В одном маленьком степном городке...

      Тонкая рука коснулась плеча и замерла там. Если бы он точно не знал, кому принадлежит столь чуткое прикосновение, то подумал бы, что это в кабинет залетела цикада и зачем-то уселась ему на рубашку. Но он знал.       Она просыпалась очень поздно. Позже, чем близнецы, утомлённые солнцем и пьяные не твирином, а морским воздухом, приходили в их общий дом и без сил, не раздеваясь, падали спать. Удивительно, что именно в момент её пробуждения он откладывал в сторону бумаги, убирал микроскоп и массировал виски, думая о короткой передышке.       В этом солнечном южном краю работалось на удивление легко, а дышалось ещё легче, и дело было вовсе не в отсутствии пряных степных ароматов: цепкие руки всемогущих властей не дотягивались до Бакалавра Данковского и его дерзких научных изысканий. Они, разумеется, всё ещё грозили расстрелом за дезертирство из Столицы, окончательным закрытием «Танатики» за бездействие в период эпидемии в безымянном городе, однако… не так просто запугать человека, пытающегося схватить саму Костлявую за плащ. И уж точно не стоит пытаться угрожать ему, шантажируя жизнями близких.       Хрупкая, будто прозрачная ладонь едва заметно сжала ткань рубашки. Он накрыл её своей, по привычке оглаживая костяшки, но не позволяя себе большего.       «Ева – моя женщина» – сказал Андрей в самом начале их знакомства. Позднее выяснилось, что он имел в виду источник вдохновения, поскольку разве такая, как она, может кому-то принадлежать? Разве её можно присвоить себе как, скажем, скальпель или перчатки? Привязать страстью, любовью, чувством вины?       Нет, нет. – Какие у тебя тёплые ладони, – нежный голос пощекотал тёмную прядь у уха, – а там ты даже в «Омуте» не снимал перчаток. – Здесь ведь гораздо теплее. – Вполголоса ответил он, зная, что сейчас она рассматривает оставшиеся на столе бумаги, – сегодня тебе не снилось ничего плохого?       Она покачала головой и выпрямилась, обнимая его за плечи. – Ты ведь был рядом. Я чувствовала твою ладонь, пока не заснула.       Он улыбнулся, продолжая наводить порядок в бумагах. – Ты только тогда и разжала пальцы. – Я задержала тебя?       В голосе Евы мелькнуло волнение и Даниил поспешил её успокоить: – Нет, Ева. Моё прошение о создании экспериментальной медицинской лаборатории будет рассматриваться городским советом через несколько дней. Сейчас я не занимаюсь новыми исследованиями, но совершенствую старые. Если на публичном слушании получится доказать, что «Танатика» – это не сборник мифологизированных гипотез, а наука с полезным практическим подходом, то… – То столица больше не сможет запугивать тебя! – руки на плечах сжались крепче, зашуршало нежное платье, – Ты продемонстрируешь им фибри..фибро… – Фибринолизированную кровь, верно. – Он было посмотрел на микроскоп, но ласковые пальцы предупреждающе опустились ниже, позволяя ему встать из-за стола. – Это наиболее перспективное…постой, ты смеёшься? – Ты совсем заработался, Даниил. – Она развернула его к себе и он невольно сощурил глаза.       Ева сияла, как утреннее солнце в этом прозрачном пеньюаре. Если в абсенте, как говаривали, жила зелёная фея, то в игристом вине вполне могла бы жить такая прелестница, как барышня Ян. Лёгкая, головокружительная, желанная и весёлая, как пузырьки на дне хрустального бокала.       «А ведь я уже рассказывал ей о переливании мёртвой крови. Кажется, дважды», – подумал бакалавр и молчаливо согласился с её невинной шпилькой. Она же, тряхнув светлыми волосами, вновь взяла его за руку и потянула прочь из кабинета, вниз по лестнице, мимо спальни близнецов, мимо маленькой кухни, совмещённой со столовой, прямиком в прихожую. – Но твои туфли, Ева…в кабинете остался мой платок…– Попытался возразить он.       Тщетно: девушка бесшумно отворила дверь и вытянула учёного на пустынную набережную. Вдали лениво шипело море, а от каменной мостовой тянуло долгим южным теплом, хранимым до самого рассвета.       В такой час даже здесь, в курортном городке, все уже спали. Никто не ходил купаться в море – всё-таки к концу подходил сентябрь, вода успела остыть. Только ночи всё ещё позволяли гулять в совсем лёгких одеждах, а днём и стояла почти что летняя жара.       «Смотри-ка, даже наш змей шкурку сбросил» – шутил про Даниила Андрей, единожды завидев, как тот возвращался из продуктовой лавки со свежими фруктами и хлебом. И впрямь, без плаща первое время было чертовски непривычно передвигаться по улицам. Теперь он иногда служил одеялом для Евы, если той думалось встретить рассвет и задремать в саду.       Перештопанный, отстиранный, он уже почти не пах кровью и порохом, степью и застарелой грязью, гибельной осенью и безнадёгой. Теперь постоянным ароматом плаща стало что-то цветочное, чайное…но так же пахла Ева.       Они шли по мостовой молча: она – легкомысленно рассматривая пейзаж, уже ставший привычным, он – любуясь ею.       Они прошли мимо домов и свернули к старому пирсу: здесь, Даниил уже знал, Ева будет идти медленно-медленно, вслушиваясь в скрип дерева под ногами, рассеянно глядя на брызги, неизменно попадающие на её золотое платье… когда одна из досок скрипнула под её ногой особенно опасно, он резко шагнул вперёд, обвивая рукой тонкую талию, готовый уберечь Еву от падения в воду. – Всё в порядке. – Она обернулась к нему, поднялась на цыпочки, прижалась лбом ко лбу, тепло посмотрела в глаза, – тебе больше не нужно бояться за меня. Ни за кого из нас, помнишь? – Да. – Он осторожно опустил руку, готовый отпустить её, но Ева сделала ещё маленький шаг вперёд. – Тогда не бойся больше.       Никто не видел, как они возвращались с пристани. С рассветом стало заметно холоднее, и от моря потянуло неприятным ветром, а галька успела остыть.       Он нёс её на руках, закутав в свою рубашку, не чувствуя утренней прохлады, слушая ровное дыхание у левого плеча и думал. Думал о том, что наконец-то понял, с чего стоит начать выступление на публичном слушании. ***       Люди в зале с интересом смотрели на человека, в чьих тёмных прядях проглядывалась ранняя седина. Докладчик же совершенно не обращал внимания на публику; он нашёл какую-то, как показалось всем, точку в зале и, откашлявшись, заговорил: – Танатика, уважаемые дамы и господа – это не наука о смерти, как могло бы вам показаться. Это наука, чьё развитие позволит каждому из нас прожить долгую и счастливую жизнь. В одиночестве…или рядом с теми, кого мы любим всем сердцем. А теперь перейдём к демонстрации.