В одном маленьком степном городке...

      Данковский спал и в кои-то веки не видел снов. Была ли причиной тому усталость, или морозная чистота ноябрьских ветров, не дающая проникать в юрту травяному запаху – никто сказать не мог. Но доктор спал, изредка поводя лопатками, и периодически утыкался носом куда-то в шею младшему из близнецов-архитекторов.       Хотя до календарного начала зимы оставалось не менее пары недель, по утрам на травах обнаруживалась изморозь. Мелкие лужицы у топких болот замерзали, а земля выглядела стылой и твёрдой.       Уклад вернул с долгих летних пастбищ огромные бычьи стада; теперь у одонгов всё чаще можно было выменять не травы, а бутылки с тёплым молоком.       Данковский долго не мог привыкнуть к его вкусу и жирности, но после кофе с «фирменными горхонскими сливками» от Андрея нет-нет, да и брал себе и Петру бутылку.       Обычно это бакалавр будил сонного Стаматина, чтобы тот не проспал очередное совещание по планировке будущего нового города, однако сегодня день вовсе не обещал быть обычным. – Дань, – тихо сказали в тёмную макушку, – вставай. – М-м-м-м, – сонно раздалось ниже.       Пётр задумчиво смотрел, как докторовы руки скользят по его телу, ощупывая, пальпируя – проверяя, всё ли с ним в порядке? Вероятно, это выработалось у Даниила, пока он лечил его от зависимости и большую часть времени проводил рядом, тщательно следя за состоянием спящего. Сам же он мало что помнил: много спал, много ел, пил много лекарств и снова много спал. Дни сливались в один, бесконечно долгий. Только в середине октября, когда зарядили мелкие дожди, Пётр смог посещать палатку строителей и принимать участие в возведении Утопии. А с доктором…с ним всё вышло как-то само.       Данковский, действительно по привычке ощупав Петра и убедившись, что с ним всё хорошо, разлепил мутные глаза и медленно сел, тупо уставившись в плотную ткань юрты. – Что-то случилось в лагере? – Он сморгнул сонную пелену и стал растирать шею и плечи, явно готовясь к очередному трудовому дню.       Но Пётр сел рядом, мазнул поцелуем по виску, качая головой. – Нет. Я кое-что хочу тебе показать. Одевайся и пойдём, ты такого ещё долго не увидишь. – Ты ведь сам ещё не оделся, – Даниил, как кот, потёрся щекой о голое плечо, но слез с ящиков, нашаривая сложенные вещи.       Пётр пожал плечами и развернул свитер, служащий им обоим подушкой. Раз-два, и вся недолга, а доктор только в брюки влез. – Смешной ты, когда сонный, – сказал ему архитектор, выглядывая наружу, – быстрее, а то всё прозеваешь.       Руки в перчатках обвили грудную клетку, тёплое дыхание щекотнуло ухо: – С удовольствием бы прозевал, знаешь. Хотя бы полчаса ещё. – Нет, опоздаем. – Ответил Пётр и утянул Даниила на улицу.       Они прошли мимо спящих юрт не оглядываясь, ёжась от пронизывающего утреннего холода, практически не говоря друг с другом. Даниил только по привычке поправлял на Петре накидку поверх свитера и периодически тихо спрашивал: – Не мёрзнешь? – Не мёрзну, – отвечал младший архитектор и улыбался.       Он привёл доктора к самому краю топких болот, к пристани, откуда сплавлялись материалы для строительства города. – Помнишь, я рассказывал тебе про оптические иллюзии в архитектуре, Дань?       Данковский кивнул, растирая руки в перчатках. – Да. Но большую часть я не понял, – он закашлялся, – разве что это было необходимо вам для постройки Башни…       Пётр хмыкнул. – Так и есть. Оптическая иллюзия, тест на вырост: ты всё время видел бумажную башню, так? – А ты всё время говорил, что она стеклянная. – Даниил обнял младшего архитектора за плечи, посмотрел вдаль и вдруг удивлённо замер.       Многогранник вдали казался совершенно прозрачным: танатолог мог видеть сияющие блики внутри, своды палатки Хана, лестницы, даже натянутые ленты флажков и совсем крохотные, муравьиные детские фигурки, застывшие, будто листья в янтаре. – Это…       Он пытался подобрать нужных слов и не мог: удивительное сияние Многогранника становилось ярче, исходившие от него лучи переливались всеми цветами радуги. Это отдалённо напоминало и игры света в старинных витражах университетской библиотеки, и северное сияние, о котором некогда грезил его отец, и даже недолгую радугу, возникающую в ясные дни в главном городском фонтане. Но ни одно чудо не могло сравниться с этим.       Рукотворная Роза Стаматиных стала медленно меркнуть. Ещё пара мгновений, и Данковский обнаружил, что вновь видит вдали бумагу, а не стекло.       Он перевёл взгляд на Петра, и младший архитектор светло улыбнулся. – Я всё хотел показать тебе, что ты трудишься не зря. Наша башня… – Ничего не стоит без своих создателей, – тихо сказал Даниил и добавил, оглаживая ладонями острые скулы младшего архитектора, – кстати...я часто вижу такое.       Пётр непонимающе посмотрел на доктора, ожидая объяснений, но тот молча потянул его на себя, выдыхая тепло на тонкие губы.       И правда…не объяснять же, что каждый раз, когда в живых глазах Петра отражалось его чудо, они сияли для Даниила гораздо ярче Многогранника.