В одном маленьком степном городке...

      «Ус-петь,ус-петь,ус-петь» – стучало молоточками в висках. Плащ за спиной трепетал, как драконьи крылья, кожисто хлопал на ветру, а неприятное больное тепло жгло плечо. Но это ничего, ничего, он ещё успеет перевязать его, это мелочь, бред, царапина, только бы успеть, успеть…       «Она пошла в собор» – сказали степные невесты. Её видели другие горожане, приметившие на улицах вспышку золота. Словно солнечный луч пробился в город сквозь бесконечный дождь. Словно им в лица расхохоталась кошка.       У собора было пустынно, чёрные облака иссекали брусчатку, будто хищные рыбы в поисках пищи – однажды он видел таких в городском аквариуме Столицы. Лишь бы успеть, лишь бы её не тронули, лишь бы она не… – Ева,– вместо всегдашего громкого и уверенного голоса из горла вырвался болезненный сип, пришлось опереться о колени локтями и прокашляться.       Золотистая тень мелькнула наверху. Он рванулся туда, прыгая через две ступени, лишь бы успеть, лишь бы…       Она балансировала на перилах и улыбалась ему светлой спокойной улыбкой. У самоубийц не бывает таких улыбок. Не бывает.       Но она улыбалась и собиралась совершить непоправимое. – Это всё для тебя, эн-Даниил. Это не страшно. Пожалуйста, не останавливай меня, ты всё поймёшь со временем. Она медленно развернулась – юбка взлетела как крылья бабочки. – Ева! – Данковский рванулся к ней, бросив саквояж, из плаща посыпались орехи, – Ради меня ты должна жить, а не умирать! Сейчас же остановись! Ева обернулась к нему вновь, протянула руки: – Но я не умру…Ты же знаешь – это не смерть.       Он не помнил, что было дальше. Мраморно-серое, золотое и алое вспыхнуло перед глазами, гулко бухнуло по затылку и всё стало липким, горячим… А потом почернело. ***       Было больно. Ему казалось, что ломота разливается из груди волнами кипятка, будто он превращается в горячий источник, будто степные травы обвивают руки и ноги, сковывают тело, тянут в землю, под землю, давят листвой на глаза. Он лежал и не мог пошевелить даже пальцами, не мог поднять век, чтобы найти глазами Еву, чтобы убедиться, что поймал её за руки, что спас, что успел. «Башня...братья…инквизитор…я должен встать, должен…лекарства…встать».       Мысли извивались хуже змеиной свадьбы, шипели, гремели, мешались и никак не складывались в ровную цепочку умозаключений.       Даниил не знал, сколько лежал вот так, пока страшная чернота вдруг не сменилась серым туманом. Потом из этой серости стали выплывать цветные пятна – какие-то сполохи, белёсые круги, искры-вспышки, похожие на снежинки. Странная абстракция подрагивала в такт глухой пульсации. Что это? Откуда? «Сердце,» – догадался Даниил, – «Это же моё сердце. Степняки говорили, что у меня его нет».        Ясная мысль прочертила разум, как молния в тёмном небе – вестник скорой бури. Для бакалавра возможность мыслить связно означала следующую вспышку. «Cogito ergo sum» – следующая мысль прорезала сознание.       Даниил открыл глаза и уставился в белый потолок. «Омут». Ну конечно же, это «Омут», должно быть его отнесли сюда после того, как он…что? Что? Ева…Ева! – Ева! – позвал он и не узнал собственный сиплый голос. Поворачивать голову всё ещё было больно, но где-то сбоку знакомо зашуршала её лёгкая юбка, а затем тихий голос успокоил мятущуюся душу: – Я здесь, эн-Даниил. – Ты жива. – Он попытался улыбнуться и не заметил, как в комнате раздался всхлип. – …жива. Ты успел вовремя. – Тогда почему ты плачешь, Ева? Я не могу повернуться. – Я не плачу. Ты долго…ты болел…не приходил в себя. Эпидемия уже закончилась…       Если бы он только мог, Даниил бы подскочил с постели, как ошпаренный. – Я заболел? Но как же город? Ева, как же Каины? Стаматины? Башня? Ведь вечером в собор должен был прибыть инквизитор! В город обещали направить санитарную армию, Сабуров обещал посадить Петра и Андрея, и Мария…Виктор…они…       Перед глазами вновь стало мернкуть и темнеть. Даниил слышал, как Ева плачет. Ему даже показалось, что она прикоснулась тёплой ладонью к его руке, прижалась губами ко лбу. Губы у неё были холодные. Неужели у него до сих пор жар? – Тебе нельзя переутомляться, Даниил. Когда тебе станет лучше, Андрей и Пётр придут тебя навестить. Пожалуйста, попробуй уснуть… – Но Ева, Ева! – он попытался пошевелить пальцами, поймать её ладонь, хотя бы ткань юбки, но даже это не получилось, и он сердито выругался, – чёрт! Что сталось с остальными? Ева, скажи мне! – Ты их спас. – Тихо и как-то безжизненно ответила она.       Он почувствовал сдавленный шёпот у самых губ: – Не тревожься больше. Ты спас их всех. Засыпай… ***       Исхудавшая, осунувшаяся Мария, закутавшись в шаль, наблюдала, как Ева плакала. Нет, не плакала – рыдала навзрыд, заходясь, давясь воздухом, прижимая к груди маленький орех. – Ты ведь знаешь, – В конце концов жёстко сказала она, разворачиваясь на каблуках, чтобы уходить, – это всё, что я могла сделать. Теперь дело за тобой. Именно ты должна будешь сказать ему правду.       Ева подняла на Алую Хозяйку заплаканные глаза: – А если он не сумеет её принять? Если окажется, что ореха было слишком мало для его души? Если он ничего не вспомнит?       Мария плотнее запахнула шаль на груди. – Он...долго молчал. Я думала, что ничего не вышло. Но если дух находит в себе силы вернуться, он возвращается полностью. Это ли не победа над смертью, которой он жаждал?       Она пожала плечами и удалилась из палатки Евы прочь, гордая и занятая строительством Утопии.       Смерть Бакалавра Данковского стала лучшим аргументом для Александра Блока, некогда лично знавшего столичного доктора и, вот же ирония, не успевшего увидеться с ним вновь.       Ева, баюкая на ладонях орех, легла на матрас. Ей бы хотелось исчезнуть, раствориться, но теперь она не имела на это права: ради Даниила она должна была жить. Жить, а не умирать, так он сказал. Сказал и бросился за ней, не раздумывая, и гулко упал, напряжённый-напряжённый, крепко прижавший её к себе, а после, после вдруг отпустивший…удивлённый. Взгляд у него так и остался удивлённым, а с уголка губы текло и текло красное, горячее, пока он не стал белым и холодным, как каменный пол собора. – Он жаждал не победы над смертью, – прошептала Ева, сворачиваясь в комочек и пряча орех в волнах собственных волос. – Я знаю, что в последние дни ты хотел покоя…хотел всех спасти. И у тебя получилось, эн-Даниил. Слышишь? Ты справился.       Ева закрыла глаза, стараясь уснуть. Артемий не нашёл у неё серьёзных повреждений, но посоветовал спать как можно больше – восстанавливать порванные нити нервов. Она провалилась в сон почти мгновенно. Только слёзы всё катились и катились по щекам из-под плотно сомкнутых век.