В одном маленьком степном городке...

      Действовать нужно было быстро и чётко, в соответствии с приказом генерала Пепла: вывезти живых, заражённых заблокировать в домах. Никаких исключений ни для кого. – Из Кожевенного всех вывели? – холодно поинтересовался капитан Лонгин у солдатика. Тот вытянулся по струнке: – Всех, кого могли, капитан. – Какие районы ещё остались? – Склады и Почка, капитан. – Сколько времени займёт эвакуация? – Ещё час, капитан. – Продолжайте. – Есть!       С Шурой, то есть, с генералом Блоком они так и не разговаривали после мятежа. Что было обсуждать? Знал же, точно знал, мотивы поступка, расстрелять мог на месте за измену, а вышло что? «Никто меня силой не удерживал, Данковский. Виновный ординарец, неверно истолковавший мой приказ, наказан, что же ещё вам? Лонгин всё это время полагал, что мне нездоровится, никого не пускал. Достойный офицер».       Слова старого друга всё ещё отзывались в ушах. Шура верно понял – не пытались его сделать мятежником и отступником, хотели от беды уберечь. Генералов в армии немного, а народный герой и вовсе один. Если артиллерия – боги войны, так он – божество верховное, а значит, пятнать честь его мундира никому не дозволено. Только ведь в случае чего и спасать будет некому. Будет, потому что…       Лонгин закашлялся, глядя на то, как новобранцы волокут прочь сопротивляющуюся женщину. Та надрывно кричала, ругалась, упираясь ногами в брусчатку. –У меня там дочь! Что вы делаете, проклятые, пустите, пустите!!! Твари бессердечные! Да есть ли у вас сердца под мундирами?! – У нас приказ. Приказы не обсуждаются. – Стиснув зубы, отвечал ей один из солдат.       Но она продолжала кричать, пока кто-то из идущих следом не ударил её прикладом по голове.       Капитан безразлично смотрел, как толпы понурых, изнурённых людей идут прочь, к станции, где их ожидала неизвестность. «Да разве же это спасение? Скольких поглотила эта болезнь? И мы-то кто? Спасатели? Санитары? Убийцы, а больше и думать нечего».       К Лонгину подбежал совсем молоденький посыльный – под маской светились напуганные глаза: – Капитан Анатолий Лонгин! Генерал Блок дал распоряжение явиться к нему немедленно! Но тот только покачал головой. – Ступай, рядовой. – Но ведь до выстрела… – Рядовой! До генерала Пепла – шагом марш! Вы слышали приказ? – Так точно! – Передай ему, – Лонгин достал из вещмешка старую книгу, что-то написал на первой странице и отдал посыльному, – лично в руки. Выполнять!       Мальчишка бросился бежать, а Лонгин побрёл вперёд, в опустевший город, в покинутую всеми Управу.       «Прости, Шура. Не вышло у меня быть с тобой до последней капли крови. Защитить тебя хотел. Защитил. А болезнь эта никого не щадит. Даже богов. Смотри ж ты, какая ирония».       Лонгин затворил за собой тяжёлые двери управы и улыбаясь, рухнул на груду пустых мешков. Болезнь медленно пожирала его изнутри, а перед глазами всё стоял разговор Блока и столичного хлыща..как бишь его…Данковского. – Я настаиваю на предательстве капитана Лонгина, генерал! Вы не в состоянии признать свою ошибку, или измену вашего подчинённого? – Я не вижу ни собственной ошибки, ни измены капитана. Офицер Лонгин – достойный человек, бакалавр. Он выполняет свою работу равно как и вы. И можете быть уверены – виновные в инциденте понесли наказание. Вернитесь к своей работе и больше не оскорбляйте моего лучшего офицера своими обвинениями.       Достойный человек…лучший офицер.       Лонгин зажмурился от боли, распирающей лёгкие и хрипло засмеялся. ***       Перед тем, как отдать приказ о разрушении города, Блок открыл переданную солдатом книгу. Старенькая, потрёпанная «Иллиада» - подарок на день рождения Тольке, взятый с материнского разрешения из её библиотеки. Любимая книга, их первые детские прозвища. И цитата умирающего Патрокла, которую юный Толька заучил наизусть. «Слово последнее молвлю, на сердце его сохраняй ты: Жизнь и тебе на земле остается не долгая; близко, Близко стоит пред тобою и Смерть и суровая Участь Пасть под рукой Ахиллеса…» – Артиллерия! По городу-на-Горхоне прямой наводкой из всех орудий – пли! В канонаде оружейных залпов никто не заметил, как Генерал Пепел снял фуражку и отдал честь.