвку.       Марку это не понравилось. Ему вообще не нравилось, когда театр начинал напоминать цирковой балаган – по своим причинам, и всё же... – Прекрати скулить, – сказал он повешенному, – это разве по сценарию? Нет? Вот и прекрати. – Я высоты боюсь…– сообщили ему плаксиво. – Давно? – Что «давно»? – Боишься. – Не очень…когда повис, тогда и испугался. – Значит, когда снимут, тогда и перестанешь? – Вкрадчиво уточнил Марк, прислушиваясь к шуму за сценой.       Там, кажется, от слов перешли к решительным действиям: жалобно скрипели доски, вверх поднимались облачка пыли, из-под декораций выкатилось несколько бусин и ампулок с морфием. Вместо поломки клюва теперь неэлегантно сообщали о жгучем сиюминутном желании «открутить бошку» и, судя по звукам, тут же воплощали его в реальность. Безусловно, желаниям следовало исполняться, но Марк категорически не был согласен с тем, чтобы их исполнение приводило в упадок театральный реквизит. – А ну прекратить! – Прикрикнул он на декорацию.       Очертания домов перестали колыхаться и пылить. Громкая возня за картонными стенами прекратилась, и из-за сцены показались хмурые мужики в костюмах Исполнителей: у одного из них под глазом наливался синяк, второй сердито потирал не то живот, не то колено – под балахоном было совершенно непонятно.       Яблоко раздора, многострадальная лебёдка, немым укором вырисовывалась где-то сзади. Там же валялись клювы-головы и длинные перчатки.       Марк нахмурился, осматривая драчунов. – Вы ещё кто такие?       Мужики изумлённо переглянулись: – Маэстро, вы чего?.. Мы же… – Знать вас не знаю, – безапелляционно заявил тот, – что вы делали в подсобном помещении театра? Вход туда разрешён только сотрудникам и крысам! – Я всё слышу, – сердито раздалось из суфлёрской ямы. – Прошу прощения, – повинился Марк, – сотрудникам и одной крысе. – То-то же, – сказали из ямы и замолчали. – Ну так что? – Марк смерил мужиков внимательным взглядом и задумчиво перевёл его на трость.       Те попятились, переглянулись ещё раз, а затем, не сговариваясь, кинулись к своим клювастым головам и натянули их, а затем вновь вернулись к маэстро. Тот несказанно обрадовался: – Клюв! Коготь! А я вас везде ищу! – Так мы чинили лебёдку, – нашёлся с ответом Коготь. – Ага, – подтвердил Клюв, – а то её что-то заело. – А у нас вон, – Коготь задрал голову вверх, – висит. – Висит, – развёл руками Клюв, – и высоты боится.       Марк на всякий случай ещё раз посмотрел наверх. Трагик продолжал висеть. – Действительно, всё ещё висит…– пробормотал он и вновь строго уставился на Исполнителей.       Те опять на всякий случай попятились, упёрлись спинами в декорацию города, поняли, что отступать некуда и приняли пафосно-торжественный вид, готовясь не то наизусть цитировать любимого режиссёром Ларошфуко, не то разглагольствовать о глубине театральной игры и таинственных связях между актёрами и исполняемыми ролями.       Марк не понаслышке знал, чем обычно заканчиваются такие разговоры: декорационная комната запиралась, реквизит покрывался пылью, актёры ленились и хирели без должного уровня эмоционального напряжения и внимания публики. Чтобы не дать такому случиться, он сделал неуловимый жест тростью и указал пташкам в сторону швейной комнаты: – Так! Марш туда! Марш-марш, без разговоров! Про глубокую игру, катарсис и ваши степные сказочки про костяные дома я уже сто раз слышал, надоело. Займитесь-ка, голубчики, делом… – Каким ещё делом, маэстро? – поинтересовался привязанный трагик, изворачиваясь от любопытства. Марк хлопнул в ладоши: – Нам наконец-то профинансировали новую постановку! Публика уже давно хочет увидеть от нас премьеру! В этот раз мы должны как следует постараться, чтобы воодушевить их! – Ну да, ну да, – проворчал, кажется, Коготь, пытаясь почесать ушибленный глаз через клюв.       Сделать это у него не получилось, он в сердцах попытался сплюнуть и страдальчески застонал. Клюв сдавленно засмеялся над незадачливым коллегой, но Бессмертника, кажется, это вовсе не волновало. – Никаких «ну да»! И никакого Ларошфуко, пока не обновите себе костюмы. – И я? – с надеждой спросил трагик.       Марк в глубокой задумчивости посмотрел наверх, затем на лебёдку, снова наверх. – Нет, – наконец решил он, – ты и так красивый. – А что же мне тогда делать? – поинтересовался трагик с явным вызовом, – я тоже хочу что-нибудь делать!       Бессмертник задумался ещё глубже. – Ты виси пока. Будешь символизировать. – Что? – Говорю же, будешь исполнять роль важного символа. Символа подвешенности нашей постановки, например. Или мира, висящего на волоске. Или…       Бессмертника понесло. Клюв и Коготь, подумав, ушли в швейную комнату, по дороге зачем-то прихватив мешок с бусинами и косточками для костюмов травяных невест.       В яме кто-то сыто чвакал.       Лебёдка вяло поскрипывала. Привязанный трагик легкомысленно раскачивался под потолком, обозревая театр и маэстро сверху вниз.       Кажется, новая роль начинала ему нравиться.