Ты портишь мне настроение

      — Знаешь, — на ладони воспламеняется кровавое пламя, подрагивая от каждого шага, — я всё думал расплавить твой лёд и сжечь дотла твою душу или же, — останавливаюсь в метре от резного стола из красного дерева и поднимаю взгляд, — переломать тебе хребет и закрыть в собственной клетке? Но вот незадача, папа, твоя душа умерла вместе с моей матерью, и я сломал твою хилую металлическую постройку, когда увидел в ней Вики.       Шар срывается с ладони и молнией впечатывается в угол спинки, воспламеняя дерево, отбрасывая яркие искры на плечо увернувшегося отца.       Удивленный голубой взгляд наливается морозной яростью, драконьи крылья раскрываются, застилая синим переливающимся полотном открывшийся вид на сад Сатаны. Лёгкий взмах руки — и я спиной впечатываюсь в стену, ломая крылья. Звериный рык рвётся из груди, и, окутывая каждую частичку тела огнём, я отталкиваюсь от стены; переполненный яростью, бросаюсь на отца.       Хруст дерева смешивается с хрустом костей. Крошась в щепки, переломанные рёбра от ударов Сатаны впиваются в органы, разрывая в ошмётки лёгкие, но мы продолжаем кружить по кабинету, круша мебель спинами, лицами и кулаками, когда кто-то из нас уворачивается от удара, переполненного агрессией.       Влетев ебалом в камин, я раскидываю горящие поленья, покрывая кабинет Короля Ада ярким пламенем. Кровь человека в моих венах не даёт полноценного превосходства над первым Дьяволом. Воссоздавая себя, поднимаясь с низов первых падших, Сатана возымел небывалую силу. Сын создателя всего сущего, ангел смерти и первый ступивший на выжженную землю, уготовленную специально для него, по совместительству мой отец — подстроил весь Ад под себя, сотворив из тюрьмы себе дом.       Удар, ещё один, уже не чувствую блядской боли и прожигающей ярости, только пульсирующее желание в мозге выплеснуть всё скопившееся дерьмо. Не слышу ни его приказов, ни звериного утробного рева Сатаны. Не слышу треск мебели или как журчит пламя, охватившее каменный замок. Крики и паника слуг, попытки отца призвать мой контроль. Только слабый, еле слышный гул, нарушающий душевную тишину истошным, надорванным криком Вики.       Ни единого целого места на теле. Как на моем, так и на его. Полное безразличие и только гнев в блядских отцовских глазах. Неожиданная хуйня даже для меня. И либо он поддается, либо я настолько обезумел от злости, что сейчас я определенно на равных с Владыкой Преисподней.       Взвыв от боли, налетев на остатки перевёрнутого стола, я поднимаюсь на ноги и вытаскиваю острый кусок деревяшки от ножки из плеча. Новый удар Сатаны, новая встреча спины со стеной оставила глубокую паутину трещин на сером холодном мраморе, а в прядях на затылке крошки смешались с кровью.       Стерев с губ кровь, переполненный ненавистью к тому, кто только и приносил в мою жизнь боль, я рывком наваливаюсь на отца, единственный раз раскрыв переломанные крылья. Звон битого стекла, мелкая крошка из осколков смешивается с кровью, теряясь алыми струями под разорванной одеждой. Сжимаю в захвате Дьявола, ломая его рёбра, вырывая из груди сдавленный хрип, мы стремительно падаем на землю.       Влажный хруст позвонков, бульканье черной крови из его рта. Потерянные лазурные глаза и переломанные в нескольких местах чешуйчатые крылья. Пошатываясь, откидываюсь в сторону и, перевернувшись на бок, упираюсь счесанными кулаками в землю, покрытую пеплом, поднимаюсь на четвереньки, сплевывая сгустки крови. Голова гудит, тело, расслабившись на несчастное мгновение, охватило судорогой, разнося по ноющими мышцам дрожь. Перед глазами всё плывёт, острые обломки костей впиваются в отбитые органы. Земля покрывается густой черной кровью, а я перевожу поплывший взгляд на отца.       Как прозаично, блять. Спиной к земле, в неестественной позе, раскинув руки по сторонам, Сатана устремил ледяной взгляд в багряное, сверкающее молниями небо. Это небо, как и кровавую луну он сотворил для неё. С переломанными крыльями и позвоночником он лежал в объятиях своей потерянной жизни и приобретенной боли, навсегда застрявшей в его мёртвом сердце. Возведённая статуя моей матери приняла в свои объятия Дьявола, укрывая разрушенным камнем. Красивое лицо, покрытое мраморной вуалью, которое я никогда больше не увижу, устремлено в сверкающий молниями небосвод.       Каждая частичка Ада и этого замка была выстроена для неё. Сад, созданный её руками — и это всё, что осталось мне от матери. Рубиновые глаза, смоляные волосы, винные крылья и её любимые чёрные каллы под распустившейся красными огоньками вишней в центре сада.       — Однажды ты сказал: никогда, никому не позволяй причинить боль своей любви, — отхаркиваю кровь, я выпрямляюсь, всё ещё стоя на коленях, — ты сказал это моим друзьям, отец, смотря прямо в мои глаза, потому что уже тогда ты замораживал во мне всё тепло, видя у меня её взгляд. Живое напоминание о твоей потерянной душе, — поднимаюсь на ноги и, пошатнувшись, медленно осматриваю фасад замка, охваченного огнём, перевожу взгляд на отца. — Я запоминаю, чему ты меня учишь, папа. И всё же, переломанный хребет, — усмехаюсь, а сам кривлюсь от боли, делая шаг прочь. — Жаль только в клетку тебя не засуну.       — Отныне, — сдавленный хрип, влажный кашель вперемешку с кровью, — держи её крепче, когда спишь, сын.

***

      — Люцифер, — испуганно, очень взволнованно, сонным голосом, а я улыбаюсь, поправляя сползший с острого плеча ворот пижамы.       Моя девочка поднимается на подушке, кидая сонный взгляд на спящую фею под боком, и поспешно переводит на меня.       — Тише, Непризнанная, — костяшками провожу по нежной щеке, и я ведь понимаю, что она меня не слышит, — со мной всё хорошо, — целую протянутую ко мне ладошку, вкладывая спокойствие в дрожащие руки Вики.       В её взгляде столько испуга, столько боли и беспокойства. Чертова Уокер. Сама за малым чуть не превратилась в живую льдышку, слушала голоса и постепенно сходила с ума, пока я, как идиот, бегал по всем небесам в поисках её. Сидел на блядском совете, когда она была прямо подо мной, кричала, замерзала и рвала на себе волосы от галлюцинации. Она исхудала. Ускоренное время превратило мою девочку в живой скелет, обтянутый бледной кожей. Плюсанём сюда гребаное заклинание, которое я не знаю, как снять. Я даже не ебу, что за заклинание наложил ублюдок на Непризнанную, что я даже поговорить с ней не могу.       Блядский отец и его ненависть к чувствам. Надеялся вылепить из меня бездушную куклу, чтобы было удобнее дергать за ниточки и управлять. И ведь сам когда-то любил. Безбожно, до невероятного сильно. Скольких он убил из-за мамы, скольких отправил в небытие, защищая её человеческую душу. Зачем было разглагольствовать на тему чувств, одновременно замораживая моё сердце.       Моя чёртова Непризнанная беспокоится не о себе. Без обиды, что я так поздно пришёл, только переполненная страхом осматривает уже зажившие раны и ссадины. Проводит пальчиками по каждому синяку, осматривая все повреждения, причитая в слезах себе под нос.       И я не знаю, что это, если не любовь, что мой блядский отец так ненавидит. Я не знаю, как назвать то, когда ни один из нас, в каком бы дерьме не оказался, не думает о себе. Не беспокоится и не волнуется, и что самое, блять, страшное — каждый из нас не страшится потерять свою жизнь ради другого.       Я был уверен, что Сатана убьёт меня, стоило только нанести первый удар. Убьёт в порыве гнева, стоило нанести второй, третий и каждый последующий. Но он же, блять, Сатана. Дьявол всех дьяволов, король Преисподней и Владыка Ада. Воплощение всех твоих самых страшных грехов и кошмаров. И он породил во мне ещё один страх.       Кинув предупреждение сквозь влажное бульканье крови из рта, первый дьявол породил во мне животных страх. Проснуться и не увидеть её.       Она уснула, уткнувшись носом мне в грудь, сжимая пальчиками рубашку до треска, спрятав лицо в волнистых прядях. Уснула, осмотрев полностью моё тело, пересчитав повреждения, окатив гневным шепотом и всеми проклятиями мира мою душу, потому что я долбоеб, который полез с кулаками на Владыку Ада. Непризнанная одарила меня целой тирадой, выебав весь мозг своим беспокойством, и это самое ахуенное, что я когда-либо слышал.       Ни одно её признание, выбивающее почву из-под ног, закручивающее вселенную в другую сторону. Ни одно её «люблю», пробуждающее блядских розовых бабочек в животе, ни одни мурашки от её прикосновений не сравнятся с яростным животным беспокойством за мою проклятую душу.       Она переворачивается на другой бок, прижимаясь ягодицами к паху, вызывая у меня усмешку. Я ведь знаю её наизусть. Вкус её губ, запах тела, каждую маленькую полосочку в небесных радужках. Знаю на ощупь мягкие алые пёрышки, которыми Непризнанная укрывает меня, пытаясь защитить. Её перья скорее ватное облако, чем щит, и я из последних сил держусь, чтобы не заржать, переполненный восхитительной благодарностью, что моя нежная готова меня спрятать от всего мира в алом мягком облаке. Её голос, как самое необходимое, как часть меня, преследующее день и ночь. Я знаю, что ей снится, когда она размеренно дышит и когда порой всхлипывает по ночам, и дёргается, обязательно ударив коленом. Ей снится её прежняя жизнь, и она улыбается сквозь сон до безумия нежной улыбкой, потому что там, в мире грёз, общается с отцом. Хмурит брови и порой болтает во сне, роняя слёзы на подушку, потому что ей снится мама. И подскакивает среди ночи, судорожно ловя губами воздух, нащупывая мою руку, потому что ей снится авария.       Я знаю, она до сих пор хочет найти того, кто её убил. Порешать его судьбу, потому что имеет на это право. А я хочу его поблагодарить. Искренне поблагодарить, потому что только из-за него у меня появился маленький любимый ангел с красными крыльями и чертовски сложным характером. Благодаря ублюдку я имею рядом с собой всё, что мне так необходимо в бесконечной жизни.       Я благодарен ему за смерть Непризнанной, но если узнаю, когда-нибудь отыщу блядского утырка, я, не раздумывая, вырву его сердце без возможности попасть на небеса, отправив его в самый Ад. И уже там буду осыпать благодарностями, таская по всем кругам Преисподней.       Потому что моя девочка должна была жить. Я бы нашел её, ведомый серебряным голосом, небесными глазами и радужным кольцом, подстраивающееся под её настроение. Я бы нашел её в любом случае, потому что, впервые взглянув в её глаза, я уже тогда сошел с ума. Нашел бы и остался. Даже если бы пришлось отказаться от Ада, от наследия и маминых глаз — я бы остался.       Остался бы целовать острые плечики, поглаживая нежную кожу, пока она сквозь сон ворчит и вырывается, потому что ей жарко. Остался бы наслаждаться её капризами, спорами и вечным недовольством. Проклинал бы все небеса за решение отказаться от всего, ради неё, но остался бы. Потому что без неё нет ничего.       Моя чертова маленькая Непризнанная, вездесущая, неугомонная и просто невыносимая. До ненормального родная, самая нужная.

***

Три дня спустя

      — Я нихера не понимаю, что ты говоришь, так что можешь просто молчать! — возмущаюсь, рассматривая морщинки серьёзности на лбу моего дьявола. — И поставь меня уже на пол. Я ослаблена, но передвигаться самостоятельно могу.       Фыркнул, определенно заматерился, потому что его недовольство отпечаталось крепкой хваткой на моей талии. Роняет на кровать, поглощая меня в пуховое одеяло, прижимаясь всем телом, и смотрит прямо в глаза, что-то строго вещая, только вот я нихуя не слышу. Ну как нихуя. Я слышу всё: шелест перьев, как его, так и своих, звуки Ада, шаги, всё вокруг, но только не его голос. Бархатный, ласкающий душу, такой родной и нужный. Очень нужный, до неприятного покалывания в пальцах, до нескончаемых слёз и страха, что я больше никогда его не услышу.       Я слышу его голос где-то в душе, неразборчивым гулом, странным полушепотом, не понимая ни слова. И, кажется, пора нам учить язык жестов, потому что три дня общаться только с маленьким демоненком, из её уст слышать его «прости» — до невероятного больно.       Его прощение я выучила наизусть. Он как мантру твердит его день и ночь, переполненный виной и страхом. Переполненный гневом и болью, и несмотря на мои возмущения, Люцифер продолжает просить прощения. Откармливает, укрывает крыльями, что-то шепчет в макушку и не отходит от меня ни на одну секунду. И я уверена, окутывает виноградным виски, только я нихрена не чувствую.       Совершенно ничего, и слова маленькой феи о том, что меня выключили в этом мире походят на правду. Я чувствую себя призраком. Имея возможность на жизнь, где не будет моего дьявола. Только прикосновения, только продолжительные влажные поцелуи и крепкие объятия. Его любовь, страх и вина.       Заберите к чёрту вину и верните мне возможность слышать его голос. Я умру без лёгкой хрипотцы и вселенской власти. Я не смогу без дрожащих ноток, когда он сдерживает свою ярость. Не смогу без нежного, очень милого и совершенно не свойственного ему «маленькая».       Сжимает не сильно в пальцах щёки, с недовольством разглядывает эмоции и наверняка с лёгкой злостью произносит мою фамилию, стирая дорожки слёз с моего лица. Я выплакала целое море за эти три дня, вытрепала свою и его душу, довела его своим страхом и гребанными эмоциями, которые я не умею контролировать. Потому что мне страшно.       До безумия страшно. И я знаю, что ему тоже страшно. Пусть он отчаянно это скрывает за привычной ухмылкой, пусть выпрямляет спину и гордо, непоколебимо продолжает смотреть вперёд, то, как Люцифер держит мою руку, то, как обнимает во сне с новой силой, и я знаю, он почти перестал спать — дьяволу страшно.       Возможно он и рассказал причину, только я так и не услышала, возможно он поделился переживаниями и мыслями о всём дерьме, что с нами происходит, и возможно произойдет ещё — я не слышала. Только внимательным взглядом вырывала обрывки фраз с вишнёвых губ.       За три дня тишины я научилась четко распознавать обращение ко мне, его извинения и короткие обещания.       «Я не позволю»       Шептал Люцифер, прижимая ближе, пока в багряной ночи я концентрировала всё внимание на том, как медленно он произносит каждое слово. Шепфа, мы даже успели поругаться. Я задала миллион вопросов, но так и осталась без ответов, потому что я не слышу.       На эмоциях, нервно расхаживая по комнате, я вылила на дьявола всё. Переживания и страх, предложение Сатаны и дерьмо, что происходило со мной в клетке из льда. Он слушал внимательно, не перебивая, а может и перебивал, я не ебу. Потому что я, блять, не слышу. Не чувствую. И всё, что мне остаётся — зарываться в винные перья и просто ждать, когда вся эта срань закончится.

***

      — Ты выяснил, что за заклинание?       — Нет, мам, не выяснил, — устало тру переносицу, продолжая концентрироваться на размеренном дыхании Вики за стеной, — отец не скажет.       — Конечно он теперь не скажет, милый, — злится, определенно и точно злится.       Нежно-голубые крылья раскрываются, заполоняя собой всю гостиную, и нервно складываются обратно. Мама расхаживает из угла в угол, прикусывая костяшки пальцев, даже не смотрит на меня.       Я всё утро провёл в блядской библиотеке, изучая заклинания, как старые, так и новые, и ни единого упоминания об отключении или сокрытии энергии. На свой страх и риск написал Берте, понимая, каких пиздюлей получу. И получил. Шепфа, когда эта женщина выходит из себя, всему Аду страшно. Что обо мне-то говорить?!       Стоило маме услышать, что Уокер побывала на обеде с Владыкой, а после просидела половину суток в особой камере… Если короче, то щеку до сих пор жжет от её маленькой ладошки, а в ушах звенит: «как ты мог это допустить?».       А фраза: «Ты должен был её защитить» и «я просила вас быть осторожными», — привели мою вину, прожигающую органы, на дно души, и теперь она воет там, не прекращая, разрывая к хуям мозг.       — Берта? — нежный, слегка перепуганный голос Вики, и я стремительно поднимаюсь.       Запахнув полы шелкового короткого халата, скрывая под белым атласом нагое тело, Непризнанная с недоверием осматривает дьяволицу. Взлохмаченные после сна волосы, чуть помятые алые щёчки и заспанные небесные глаза. Моя домашняя.       Мать заключает её в объятия, поглаживая по спине, и Вики снова плачет, пряча лицо в белые волосы дьяволицы.       Снова. Четвертый день Непризнанная проливает слёзы, переполненные страхом и отчаянием, выворачивая мою душу. И с тем, сколько она рыдает, весь ужас давно должен был скатиться по её щекам, но только я понимаю, что он не скоро пройдет.       — Иди ко мне, — на автомате, постоянно забывая, что Уокер меня не слышит, и всё же она опускает ладошку в мою протянутую руку и аккуратно садится под боком, поджимая колени, позволяя спрятать её под бордовым перьями.       — Я поговорю с Сатаной.       — Нет! — в момент полыхнул гнев и ещё один блядский страх. — Даже не думай. Отныне все, кто имеют хоть какое-то значение в моей жизни, не будут встречаться и общаться с Владыкой.       — Сын, — с нажимом переходит в наступление, подливая масла в мой личный огонь.       — Я чуть не потерял Непризнанную, — сжимаю в руках хрупкое тело Уокер, замечая, как она всматривается в движение наших губ, чтобы понять хоть слово, — ты прекрасно знаешь, что сделает отец, стоит тебе или ещё кому-то упомянуть её имя. Я не собираюсь дополнять интерьер его замка головами моих родных, — напряжение на лице матери, морщинки очертились, и я знаю это выражение, и что она сейчас чувствует, — и это моё последнее слово.       — И как, позволь узнать, ты снимешь заклинание с Вики? Что тебе дала твоя библиотека? — гнев — самая сильная черта моей семьи, и пусть Берта не родная мать, она с лёгкостью вписывается в наши пороки. — Пока ты будешь и дальше включать свою гордость, я буду разбирать то, что натворил Сатана и ты вместе с ним.       — Я сказал своё слово.       — Вот и разбирайся тогда с этим дерьмом сам, сын! — с психом поднимается и направляется к двери. — Ты в него влез, ты и расхлебывай! Только если я увижу, услышу, или узнаю, что из-за твоей упертости страдает моя дочь — я спрячу её так, что ни ты, ни Сатана не найдет! — и с этим словами она хлопает блядкой дверью.       Сука.       Устало откидываю голову на спинку, прижимая к себе Непризнанную. Тишина. Обволакивающая, завораживающая, такая размеренная и спокойная. Это чувствует мой ангел? Полнейшее спокойствие, в котором с каждой секундой зарождается страх.       Опустив голову мне на грудь, сложив ноги на коленях, мой маленький дьявол поглаживает ноготками пресс, перебирая через ткань каждый кубик. Такая нежная, пахнет моим гелем для душа, и я вдыхаю запах муската, спрятанный в светлых прядях её волос, оставляя продолжительный поцелуй на макушке.       Рядом с невыносимой мой гнев утихает и только реагирует на её выходки. Всё остальное, как в утреннем прохладном тумане, что стелится над хвойными лесами, цепляясь за острые кроны деревьев. Размеренно, спокойно, умиротворенно. Мозг работает в нормальном ритме, подкидывая новые идеи, успевая обдумывать каждую. Сердце бьётся в нужном ритме, и концентрация такая, что порой мне кажется, я слышу, как течет кровь по её венам.       Эмоции расходятся по уголкам и ждут свой выход. Никогда не чувствовал ничего подобного. Никогда не был так спокоен. С чистым разумом и душой.       — Что ты делаешь? — в изумлении вскидываю бровь, провожая взглядом каждое действие Непризнанной.       Настолько расслабился, что не заметил, как Уокер полностью перебралась ко мне на колени и теперь медленно расстегивает рубашку, вытаскивая пуговицу за пуговицей из тугих петель, опустив мои руки себе на бедра.       — Маленькая, — усмехаюсь, привлекая её внимание. — Уокер, тебе ещё рано, ты очень слаба, а так как у нас не было секса чёрт знает сколько, нежным я быть точно не смогу. Остановись.       Вики пропускает всё мимо ушей, продолжая освобождать от оков черной рубашки. Закусывая нижнюю губу, не поднимая взгляда, проводит ноготками по груди и вниз, а у меня в штанах уже полыхает.       — Остановись.       Сука. Каждый раз забываю, что она ни черта меня не слышит.       Ёрзает на члене, и я сквозь плотную ткань брюк чувствую, какая она мокрая. Уверен, вся гостиная заполнена медовым запахам красных пионов, и я по инерции вдыхаю, ощущая на кончике языка призрачную сладость её возбуждения.       Рывком притягиваю к себе и накрываю поцелуем карамельные губы. Из всех сил, из последнего контроля даю мысленное обещание быть нежным.       Она слаба, чертовски слаба и напугана. Еда плохо усваивается от пережитого стресса, и я не знаю сколько моя девочка ещё будет восстанавливаться. Когда перестанет дрожать и мёрзнуть. Когда она снова начнет улыбаться.       Впиваясь ноготками в плечи, Вики трётся о член, дразнит, доводит до беспамятства, одаривая безумием. Покусывая губы, царапая грудь, опускает ладошки и, чуть приподнявшись, расстегивает брюки, освобождая от тесноты белья. Размазывая обильно выступившую смазку пальчиками, моя дьяволица направляет член в себя и садится медленно, крышесносяще, сжимая стенками, пока я сжимаю пальцами её ягодицы.       Шепфа. Чувствовать её тепло, пульсацию изящного тела, как её возбуждение стекает по члену, теряясь в паху, острые ноготки на плечах, слышать сладкие приглушённые стоны и наслаждаться её чувствами — высшая степень блаженства.       С ней всегда так. На высшем уровне. И, кажется, выше и лучше уже некуда, но каждый раз Вики доказывает обратное. Будь-то секс или ужин, ссора или её капризы, её голос, тело и цветочная душа. Нет ничего лучше. Это выше всего сущего, выше небес. Выше моей жизни. Всей бесконечности.       — Люцифер, — раскатистым, чуть хриплым стоном, а я задыхаюсь каждый раз.       Перехватываю и опускаю её на диван прижимая к себе за талию. К черту контроль. К черту блядское сдерживание себя и своих чувств. Впиваюсь в её губы жадным поцелуем, потому что ни черта не могу ей насытиться. Ни на минуту свой жизни. Мне вечно её мало. Вики Уокер — мой наркотик, и я готов упиваться им до судорог и бесконечной эйфории, только бы сжимать её в своих руках, вкушать её наслаждение и стоны с лёгкой хрипотцой от нехватки воздуха.       Мне самому не хватает воздуха, и именно поэтому я в наглую выбиваю поцелуем кислород из лёгких моей девочки и возвращаю обратно, прикусывая губу. Жар её тела смешивается с моим, теряясь на мягком диване капельками пота. Стены отбивают шлепки покрытых испариной тел, в пространстве теряются её стоны, и я понимаю, она не слышит моих, но я продолжаю хрипло рычать ей на ухо, потому что я не в силах контролировать и сдерживать в своих руках блядскую безграничную вселенную, что готова взорваться и осыпать моё существование россыпью звёзд от каждого движения в Непризнанной.       Она вбирает меня, сжимая горячими влажными стенками, подмахивает бедрами, меняя угол, и я, блять, схожу с ума. Собирая губами вкус её шеи, я попросту не контролирую себя, не замечая, как оставляю на её коже фиолетовые отметины. И я зацеловываю их, слизывая пульсирующую слабую боль, и тут же оттягиваю зубами нежную кожу.       Наливная грудь будто создана для моих ладоней, и я покрываю её поцелуями, задерживаясь на сосках, обводя ареолы кончиком языка, наслаждаясь прерывистыми стонами Непризнанной. Оставляя молочные отпечатки своих пальцев на её талии, уверенный в том, что завтра проступят синяки, я возвращаюсь к её губам.       — Я люблю тебя.       Одновременно, не сговариваясь, будто мы и есть одно целое, эхо вселенной, одна самая яркая звезда во всей галактике.       Фееричное наслаждение на крыльях блядских бабочек. И они собираются в паху, ожидая приказа, от стройного тела моей дьяволицы. Ускоряю темп, вколачивая бедрами Вики в диван, потому что с ней не возможно по-другому. Никакого медленного темпа, чтобы успеть насладиться. Никогда не смогу ей насладиться.       Маленькая задерживает дыхание, цепляясь ногтями в лопатки до кровавых подтёков, замирает в моих руках, и только нарастающая, обжигающая пульсация.       Один толчок — бабочки напряглись вместе с Вики. Второй — глубже, отрывистее — уволакиваю в поцелуе, прижимая её ближе. Третий — пронзительный стон прямо в губы, бабочки разнесли феерию по всему телу, содрогая его мелкой судорогой, рассыпая в глазах звёзды.       Обессиленно валюсь на бок, чуть накрывая Вики своим телом, пропуская руку под талию, прижимая к себе дрожащее от наслаждения тело. Губами касаюсь её виска, вдыхая полной грудью.       — Моя восхитительная, — прикрываю веки, утопая в поистине райском блаженстве.       — Твоя омерзительная.